Утро мы с Василием Ивановичем начали с того, что дружно принялись ломать головы над «делом Дрожжевого завода», как сказал бы Шерлок Холмс.

— Выходит, что постановление действительно московское, — говорил Шарков, сосредоточенно листая «Справочник предприятий Наркомата пищевой промышленности», — то есть, поскольку его и впрямь вынесла эвакуационная комиссия в Москве, то ничего удивительного, что горисполком не в курсе. Предприятие не их подчинённости, решения принимаются даже не в главке — в центральном аппарате, в столице… — Он покачал головой, придвигая ко мне листок с фамилиями и телефонами. — Обзванивал я сегодня с самого утра вот этих товарищей, пока вы, Александр Сергеевич, третью установку со Ступиным начинали ладить. С половины восьмого трезвоню.

— А они на местах? — я помнил, что в войну властные органы, особенно московские наркоматы, приноравливаясь к режиму Сталина, работали часто допоздна, но и начинали не так рано.

— Представьте себе, Саша, на местах. Там такое творится… — он только рукой махнул. — Полстраны эвакуируем, сотни заводов на восток двинулись… В общем, постановление есть, номер передали телефонограммой, краткий перечень мероприятий — закрыть, законсервировать, критически важное вывезти по возможности.

— И всё?

— Всё. Не зря ж нам сказали, что люди частью призваны уже, частью в ополчении. Завод признали… эвакуируемым по третьей категории.

— Это что такое, Василий Иванович?

— Это как раз наш случай. Уезжает основной персонал, директор, главные специалисты, несколько десятков наиболее квалифицированных мастеров и технологов. Забирают то оборудование, что смогут. Разворачивают производство на новом месте, но — по возможности.

— А первая категория тогда что?

— Это весь завод вывозится, только стены остаются. Но у нас в Ленинграде такого нет, только вторая. Вторая — когда часть оборудования и специалистов уезжает, а часть остаётся работать на месте. Вот как «Большевик», к примеру. Часть уехала, а часть осталась, стволы тачает…

Это я знал. Отец никуда не уехал, отказался наотрез.

— Короче, мы — третья категория. Что ж, пойдёмте добывать новое постановление.

Шарков только рукой махнул огорчённо.

— Саша, я всю ночь не спал, думал. Это решение Москвы; тут не то, что Попков, тут и товарищ Жданов ничего сделать не сможет — ну, только если с товарищем Сталиным на прямом проводе обсудит.

— Если иного выхода не останется, — сказал я хладнокровно, — добьёмся, чтобы обсудил.

Шарков лишь невесело усмехнулся.

— Давайте, товарищ Саша, мы с вами о делах более реальных потолкуем.

— Давайте, — сказал я. — Ночью я тоже думал. И, мне кажется, придумал. Надо —

В дверь торопливо постучали — так, чтобы дать о себе знать, створка не была заперта, так, прикрыта наполовину.

— Доброе утро! — Лена, как всегда, появилась стремительно, влетела ураганом. — Василий Иванович, вы вчера просили…

Она осеклась, увидев наши лица.

— Что случилось?

— Вот, товарищ Крылова, — невесело усмехнулся Василий Иванович, — ищем способ развернуть московское постановление об эвакуации…

— Эвакуации чего?

Мы быстро ввели Ленку в курс дела.

— Так, — деловито сказала она, забирая листок. — Самого постановления нет, есть только номер и телефонограмма с кратким содержанием?

— А какая разница? — удивился Шарков.

— Очень большая, Василий Иванович. Если в главке приняли телефонограмму, значит, само постановление должно было следом прийти, спецсвязью. Поскольку содержание его в основном известно, исполнителям могли рассылки не делать, сразу в канцелярию отправили… — она наморщила лоб, и голос её звучал всё тише, она словно размышляла вслух. — Тогда… тогда…

— Товарищ Елена, простите, зачем нам это всё?

— Затем, Василий Иванович, что в полном тексте должны быть не только указания, что вывезти, но и что делать с оставшимся.

— Так известно что — «законсервировать»!

— «Законсервировать» можно по-разному, — не без важности пояснила Ленка. — Можно завод вообще ликвидировать, юридически. Расчётные счета закрыть, людей уволить с выходным пособием; площадку и здания снять с баланса. А можно оставить предприятие на балансе Наркомата, просто остановив производство, а счета заморозив. Тогда за него по-прежнему Наркомат и отвечает. Вот это нам и нужно выяснить…

— Выяснить… — медленно повторил я. — Кажется, получиться может ещё лучше.

— Лучше? Саша, это как?

— Очень просто, — курс «политэкономия развитого социализма», выручал сейчас «чисто конкретно в натуре», как сказали бы в жуткие девяностые. — Если Наркомат завод с баланса не снял, придётся и впрямь на товарища Жданова выходить; Ленк, ты ему руку жала? — вот и отлично. А вот если завод с баланса и в самом деле снят…

— Тогда завод, по сути, ничей, — подхватила Ленка. — Саш, ты прав!..

В кабинете на секунду стало совсем тихо.

— Как это — завод и ничей? — удивился Василий Иванович.

— В том смысле, что хозяин у него есть, государство. А вот предприятия уже может не быть. Если директор эвакуирован, штат распущен, счета закрыты, производственного плана нет…

— А кто тогда сторожу жалованье платит?

— Главк, — уверенно сказал я. — И то, что там остался один сторож, как раз и говорит, что с баланса завод сняли — единым махом.

— Так, — сказал Шарков. — И где всё это выяснять?

— Не в Главке, — уверенно ответила Ленка. — Потому что Главк исполняет. А такие вопросы решают те, кто имущество принимает или передаёт…

— Если завод действительно законсервировали по всем правилам, и с баланса сняли, в Ленгорисполком должна была прийти хотя бы копия акта или уведомление. Не обязательно в промышленный отдел…

— Да! — выпалила Ленка. — Может, в финансовый, может, в отдел местной промышленности, может, вообще в сектор учёта государственного имущества

Она говорила всё быстрее, уже мысленно перебирая возможные инстанции.

— Но начать всё равно надо с исполкома, — задумчиво сказал Шарков. — Дело осталось за малым — туда попасть.

— Попадём, — сказал я. — Попадём, а там уже ясно, что делать.

— Хорошо, что вам, Саша, всё ясно. Мне вот, например, не совсем. Я инженер, а не хозяйственник — так, по нужде лишь…

— Мы с вами, Василий Иванович, туда отправимся с отчётом по дрожжевым установкам, — сказал я. Это было то, что я надумал вчерашним вечером.

— Зачем им наш отчёт? Его никто и не запрашивал…

— Нет-нет, Саша прав! — зачастила Лена. — Исполком принял решение, значит, за его исполнение кто-то отвечает. Если исполнение оказалось невозможным из-за другого постановления, этот кто-то обязан знать почему. Не мы будем просить, чтобы нас приняли. Это они должны объяснить, как собственное решение собираются выполнять.

Шарков медленно снял очки.

— Товарищ Крылова, вам на юриста учиться надо было, а не на биолога.

Она рассмеялась.

— Нет. Просто секретарём комитета быстро научишься. Все думают, что главное — собрание провести. А это не так; главное — понять, кому потом отвечать, если решение не выполнено.

— Значит, Смольный, — Шарков поднялся из-за стола. — Но пропуск всё равно нужен.

— Это уже моя забота, — сказала Лена, потянувшись к телефону.

Она уже крутила диск аппарата, одной рукой придерживая блокнот; и я невольно поймал себя на том, что смотрю на неё.

Нет, не так; не просто «я смотрю»; смотрели двое.

Юноша девятнадцати лет видел то же, что и всегда — как она, слегка прикусив губу, ждёт ответа в трубке, как нетерпеливо барабанит пальцами по столу, как привычным движением поправляет выбившуюся прядь. Задорные глаза, чуть вздёрнутый нос, быстрые движения, привычка говорить сразу с двумя людьми одновременно и улыбаться так, словно всё на свете непременно получится. Он вообще не понимал, как можно смотреть на Ленку и замечать кого-то ещё.

Или что-то.

А я… я прожил слишком долгую жизнь, и давно уже научился смотреть не только в глаза.

На Ленке было то же самое платье, что и вчера. Нарядное, не повседневное, в таком не бегают с утра по институтским делам. Можно надеть такое один раз, но два дня подряд?..

Маленькие золотые часики на тонком ремешке; раньше я их на Ленкиной руке не видел.

Волосы расчёсаны, однако видно, что причёску приводили в порядок второпях, слишком часто приходилось её поправлять.

И ещё… совсем лёгкий запах духов.

Духи Ленка вообще на работу не носила.

Молодой Саша ничего этого видел и не замечал; он смотрел на Ленку совершенно другими глазами.

Но именно он первым почувствовал — что-то изменилось.

Без всяких доказательств, без единой мысли — просто сердцем. Так иногда бывает: разум ещё ничего не понял, а внутри уже болезненно вибрирует неведомая струна.

Хотя, казалось бы, с чего?.. Нет, конечно, была у него — у нас — то странное свидание, когда она сама вдруг позвала в кино, а потом я провожал её домой. Был её испуг и поспешный уход, более похожий на бегство; и после этого мы старательно делали вид, что ничего этого не было.

Но оставалась надежда. Не у меня — у живущей, несмотря ни на что, в глубине моего сознания памяти молодого Саши Шереметьева, который, быть может, и впрямь не пережил той странной болезни, что открыла ворота моей душе.

А теперь этой надежды не оставалось, хотя сам Саша это ещё и не понял.

И я ощутил его боль. Я не дал ей подняться, не дал овладеть собой — но ощутил.

Ленка вдруг перестала накручивать диск, резко повернулась ко мне.

— Ты чего так на меня смотришь? — подозрительно осведомилась она.

— Как я на тебя смотрю? Обычно смотрю, как всегда.

— Нет, не «как всегда», — и она взглянула исподлобья. — Неправильно смотришь!

— Телефон крути, — сказал я. — Пропуск обещала? Вот и крути. А я тогда на Василия Ивановича смотреть стану.

Шарков рассмеялся.

А Ленка вдруг покраснела, втянула голову в плечи; и взглянула на меня она как-то… виновато, что ли?

— Звони, звони, — повторил я. — Нам пропуск нужен.

Через полтора часа мы уже поднимались по широкой лестнице Смольного, предъявив на проходной свежевыписанный пропуск с несколькими размашистыми подписями и круглой синей печатью. Не знаю, кому именно в конце концов дозвонилась Лена, но телефонная её дипломатия крушила бюрократические барьеры, словно советская артиллерия доты на линии Маннергейма.

В аппарате исполкома пришлось подряд обойти несколько отделов, пока в конце концов мы не оказались в отделе «местной промышленности».

Приёмная — несколько столов, пишущие машинки, телефоны, шкафы, забитые пухлыми папками. За открытым окном гудел город; где-то далеко протяжно завыла сирена, но никто даже головы не поднял. Женщина за ближайшим столом продолжала печатать, лишь на мгновение задержав пальцы на клавишах.

— Вам к кому, товарищи?

Шарков положил на стол папку.

— Заместитель директора Всесоюзного института гидролиза Шарков. По вопросу выполнения решения исполкома о производстве пищевых дрожжей.

— Пропуска ваши, — потребовала она. Изучила, занесла номера в журнал и только после этого удостоила нас утомлённым взглядом.

— На приём записаны?

— Нет. Вопрос срочный. Кто в отделе конкретно отвечает за —

— Муся! — крикнула секретарша, бесцеремонно прервав Шаркова. — Кто у нас по дрожжевому делу?.. Не помнишь?

— Илья Ильич! — отозвались откуда-то из лабиринта шкафов.

— Тогда изложите ваше дело, — секретарша положила перед собой чистый лист. — Только коротко, товарищ.

Я шагнул вперёд.

— Решением исполкома нам поручено организовать опытное производство пищевых дрожжей. Работы были начаты. Однако при исполнении выяснилось, что городской дрожжевой завод законсервирован постановлением Наркомата. Нам необходимо установить нынешнюю ведомственную принадлежность данного предприятия, чтобы понимать, какое решение мы обязаны исполнять.

Девушка перестала писать.

— Так в чём вопрос ваш? — повторила она уже настойчивее. — Это вы мне обстоятельства описываете. А вопрос сам?

Помни, что у бюрократии свои правила, сказал я себе. Улыбнулся девушке как можно приветливее и ответил:

— Вопрос сам в том, чтобы как можно полнее и быстрее исполнить постановление Ленгорисполкома и личные указания товарища Попкова. У нас нет решения Наркомата, мы лишь видим его последствия. То есть прежде всего надо получить то постановление, согласно которому завод был закрыт.

— Так это не к нам, это в главк! — быстро выпалила моя собеседница.

— Нет, — я улыбнулся ещё шире и добился того, что она тоже улыбнулась в ответ. — Главк получил телефонограмму. А здесь, в исполкоме, должен быть оригинал постановления или хотя бы копия. Иначе, товарищ, это полная анархия!..

Она несколько секунд молчала.

— Подождите, — и вместе с исписанным листом исчезла за одной из дверей.

Минут через пять нас пригласили.

Тот самый Илья Ильич оказался мужчиной лет пятидесяти с усталым лицом человека, с утра успевшего подписать добрую сотню бумаг.

Он выслушал нас внимательно, несколько раз перелистал документы, остановился на копии решения исполкома.

— Так… постановления Наркомата, значит, у вас не имеется?

— Нет, Илья Ильич. Главк ссылается только на номер телефонограммы.

Инструктор задумчиво чертил в блокноте какие-то закорючки.

— Телефонограмма… эвакуация… центральный аппарат…

Мы с Василием Ивановичем почтительно молчали. Это была высшая бюрократическая магия.

— Людочка! — Илья Ильич снял трубку. — Поднимите архив входящих… нет, не директив, уведомления главков… да, по московскому подчинению… Дрожжевой завод смотрите… Входящий номер такой-то… нет, кем исполнено неизвестно. Нет, кем подписано тоже…

Он положил трубку.

— Если оно поступало в исполком, найдём. Если нет… будем думать дальше.