Чем хорош продуманный план? В первую очередь тем, что каждый знает отведённую ему роль. Отсюда проистекает и один из главнейших недостатков планирования: волей-неволей приходится полагаться на других. А у них и собственные приоритеты иметься могут, и так сразу не угадаешь — какие именно.

Нет, поначалу обошлось без неожиданностей. Климент уверенно проделал весь обратный путь к выезду со дворов на улицу, а там выбрался из-за руля и внимательнейшим образом изучил проезжую часть и окрестные дома, прежде чем вернуться в машину и направить ту к повороту, где замерли подбитый броневик и расстрелянный грузовик. Фар он не включал, но я и так разглядел валявшиеся на дороге тела и чёрные пятна крови. Под копотью на борту бронемашины просматривалась белая линия. Монархисты.

Климент шумно втянул в себя воздух и сотворил кинетический экран, затем направил автомобиль на тротуар в объезд затора и мертвецов. Мы неспешно вывернули за угол, и оператор немедленно отпустил педаль газа, оставив двигатель работать на холостом ходу.

— Что там? — спросил я, не дождался ответа и пригнулся, глянул в покрытое трещинами лобовое стекло.

На перекрёстке в паре кварталов от нас темнели баррикады, а вот людей разглядеть не удалось. Не получилось и понять, кто именно там обосновался: республиканцы или монархисты.

Аренский не ответил, и я переформулировал вопрос:

— Кто там?

— Ваши, — с непонятным выражением произнёс оператор, не спеша ничего предпринимать, затем потянулся к тумблеру, включил фары и сразу их погасил.

Я вжался в кресло в ожидании пулемётной очереди, а Климент вновь мигнул фарами, повторил эти манипуляции, после чего посигналил снова, только на сей раз светил уже чуть дольше. Тогда-то до меня и дошло, что он семафорит караульным!

Три коротких, три длинных, три коротких!

Три точки, три тире, три точки!

СОС!

Какое-то время сигнал бедствия оставался без ответа, и я уж было решил, что придётся ехать дальше на свой страх и риск, но потом с баррикады в нашу сторону посветили фонарём. Замигавшие в темноте отблески просматривались с нашей позиции предельно ясно, и я бы даже разобрал смысл послания, если б не приходилось отвлекаться на прокачку крови по жилам Леонтия Горского и фиксацию повреждённой пулей стенки желудочка.

Та ещё морока! Казалось бы — усилия прилагаю пустяковые, а уже понемногу уставать начал.

Климент же суть послания озвучивать не торопился, и я не выдержал, спросил:

— Ну что они?

— Приближаться медленно, оружие убрать, — сообщил в ответ оператор, а потом вдруг распахнул дверцу и выскользнул наружу. — Всё, дальше сам!

— Как так? — опешил я. — Ты чего?!

— Нет у меня доверия ни тебе, ни вашей братии. Не собираюсь попусту рисковать. Горскому я ничем не обязан, да и не помогу, если обмануть надумаешь. Но обманешь — тогда ходи да оглядывайся!

Привести аргументы в защиту первоначального плана я попросту не успел, поскольку поставленный на нейтральную передачу автомобиль вдруг дрогнул под кинетическим импульсом и покатил к баррикаде. Дорога здесь самую малость шла под уклон, и больших усилий Аренскому прилагать не пришлось: если уж и для меня подобный трюк провернуть труда не составило бы, что тогда об операторе его уровня говорить!

Вот только дистанционно управлять автомобилем не так-то и просто, нас повело в сторону, я в сердцах выругался и стал подруливать, уводя машину от столкновения со стеной дома. Сначала с поребрика соскочили левые колёса, затем правые, нас качнуло раз и другой, Горский захрипел, но у меня получилось удержать ситуацию под контролем, а дальше внешнее воздействие сошло на нет, и мы покатились уже исключительно по инерции, постепенно замедляясь и теряя скорость.

Бампер ткнулся в баррикаду не очень сильно, но и так меня едва не сбросило с диванчика, ещё и пациента от падения удерживать пришлось, не переставая обеспечивать ему при этом кровообращение. А попробуй сосредоточься, когда стволами в лицо тычут!

Ну да — набежали матросики, распахнули дверцы, наставили револьверы и винтовки.

— Водитель где?! — рявкнул мордоворот в чёрном бушлате с нашивками морского фельдфебеля.

— Ушёл, — ответил я, обеими руками прижимая к спине Горского свой сложенный в несколько раз шарф. — У меня тут раненый!

— Оружие?

— Нету!

Морские пехотинцы оттолкнули автомобиль от баррикады, один принялся вертеть баранку, другие навалились и закатили его в узкий проезд между баррикадой и стеной дома.

Вовремя! Где-то дальше по улице прогрохотала очередь, над нами пронеслись трассеры, захлопали в ответ винтовки, коротко протарахтел пулемёт. Засвистело, грохнуло, послышалось несколько сочных щелчков, но никого не зацепило, и машину благополучно закатили в арку.

— Кто такой? — потребовал объяснений всё тот же фельдфебель.

— Студент, — лаконично ответил я.

— А этот?

— Профессор.

— Документы есть?

— У меня — да, — подтвердил я. — Во внутреннем кармане пиджака. Достать?

Фельдфебель дал знак своим подчинённым страховать и наклонился вперёд.

— Не утруждайся, студент, сам гляну. — Он запустил руку в карман и выудил оттуда все бумаги разом. Потом отступил от машины и попросил: — Федя, подсвети!

Щёлкнул кремень, замигал огонёк зажигалки, зашелестели бумаги.

— С профессором что? — спросил фельдфебель.

— Пулю в спину схлопотал, когда через заслон монархистов прорывались.

— Так это вы нашумели?

— Мы.

Кто-то из морских пехотинцев присвистнул.

— Как прорвались-то?

— А студент-то не прост! — выдал вдруг фельдфебель, отступил от машины сам и дал знак увеличить дистанцию подчинённым. — Оператор!

Те уже было опустили винтовки, но сейчас вновь взяли меня на прицел.

— Вы это… полегче! — попросил я. — Если что, пароль: «поребрик»!

— Это вчерашний пароль!

— А кто б на той стороне сегодняшний сообщил?

— Тоже верно, — самую малость успокоился фельдфебель, сунул мои документы подчинённому и велел: — Мичману отнеси! — Затем предупредил: — А ты сиди и не дёргайся!

— И не собирался.

— Ну-ну!

Ждать долго не пришлось, уже пару минут спустя в арку со двора зашли двое в форме военного морского флота: первый — мичман, второй — поручик корпуса корабельных инженеров, оператор. Удерживаемый им потенциал я ощутил предельно чётко, а вот у него на мой счёт возникли определённые сомнения. Я уловил неуклюжее воздействие, будто прощупывать подобным образом коллег было для флотского инженера в новинку, и уж не знаю, сумел ли он пробиться через мои барьеры, но вот Горского распознал совершенно точно.

— Второй тоже оператор! — предупредил он сослуживцев.

— Интересно девки пляшут, — проворчал усатый мичман и потребовал: — Студент, голову подними!

Я выполнил распоряжение, в лицо посветили электрическим фонариком.

— Под приметы подходит, — заявил мичман.

— Похож, — согласился с ним поручик и выключил фонарик. — Тебя на Фонарном мосту ждут, студент! Не здесь!

У меня прямо от сердца отлегло, вот и не удержался, дал выход напряжению:

— Если туда ехать, то шофёра дайте!

— Поговори мне ещё тут! — нахмурился мичман, забрал у поручика фонарик и осветил автомобиль, осмотрел поклёванные пулями борта и нас на заднем диванчике, залитом кровью и усыпанном осколками битого стекла. — Вас кто сюда довёз? Деда ведь давно уже подранили, не ты за рулём был!

— У человека ещё дела там, вот и остался.

— Ну-ну, — неопределённо выдал мичман и спросил у поручика: — Второй точно ранен?

Уж не знаю, что именно уловил при попытке прощупать нас флотский инженер, но ответил он без малейших колебаний:

— Да, и очень серьёзно. — Потом уже не столь уверенно добавил: — Сильный оператор…

На улице рвануло, а следом от попадания артиллерийского снаряда дрогнуло здание, затем разгорелась ожесточённая перестрелка, захлопали из-за реки миномёты, но достаточно быстро всё стихло, и мичман бросил выглядывать из арки, вернулся к автомобилю.

— Полынь, доставь их в штаб, — распорядился он и вручил мои документы. — Сдай дежурному и возвращайся.

— На машине? — уточнил фельдфебель.

— Туда — на машине, обратно на своих двоих, — разъяснил приказ мичман. — И о патронах напомни, пусть пошевелятся. Исполняй!

Фельдфебель Полынь уселся за руль, на сидение рядом с ним забрался морской пехотинец, этот извернулся так, чтобы контролировать задний диванчик, ещё и револьвер в кобуру возвращать не стал. Мичман похлопал ладонью по крыше, и автомобиль начал сдавать из арки, потом развернулся и покатил от баррикады к мосту.

Вдогонку нам не стреляли, фельдфебель притопил педаль газа и переключил передачу, под рык движка повернул направо и погнал по набережной, не став переправляться на другую сторону канала. У соседнего дома ему пришлось сбросить скорость и прижаться к стене, чтобы пропустить тащившуюся во встречном направлении подводу с выкрашенными зелёной краской ящиками, а дальше разогнаться помещал расстрелянный грузовик.

Думал, нас доставят прямиком на Якорную площадь, но уже у следующего конторского на вид здания фельдфебель остановил автомобиль, а сам выбрался из-за руля и подошёл к двум курившим у крыльца караульным в штатском с красными нарукавными повязками и трёхлинейками. Один из них спешно заскочил внутрь, но не пробыл в доме и минуты, почти сразу вернулся обратно и указал на проезд во двор. Туда мы и заехали, припарковались рядом с армейским вездеходом.

Дальше фельдфебель вручил мои документы средних лет прапорщику, на подхвате у которого был унтер с парой рядовых, и во исполнение приказа мичмана отправился восвояси. Офицер подошёл и спросил:

— Фельдшера позвать? Тот ещё коновал, но швы наложить может.

— Нет, надо дать знать в комиссариат, чтобы оповестили Кучера из РИИФС!

Опасался услышать в ответ что-нибудь вроде «и без комиссариата разберёмся» или «ночь на дворе!», но вместо этого поручик кивнул.

— Оповестили уже. Едут.

После этого он прошёлся вокруг автомобиля и покачал головой, а мои бумаги не стал просматривать вовсе, сразу убрал их в офицерский планшет, ещё и не спросил ни о чём, как если бы получил приказ не совать нос в чужие дела.

Уже едут? Здорово! Замечательно просто!

Тут бы мне расслабиться, но надо кровь по жилам подопечного прогонять, его сердечной мышцей работая, да и непонятно, кто именно едет. Хорошо, если Альберта Павловича посреди ночи в республиканском комиссариате застать получилось, а ну как оперов за мной пришлют? Они в сказочку о раненом профессоре точно не поверят. И вроде бы одно дело делаем, но лично я куда спокойней себя чувствовал бы, возьми на себя все формальности куратор.

Неожиданно где-то неподалёку в бешеном темпе застучали пулемёты, потом и вовсе начали стрелять прямо над нашими головами, звякнуло о крышу автомобиля несколько отлетевших в эту сторону гильз. К отражению воздушного налёта присоединились зенитные орудия, стали рваться в небе снаряды, качнулась из-за близких разрывов авиабомб земля, задребезжали в рамах стёкла.

Мне показалось, будто различил рёв пронёсшихся над домами самолётов, а потом тяжко грохнуло — ещё и ещё! — но уже прилично дальше.

Унтер поковырялся мизинцем в ухе и зло процедил:

— Ох, добраться бы до летунов, отвести душу…

— Доберёмся ещё! — уверил его совсем молодой рядовой, стянул с головы ушанку и вытер ей лицо. — За всё сразу поквитаемся с этой контрой!

— Разговорчики! — шикнул на них прапорщик, поскольку как раз в этот момент по арке мазнули лучи автомобильных фар и во двор заехала легковушка.

Караульные приличия ради изобразили бдительность, но расслабились сразу, как только из машины выбрались молодой человек в кожаном плаще и подтянутый господин лет тридцати в опалённом и частично даже прожжённом пальто. Прапорщик вновь прибывших определённо узнал и скомандовал отбой, у меня тоже от сердца отлегло.

Прибыли Эдуард, уж не знаю, как его там по батюшке, и Альберт Павлович!

Они заговорили с прапорщиком, а из легковушки выбрались незнакомый оперативник с ППС и парнишка-оператор, чью неприятную физиономию с рябыми щеками я уже лицезрел день или два назад, но так и не понял — при комиссариате он состоит или при моём кураторе. Водитель тоже оставаться в салоне не стал, вылез из-за руля, закурил.

— Цел? — заглянул ко мне Альберт Павлович, который забрал у прапорщика мои документы, после чего предоставил разбираться с ним спутнику из республиканского комиссариата. — А это…

Лицо его вдруг неуловимым образом исказилось, разменяв свою обманчивую мягкость на безжизненность восковой маски.

— Что с ним? — хрипло выдохнул куратор. — Выкарабкается?!

— Пулевое ранение сердца, — пояснил я. — Жить будет. Наверное. Хирург нужен.

Альберт Павлович тихонько ругнулся и от расспросов воздержался, только уточнил:

— Образцы забрал?

— Забрал.

И удивительное дело — мой ответ куратора, такое впечатление, нисколько не успокоил. Вроде бы мелькнуло в глазах нечто похожее на облегчение, но мелькнуло и пропало. Явно совершенно другим мысли оказались заняты.

В выбитое боковое окошко посветили электрическим фонариком, луч остановился на осунувшемся лице Леонтия — морщинистом, бледном и покрытом испариной, отчасти даже неправильно-асимметричном. Выглядел старик натуральным покойником, но каким-то чудом Эдуард его узнал, не иначе успел поднять ориентировки на влиятельных монархистов.

— Да это же Горский! — охнул молодой человек. — Чтоб меня черти драли! Это Леонтий Горский!

— Он при смерти! — быстро произнёс Альберт Павлович. — Нужно незамедлительно доставить его в больницу!

Эдуард помотал головой.

— Никаких больниц! Едем в комиссариат!

— У старика пуля в сердце! — продолжил упорствовать куратор. — Если он отдаст богу душу, мы от него вообще ничего не узнаем!

— Вот именно! — набычился Эдуард. — Если он загнётся на операционном столе, нам это пользы не принесёт! А так есть все шансы его опросить!

— Это контрпродуктивно!

— Наоборот! — возразил ему риковец. — Оперативная обстановка меняется ежечасно и даже ежеминутно! Мы не можем позволить себе и секунды промедления! Это преступление против интересов республики!

Напряжение сгустилось до такой степени, что между собеседниками разве что искры проскакивать не начали, а мне пришлось целиком и полностью сосредоточиться на прокачке крови, иначе никак не получалось стабилизировать ставшее вдруг неровным сердцебиение пациента. Но справился кое-как, ещё и попытался подыграть куратору, заявив:

— Горский об оперативной обстановке ничего и не знает. Все эти дни он безвылазно в «Астории» сидел и с монархистами дел не вёл. Не отчитывались они перед ним!

Впустую!

— Разберёмся! — отрезал Эдуард.

— Когда разберётесь, уже поздно будет! — возразил Альберт Павлович. — Я настаиваю на немедленной госпитализации!

Эдуард только фыркнул.

— Можете настаивать на чём угодно! — резко бросил он в ответ. — Вы тут на общественных началах! Я бы даже сказал, на птичьих правах! Ясно?

Округлое лицо Альберта Павловича на миг закаменело, и я предельно ясно уловил, как всколыхнулся его потенциал, но куратор тут же взял себя в руки и совершенно спокойно произнёс:

— Я доведу вашу позицию до своего руководства!

Эдуард лишь ухмыльнулся.

— Имеете полное право! — выдал он и позвал водителя: — Толя! Давай сюда!

— Раз так — я умываю руки! — заявил Альберт Павлович, распахнул переднюю дверцу и уселся на пассажирское сидение.

Эдуард наклонился, заглянул в салон и спросил:

— А не хотите пересесть?

— Нет!

Риковец зло прищурился и кинул взгляд на задний диванчик, но свободного места там оставалось откровенно немного, зато хватало стеклянного крошева и только-только подсохших пятен крови. Эдуард хлопнул дверцей и отошёл к прапорщику.

— Карьерист! — с презрением произнёс Альберт Павлович и вдруг резко бросил: — Не нужно! Всё под контролем!

— Что? — не понял я.

Куратор в ответ лишь головой покачал.

Эдуард тем временем отошёл к служебному автомобилю, а сбегавший в дом прапорщик забрался в вездеход. Троица подчинённых присоединилась к нему, и унтер сразу начал проверять установленный на турели пулемёт.

Ого! Под охраной поедем!

— Это эскорт или конвой? — спросил я, но Альберт Павлович предпочёл промолчать.

Эдуард крикнул шофёру:

— Толя, давай следом!

Тот кивнул, смёл с водительского сиденья битое стекло и уместился за рулём, а паренёк-оператор растерянно оглянулся, но после отмашки Альберта Павловича присоединился к риковцам, нырнув в заднюю дверцу.

— В каком он состоянии? — уточнил куратор.

— В стабильно критичном, пожалуй, — без особой уверенности ответил я, поскольку случай был уникальным даже без всяких скидок на мой невеликий опыт. Тут и многомудрые профессора ответить бы затруднились. Особенно — многомудрые профессора.

— Сделай всё возможное, — потребовал куратор. — Он должен выжить!

Это замечание в корне расходилось с настроем Эдуарда, но я благоразумно промолчал.

Мы тронулись и вывернули со двора, тут и там продолжали постреливать пулемёты, в небо улетали росчерки трассеров, то и дело доносились отголоски взрывов, но я отмечал всё это лишь краем сознания, основное внимание уделяя поддержанию сердцебиения Горского. Даже с расспросами к Альберту Павловичу не приставал, хоть так и подмывало поинтересоваться новостями. Если в центральных кварталах республиканцы своих позиций не утратили и даже понемногу продвигались вперёд, то о положении дел в северо-восточных предместьях и на западном фронте оставалось лишь гадать.

Держимся или отступаем?

Наверное, я всё же рискнул бы отвлечься и справился об этом у куратора, но тот к разговорам определённо расположен не был — сидел прямой будто палка с неподвижностью восковой статуи.

Да оно и понятно! Мало того, что его прилюдно по носу щёлкнули, так ещё и прогнуться пришлось и не просто своими амбициями поступиться, а пойти на уступки в принципиальном вопросе. И дураку ясно, что Горского допросить не получится, просто Эдуард представит его захват результатом своей разработки.

И верно ведь — карьерист!

Вновь застрекотали пулемёты, понеслись в небо трассеры, подсветили низкие облака всполохи зенитных снарядов, и вроде бы я краем глаза даже промелькнувший над крышами домов крылатый силуэт разглядел за миг до того, как впереди грянул взрыв, и объятую пламенем головную машину выкинуло с набережной на лёд замёрзшего канала.

Вот дерьмо!

— Гони! Гони! Гони! — заорал в ухо шофёру враз очнувшийся Альберт Павлович. — Жми!

Да тот и сам не растерялся и утопил педаль газа, движок надсадно завыл, почудился запах раскалённого машинного масла, и автомобиль резко ускорился, а меня вдавило в спинку диванчика. Мы проскочили мимо пролома в ограждении набережной и понеслись дальше, следом мчал армейский вездеход. В небо били росчерки трассеров, низкие облака подсвечивали лучи прожекторов и разрывы снарядов, где-то в соседнем квартале рвались авиабомбы, фары выхватывали расстрелянные и сожжённые легковушки и грузовики, шофёр напряжённо пялился в затянутое трещинами лобовое стекло и крутил баранку.

— Налево! — скомандовал ему Альберт Павлович. — Уходи налево!

— В комиссариат по прямой! — отозвался дядька.

— Нам в больницу! У нас раненый!

Шофёр выругался, но на подъезде к очередной баррикаде заранее сбросил скорость, а потом повернул с набережной на мост через канал. Ушёл налево!

Сбоку мелькнул перегородивший проезд автобус с многочисленными дырами в бортах, у которого дежурили люди в военной форме и в штатском, мы проскочили мимо него и понеслись прочь, сзади гнал вездеход. В столице я нисколько не ориентировался, для меня весь дальнейший путь слился в бесконечное мельтешение многоэтажных домов с чёрными пятнами окон, широких проспектов и узких улочек, брошенных на обочинах машин и чуть реже — машин сожжённых, попадалась и подбитая бронетехника, но куда реже, нежели в кварталах, где шли столкновения с монархистами.

Альберт Павлович тоже, как оказалось, не представлял, куда нам ехать, с этим он насел на шофёра, на пару они перебрали несколько вариантов, сходу отбросили недостаточно престижные, излишне удалённые или расположенные на неподконтрольных республиканцам территориях и остановились на одной из клиник, до которой по столичным меркам ехать было не слишком далеко.

Несколько раз нас останавливали на блокпостах, но всякий раз отпускали без долгих проволочек и расспросов: и у Альберта Павловича какие-то бумаги на руках имелись, и армейское сопровождение свою роль играло. Разве что гнать шофёр не рисковал и выдерживал скоростной режим, дабы ни во что не влететь и не нарваться на неприятности в случае внезапного требования остановиться.

Время от времени Альберт Павлович оборачивался и справлялся о состоянии Горского, я отвечал немногословно, обычно бурчал что-то вроде:

— Без изменений!

Если поначалу не столь уж и сложное воздействие на сердечную мышцу особо не утомляло, то мало-помалу возникло ощущение, будто кусок мокрой глины в кулаке сжимаю, а та сквозь пальцы лезет, и каждый раз собирать комок становилось всё сложнее и сложнее. Устал просто до невозможности. Довести бы старика до больницы живым и сдать с рук на руки врачам, а там хоть трава не расти. Но нет — конечно же нет. Мне ещё хирургам во время операции ассистировать, а потом сердце запускать. Станет оно без моей помощи биться? Вопрос.

Впрочем, с этим вопросом я откровенно забежал вперёд. От больничного двора до операционной расстояние оказалось ничуть не меньше, нежели от столицы и до луны.

Если пост на въезде мы миновали без всякого труда, то дальше дело откровенно не заладилось. В городе шли ожесточённые бои, раненых развозили по всем лечебным заведениям, врачи и в особенности хирурги были загружены работой сверх всякой меры, палаты забили под завязку, пациентов укладывали рядами прямо в коридорах.

Лично я всё это воочию лицезрел во Всеблагом, а вот Альберт Павлович к подобной ситуации оказался совершенно не готов.

— Деньги у тебя? — спросил он, распахнув дверцу со своей стороны.

Я отнял правую руку от пропитавшегося кровью шарфа, которым зажимал пулевое отверстие в спине Горского, вытер ладонь о пальто и выудил из кармана пиджака сначала стопку пятидесятирублевых банкнот, а следом и две с сотенными.

Альберт Павлович надорвал банковскую упаковку первой пачки, вытянул две купюры и сунул их в нагрудный карман куртки шофёра.

— Свободен! — отпустил он его, распахивая дверцу. — Нас не жди, езжай с армейцами обратно.

Дядька ни упрямиться, ни возвращать деньги не стал, воспринял и приказ, и неожиданный приработок как должное. Альберт Павлович перекинулся парой слов с прапорщиком, тот по-уставному козырнул, а потом вездеход принял на борт нашего шофёра, развернулся и укатил прочь.

— Жди! — приказал мне куратор и взбежал на крыльцо, вот тогда и нашла коса на камень.

Нет, договорился о том, чтобы раненого занесли в приёмный покой, Альберт Павлович относительно быстро — всего-то четверть часа на это ушла, — а вот об операции на сердце его никто и слушать не захотел. Административный персонал лишь разводил руками, перехваченные в коридорах и найденные в ординаторских врачи, осунувшиеся и уставшие сверх всякой меры, округляли глаза и сразу шли в отказ, а к заведующему хирургическим отделением Альберт Павлович при всей своей пронырливости не сумел пробиться вовсе. Впрочем, место нам выделили преотличное — пусть и разместили на полу в коридоре, зато рядом с чугунным радиатором центрального отопления. Не удивлюсь, если всё решило небольшое подношение сестре-хозяйке или кому-нибудь в этом роде.

Я откинулся спиной на батарею, ощутил идущее от неё тепло и с несказанным облегчением перевёл дух, но совсем уж расслабиться не смог, продолжил гнать кровь по жилам старика.

Раз-два! Раз-два! Раз-два!

Сколько ещё придётся просидеть здесь и как долго смогу сохранять должную концентрацию, не хотелось даже думать, оставил всё на откуп куратору. Моё дело маленькое, а у него опыта куда как больше — договорится не с одним, так с другим, в любом случае на нужных людей выход найдёт. Вопрос только, как скоро.

Как ни странно, но с учётом всеобщего бардака и неразберихи, так уж много времени это не заняло. Понятия не имею, какие связи и аргументы задействовал Альберт Павлович, только примерно через час до нашего случая снизошли сразу и главврач, и заведующий хирургии. И не просто снизошли, выслушали и сразу заявили о невозможности ничего сделать, а едва ли не полноценный консилиум прямо в коридоре устроили, то и дело отмахиваясь от обращавшихся к ним по рабочим вопросам медиков.

— Нет! — в итоге заявил руководивший клиникой пожилой господин с седыми усами и кустистыми бакенбардами. — Я обещал Севастьяну Игоревичу войти в положение, но в этом случае медицина бессильна. Браться за подобную операцию с бухты-барахты, без обследований и даже не зная группы крови — преступная халатность! Вы же видите, что у нас творится!

— Да-да! — поддакнул главврачу заведующий отделением хирургии. — Мы спасаем жизни, а не гробим их!

— Вот и спасите его! — потребовал Альберт Павлович, но сразу сбавил тон. — Да просто наложите швы!

— Просто?! В этом нет ничего простого! Извините великодушно, но вы только впустую тратите наше время!

— Сейчас жизнь в нём поддерживает оператор. Если вы наложите швы, ситуации это никоим образом не ухудшит! Мой человек будет вам ассистировать и продолжит опекать пациента по завершении операции. Вы что же — в сверхэнергию не верите?

— Не имеет значения! — отмахнулся заведующий хирургии, чей белый халат пестрел свежими пятнами крови.

Главврач его поддержал.

— Делайте что хотите у себя в Новинске, а мы серьёзное медицинское заведение с классическим подходом к лечению пациентов!

Альберт Павлович явно через силу улыбнулся и зашёл с другой стороны.

— Послушайте, господа! Я не требую от вас чуда! Я даже вылечить пациента не прошу! Просто наложите швы! Остальное моя забота и мои проблемы. В случае неудачи никто не предъявит к вам никаких претензий. А вы при любом исходе окажете услугу Севастьяну Игоревичу. В нынешней ситуации лишним это отнюдь не будет, не так ли?

Медики явно уловили прозвучавший в голосе собеседника нажим, но одной только завуалированной угрозой дело не ограничилось, Альберт Павлович дополнительно задействовал два ничуть не менее весомых аргумента по десять тысяч рублей каждый.

Пусть не такая уж и великая сумма по меркам столичных медицинских светил, но без малого полугодовое жалование на дороге не валяется, а оказанная в нужное время услуга и вовсе бесценна. Деньги исчезли в карманах белых халатов, и дело не просто сдвинулось с мёртвой точки, всё оказалось решено в считанные минуты. Сразу нашлась незанятая операционная и свободная медицинская бригада, дефицитные препараты и нити. Горского погрузили на каталку и покатили по коридору, начав прямо на ходу срезать с него хирургическими ножницами одежду. Я едва поспевал за дюжими санитарами, бежал рядом и стискивал пальцами запястье старика, размеренным воздействием прогонял по его организму кровь и попутно контролировал пульс, больше не рискуя полагаться на одно только лишь своё ясновидение.

Впрочем, могли бы и не спешить — и операционная, и хирургическая бригада оказались свободными лишь условно. Пришлось в коридоре дожидаться, пока на армейских носилках вынесут прооперированного, закинут в автоклав хирургические инструменты и наскоро обработают всё раствором карболки. Особо чище после этого не стало — яркий свет подвешенной над столом люстры высвечивал решительно все пятна и бурые потёки.

За время ожидания интерн в заляпанном невесть чем медицинском халате сделал забор крови и чуть ли не вприпрыжку унёсся прочь с несколькими мензурками, а дальше Горского вкатили в операционную, меня же попытались не пустить, но главврач шикнул на подчинённых.

— Но он же… Он же… — начал запинаться молодой врач.

— Что — он? — вызверился руководитель медицинского учреждения. — В уличной одежде? Грязный? Руки не вымыл? Что?!

— Пусть хоть маску наденет!

Главврач только отмахнулся, а там и заведующий хирургии подошёл. Он взялся оперировать важного пациента самолично, поэтому сменил халат на свежий и спрятал волосы под медицинской шапочкой. Альберт Павлович последовал за всеми нами, и главврач страдальчески выдал:

— И вы туда же!

— Молча в уголке постою, — улыбнулся Альберт Павлович. — Мешать не буду.

— Нет, это решительно невозможно! — выдал главврач и в расстроенных чувствах удалился.

Тогда я стребовал у медиков табурет и сел рядом с операционным столом, продолжив держать Горского за руку и контролировать работу его сердца.

— Анестезия не нужна! — распорядился Альберт Павлович вопреки своему обещанию не раскрывать рта. — Это не обсуждается!

Заведующий хирургии наставил на непрошеного советника скальпель, но спорить не стал, ну а я закрыл глаза. Воочию наблюдать за ходом операции нисколько не хотелось, к тому же требовалось целиком и полностью сосредоточиться на ясновидении.

— Пулю достать? — спросил и этим вопросом вверг медиков в ступор.

И вновь руководство процессом взял на себя Альберт Павлович.

— Доставай! — распорядился он.

Я мысленно дотянулся до засевшего в спине пациента инородного предмета, воздействовал на него телекинезом и потянул. Рана обильно закровила, края пулевого отверстия разошлись и на подставленный поднос из нержавеющей стали со звоном вывалился кусочек упрятанного в медную оболочку свинца.

Распахнулась дверь, послышался скрип колёсиков и звон неплотно закреплённых в держателях стеклянных ёмкостей. Кто-то объявил:

— Третья группа!

— Начинайте переливание! — скомандовал заведующий хирургии и приступил к операции.

Я вполне мог сомлеть с непривычки, наблюдай за его манипуляциями воочию, но поскольку следил за происходящим опосредованно, всё казалось каким-то ненастоящим, и обошлось без дурноты. Но и так пришлось откровенно несладко. Помимо контроля сердцебиения для уменьшения кровотечения ещё и пережимал сосуды, и хоть Горский представлялся едва ли не идеальным пациентом, под конец я держался уже исключительно на одной только силе воли.

Но — продержался.

Ситуация изменилась самым кардинальным образом, когда хирурги уже накладывали последние стежки. Горский вдруг одномоментно превратился в непроницаемый для ясновидения объект, меня выдавило из него, я только и ощутил, как исказилось энергетическое поле, когда он дотянулся до сверхсилы и принялся наполнять внутренний потенциал. Пульс стал неровным, но очень скоро стабилизировался и окреп, и я отпустил запястье, с шумом перевёл дух и попытался встать с табурета только лишь затем, чтобы сразу плюхнуться обратно.

— В палату его! — скомандовал заведующий хирургии дрожащим от усталости голосом, но это он скомандовал чисто по привычке, поскольку поместили Горского ни в какую не в палату, а в тесную кладовку без окон, зато с койкой и без соседей.

Альберт Павлович прислушался к размеренному дыханию старика и вопросительно посмотрел на меня:

— Как он?

— Стабилен и в сознании.

Мой вердикт куратора нисколько не удивил.

— Но сердце заработало? — уточнил он.

Я изобразил неопределённое пожатие плечами.

— Кто знает? Он запросто может им сейчас в ручном режиме управлять. А как заснёт, так преставится.

От койки донёсся хриплый смешок, и Альберт Павлович вздрогнул даже, но не оглянулся, смерил меня пристальным взглядом:

— Сам ты как?

— Жить буду.

Я распахнул пиджак, дождался утвердительного кивка и быстро расстегнул патронташ, протянул его куратору. Тот шустро опоясался им, достал один из пузырьков, сосредоточил на нём своё внимание, и зеленоватое содержимое немедленно засветилось.

У меня голова самым натуральным образом шла кругом, да и на ногах едва держался, но я не утерпел и решил прояснить не дававший покоя момент. Когда куратор проверил остальные образцы, то указал ему на дверь:

— Выйдем? — А уже в коридоре спросил: — И какой смысл в подмене, если такая элементарная проверка подлог выявит?

— Это мы с тобой об этом знаем и только. Вдовец из Новинска никакой научной документации не забрал, вся информация хранилась у него в голове, — Альберт Павлович постучал себя пальцем по виску, — а его секретарша образцы и в глаза не видела. Обо всех замечательных свойствах этого штамма нашим зарубежным партнёрам известно исключительно с чужих слов, а людям свойственно преувеличивать собственные достижения. Не говоря уже о том, что долгое пребывание сверхбактерий вне зоны активного излучения Эпицентра вполне могло сказаться на их свойствах. Так что, как ни крути, без полноценных исследований не обойтись.

Альберт Павлович улыбнулся как-то совсем уж зло и проследовал за подошедшей медсестрой в кладовку. А потом к нам и вовсе заглянул главврач. Альберт Павлович уверил его, что всё прошло наилучшим образом, заодно попросил пристроить куда-нибудь молодого человека.

От усталости я даже не сразу сообразил, что речь идёт обо мне, а руководитель сего медицинского заведения, такое впечатление, вымотался ничуть не меньше, поскольку не нашёл ничего лучше, чем пригласить меня в свой кабинет, куда мы, разумеется, так и не попали. Просто не дошли.

К свите руководителя медицинского учреждения беспрестанно прибивались новые люди, кто-то что-то просил, кто-то что-то требовал, одни жаловались на других, третьи и вовсе непонятно чего хотели, и это импровизированное совещание почти сразу сбилось с курса и отправилось решать какие-то неотложные рабочие вопросы. Ну а я плестись следом очень быстро утомился и, как только углядел свободный подоконник, так него и взгромоздился, закрыл глаза.

Вымотался — просто сил никаких нет.

Задремал.

Очнулся среди ночи, когда меня деликатно и при этом весьма решительно потрясли за плечо. Я продрал глаза и воззрился на двух молодцеватых господ: армейского майора и типа в штатском, показавшегося невесть с чего смутно знакомым.

Именно он и спросил:

— Линь?

— Он самый, — подтвердил я, мотнув головой, и добавил: — Линь. Пётр Линь.

— Идём. Надо поговорить, — объявил майор с необычайной прямолинейностью.

Не могу сказать, будто у меня ещё окончательно не прояснилось в голове, просто решил потянуть время, вот и спросил:

— О чём же?

— Есть несколько вопросов о твоём пребывании в «Астории», — пояснил тип в штатском. — Альберт Павлович сказал, ты сможешь нам помочь.

Судя по выражению лица майора, он полагал такие пояснения совершенно излишними, но всё же не стал отпускать комментарии на сей счёт и лишь сделал приглашающий жест.

— Идём!

Я спрыгнул с подоконника и покачнулся, но сразу переборол головокружение и принялся лавировать между лежанками раненых, только двинулся при этом не в указанном направлении, а в противоположном.

— Нам не туда! — резко окрикнул меня майор.

— Господа! — устало вздохнул я, обернувшись. — Я вас первый раз в жизни вижу, уж позвольте не поверить на слово. Проверка много времени не займёт!

И не слушая возражений, я отправился на поиски куратора, но со своим последним утверждением угодил точнёхонько пальцем в небо: попасть в кладовку, куда поместили Горского, оказалось совсем не просто. Точнее — не получилось вовсе.

Усиление режима я отметил сразу, как только поднялся на третий этаж — прямо на лестничной клетке там расположились трое пехотинцев и вохровец с нашивками младшего сержанта. Они бы точно завернули меня обратно, если б не майор и его спутник. Караул мне препятствовать не стал, но вот у двери кладовки толпилась публика совсем иного полёта. Помимо двух операторов в синих шинелях ВОХР, ошивались там штаб-офицер этого же ведомства в майорском чине, бравый усатый каперанг, армейский подполковник и представительный господин в штатском. Наособицу стояли несколько обер-офицеров — не иначе ординарцы, — и если через них я прошёл беспрепятственно, то прорываться дальше не рискнул и рявкнул, опередив уже двинувшихся наперехват операторов:

— Альберт Палыч!

Сказать, будто ко мне разом оказалось приковано всеобщее внимание — не сказать ничего, но и плевать на самом деле. Да, пальто безбожно перепачкано, а пиджак и сорочка кровью залиты, ещё и лицо разбито, только не в том я состоянии и настроении, чтобы своего неподобающего вида смущаться.

Из кладовки выглянул Альберт Павлович, и я выпустил уже набранный в лёгкие для нового крика воздух, кивком указал на своих сопровождающих. Куратор тоже кивнул, только в отличие от меня утвердительно, и молча скрылся внутри.

Дверь он приоткрыл нешироко, но и так удалось разглядеть сидевшего на стуле у кровати Горского лобастого господина средних лет. Я узнал Севастьяна Баюна — большого человека в социалистической партии, — заодно вспомнил, при каких обстоятельствах видел вознамерившегося опросить меня типа в штатском. В прошлый раз он щеголял мундиром с нашивками высокого полицейского чина, а тут, выходит, переоделся. И правильно сделал, пожалуй. С полицией мы нынче не дружим.

Впрочем, забивать себе этим голову я не стал, развернулся и сказал:

— Ведите.

Опрашивать меня взялись не где-нибудь, а в кабинете главврача. Тот в любом случае пустовал, так что расположились со всем комфортом. И хоть секретарши в приёмной не оказалось, почти сразу какая-то замотанная медсестричка принесла мне стакан сладкого чая и пару вафель.

— Приступим! — объявил майор.

Он достал из планшета тетрадь и перьевую ручку, полицейский в штатском вооружился блокнотом и карандашом, а я делиться с ними угощением не стал, откусил кусок вафли, прожевал и запил чаем, после кивнул.

— Давайте!

Ну и приступили. Интересовало моих собеседников решительно всё: обстановка вокруг «Астории» и непосредственно в самой гостинице, численность и состав её обитателей, порядок несения ими караульной службы, настроения среди слушателей Общества изучения сверхэнергии и лица, эти настроения определяющие. Связи и характер сотрудничества с мятежниками, присутствие интервентов из добровольческого корпуса, наличие внутренних противоречий и причины их вызвавшие. А ещё — всё то, на что обратил внимание во время перемещения по занятым мятежниками кварталам.

Об оперативной обстановке преимущественно расспрашивал майор, полицейский в штатском перехватил инициативу, когда зашла речь о реакции Леонтия Горского на моё сообщение об опознании тел пропавших операторов. Я счёл, что Альберту Павловичу видней, поэтому рассказал обо всём без утайки. О вылазке в доходный дом, стычке с Ельским и захвате его иностранной сообщницы, последующем совещании в «Астории» и выезде с целью чьего-то экстренного потрошения.

— Знаешь, кого они собирались захватить? — уточнил полицейский.

— Нет. Меня в известность не поставили.

— Догадки, предположения?

Я покачал головой. И душой отнюдь не покривил, поскольку как ни ломал на этот счёт голову, ничего путного на ум не пришло. Оно и немудрено — слишком плохо в столичных реалиях разбираюсь, чтобы мало-мальски обоснованные догадки на сей счёт строить.

Майор порылся в планшете, ругнулся вполголоса и встал из-за стола:

— Сейчас вернусь, — предупредил он, покидая кабинет.

Чай к этому времени давно закончился, а от вафель остались лишь крошки, и я поднялся с диванчика, перешёл к висевшему на стене зеркалу. Увиденное не порадовало. В том, что костюму и сорочке место на помойке, отдавал себе отчёт и прежде, но вот касательно перебитого носа ещё питал какие-то иллюзии. Увы! Удар локтем пришёлся точно в переносицу и помимо отёка я заполучил пару замечательных синяков под глазами.

Ими бы прямо сейчас заняться, да только едва ли сумею сосуды в порядок привести, поскольку с концентрацией внимания полный швах, а одна лишь техника алхимической печи уже точно не поможет.

Впрочем, почему бы и нет? Хоть внутреннюю энергетику худо-бедно в порядок приведу, а то как-то совсем уж нехорошо на меня работа с Горским повлияла. Вроде и ответного воздействия не улавливал, но гармонию источника-девять теперь почти не ощущаю вовсе.

Сконцентрировать остатки потенциала в единый до предела уплотнённый сгусток получилось далеко не сразу, но справился и начал пережигать сверхсилу, а заодно стал избавляться от девиаций, пытаясь привести внутреннюю энергетику если и не к идеалу, то к некоему равновесному состоянию.

Полицейский в штатском пошелестел страницами блокнота и вдруг спросил:

— Пётр, а вы на какой ниве подвизаетесь, если не секрет?

— Студент я.

Ответ моего собеседника не удивил, но и не удовлетворил.

— И только? — уточнил он с нескрываемым сомнением.

— Ещё старшина ОНКОР. В охране института контракт отрабатываю.

— Ах вот оно что! — понимающе протянул полицейский. — А вот мне ещё немного непонятно, откуда взялись те материалы по опознанию тел…

Подобного вопроса я ждал изначально, поэтому спокойно сказал:

— Альберт Павлович предоставил.

— Но как-то же вы должны были объяснить их наличие монархистам?

Я кивнул.

— Должен был и объяснил. И, надо понимать, Альберт Павлович просил не касаться этой темы, так?

Вот в этом я был уверен на все сто — неспроста же майор ни о чём таком не спросил, да и полицейский вспомнил о столь существенном аспекте моего задания лишь сейчас. Тип в штатском улыбнулся, достал портсигар и предложил мне угощаться, а после отказа выудил папиросу и закурил. Так и дымил молча до самого возвращения майора, а тот сразу расстелил на столе карту города, пестревшую многочисленными отметками, и подозвал меня.

— Покажи, как вы ехали!

Я отыскал на карте «Асторию» и провёл пальцем от неё и вплоть до злополучного моста.

— А дальше? — уточнил полицейский. — Дальше куда?

— К императорским конюшням, — припомнил я и сдвинул палец вправо к строениям, опоясывавшим по периметру сразу несколько кварталов. — Это ведь они?

— Они, — подтвердил майор.

— Потом собирались переправиться через реку и миновать какой-то сквер. Больше ничего не знаю.

— Миновать сквер? — уточнил полицейский, деликатно отодвинул меня в сторону и присмотрелся к карте, повёл по ней карандашом, после чего резким движением очертил один из особняков. — Сто к одному, сюда ехали.

Майор присмотрелся к аккуратному кружочку и уточнил:

— И кто же там у нас квартирует?

— Айлийское посольство, разумеется. Или ещё остаются сомнения, кто именно заварил всю эту кашу?

Не знаю, как майору, а мне и в голову не пришло в этой версии усомниться. Все кусочки мозаики разом в единое целое сложились. Кузина Джейн и устранение операторов из охраны великого князя, связь эмигрантских кругов с разведкой Айлы и заблаговременное формирование добровольческого корпуса, интервенция и раскол в преподавательском составе Общества изучения сверхэнергии.

И что теперь? Спустим всё на тормозах, ограничившись дипломатическими нотами, или дадим зарвавшимся джентльменам по зубам?

И сможем ли дать? Вытянем ли войну сразу на нескольких фронтах?

А?