Я вышел из здания Лесотехнической академии. Обширный парк вокруг спокойно шумел, деревья зеленели, зенитная батарея осталась далеко справа — а я шёл к Политехнической улице, к станции Кушелевка.

Сейчас, в этой новой жизни я здесь никогда ещё не бывал. Центр города оставался привычен, он мало изменился, слава Богу — не рушили тут всё подряд, как в Москве. А вот окраины, тут всё стало иначе…

На Политехнической я узнал только здание геофиз обсерватории — а вокруг теснились совершенно деревенские домишки. Надо было сесть на трамвай и ехать на работу, но…

Я остановился. Политехническая улица, чуть дальше на север — площадь Мужества; сейчас, в 1941-ом, она ещё никак не называется, разве что в разговорах — Муринской.

А ещё дальше — моя альма матер, мой Политех…

И ноги сами понесли меня на противоположную сторону улицы — ибо к остановке как раз подходил трамвай, «девятка».

Почти пустой в это время дня; кондукторша строго на меня воззрилась, мол, молодой парень, что это он сейчас тут делает? Тунеядствует?

Вид у кондукторши был слово у Бабы-Яги, что с пристрастием допрашивает Иванушку — «дела пытаешь, али от дела лытаешь?»

И я сейчас как раз «лытал» от дела.

…Мы миновали хлебозавод; старые трёх-четырёхэтажные дома в устье 2-го Муринского и Старопарголовского проспектов; по левую руку начинался лесок, где уже стояло памятное даже и мне старый корпус Физико-технического института; а вот и знакомые до слёз серые классические стены — мой Политех!..

— Кольцо, граждане! Трамвай дальше не идёт! — неласково предупредила кондукторша.

Я вылез.

Да, ничего знакомого. Вокруг почти что лес густой, булыжная мостовая, фанерная будочка — да привычная ограда, что тянется вдоль парка.

Ничего нет. Ни станции метро, ни огромных новых зданий, только деревья шумят.

А главное здание Политеха — всё то же. Такое же, как я его помню.

И я невольно шагнул вперёд, мимо сердитой кондукторши, мимо будочки, мимо столба с табличками маршрутов, мимо, мимо — мимо лет, пространств и расстояний, туда, в восьмидесятые, когда я, юный, восторженный и наивный, впервые переступил этот порог.

Нет станции метро, но между корпусами вглубь институтской территории тянется всё та же дорожка, которой я ходил каждое утро осенью, зимою и весной, ну, кроме воскресений.

Здесь, в коридоре, на короткой переменке между лекциями, я наконец набрался храбрости, чтобы подойти к ней.

Руки мои меж тем уже открыли тяжёлую дверь, что вела в главное здание — лестница наверх, к аудиториям; лестница вниз, в подвал — где все и всяческие клубы с секциями вывешивали свои доски объявлений, где собирались туристы, «лесные, водны и горные», словно эльфы из сказок; где менялись снаряжением, искали соратников, организовывали «выходы» и «выезды»…

И я вдруг поймал себя на том, что негромко напеваю себе под нос ту самую «Бригантину», что мы пели хором — и которую начали петь ещё до войны.

Надоело говорить и спорить,

И любить усталые глаза,

Во флибустьерском дальнем синем море

Бригантина поднимает паруса…' [1]

У неё был красивый, сильный и низкий голос, и она отлично играла на гитаре. И мы замирали, сидя у костра, слушая, как она поёт — а я мог только мечтать, чтобы подойти и заговорить.

Ничего ещё нет, и дома её на углу Художников и Просвещения, дома, где ты поджидал её в подъезде, чтобы вместе пойти на занятия…

…Подвал Политеха — длиннейший коридор, протянувшийся через всё здание — был пуст. Я остановился перед участком стены — память не подводила, именно здесь висел стенд секции горного туризма, увешанный записками и записочками, на вырванных листках в клеточку…

Сейчас её ещё нет, она появится много, много позже…

Я повернулся и пошёл назад.

Прошлое не воротишь, и ту юность не проживёшь опять. И девушка, от которой ты не мог отвести глаз на занятиях (вместо того, чтобы писать конспект лекции) так и уйдёт в свою собственную жизнь, лишь улыбнувшись в ответ на робкие твои ухаживания.

'Вот и закончился круг,

Помни, надейся, скучай —

Снежные флаги разлук

Вывесил старый Домбай…' [2]

Но не думай о прошлом, его нет — а ты есть, совсем иной, чем тогда.

Иди обратно и не вспоминай своё настоящее имя. Оно умерло, там, в далёком будущем, что ещё не настало и долго ещё не настанет. Ты — Александр Шереметьев, и прожить должен так, чтобы всё это имело бы смысл.

Я вышел к остановке трамвая, почти ничего не видя вокруг.

'Как пела она, и вздымался огонь, и дружба была горяча,

И ты ведь не знал, и знать не хотел, тепла от другого плеча,

И виделось так, что путь прям и широк, от ветра не прячь глаза —

Но сдвинулись тучи, кривая тропа, и звёзды закрыла слеза…'

Довольно, хватит!

Сколько у тебя установок ещё не запущено, товарищ Шереметьев?

У кого немцы на Луге и оборона вот-вот будет прорвана?

Отставить лирику.

Когда я вернулся в институт и заглянул к Шаркову, Василий Иванович стоял у окна с телефонной трубкой в руке.

— Да поймите же вы, — говорил он с неожиданным для меня раздражением. — Не интересует меня этот ваш квартальный отчёт. Меня интересует, работает завод или нет…

Он замолчал, слушая ответ.

— Понятно… Спасибо… Нет, товарищ директор, не вообще когда-нибудь, а сейчас. Да понимаю я, что завод занят… Нет, опытная установка — тоже производство… Жду ответа официальной телефонограммой. А если нет — перенесём вопрос на заседание горисполкома. Вы этого хотите? Нет?.. Вот я тоже так думаю. Да, я понял. Жду. До свидания… — Шарков устало снял очки, потёр переносицу и только после этого заметил меня… — Вернулись, Александр Сергеевич?.. Ну, что там творится?

Я сел напротив.

— Строят, Василий Иванович. Строят активно, этого не отнимешь. Стараются.

Он едва заметно кивнул.

— Я так и думал. А дальше?

— А вот дальше хуже — монтаж идёт, всё аккуратно, по всем правилам. Но дрожжей там скоро не будет.

— Ничуть не удивлён, — проворчал Василий Иванович. — Они по-прежнему ведь свой идеал возводят, а не реальное производство, верно?

— Совершенно верно — всё штатным должно быть. Насос — определённой производительности, с определённого завода; сепаратор по спецзаказу, сушилка тоже особая. Трубки водомерные заказали, тоже ждут. И вообще, если чего-то нет — тоже просто ждут.

— Трубки водомерные⁈ Да мы им их сами в стеклодувной —

— Вот я так и сказал.

Шарков только головой покачал.

— В мирное время это называется правильной инженерной практикой, — продолжил я. — А сейчас каждый насос, который им «недопоставили», означает ещё неделю ожидания. Каждый вентиль, который тоже нужно как-то по-особому делать — ещё несколько дней. Потом, когда они всё наконец соберут — пусконаладка. Потом устранение замечаний. Потом опытные партии. Потом комиссия…

— … А потом придёт зима — негромко закончил за меня Шарков.

Я только кивнул — возразить на это было нечего.

— Я спрашивал, Василий Иванович, когда они, дескать, рассчитывают получить первые партии?

— И что ответили?

— Да ничего, в смысле — ничего определённого. Якобы «через три недели», но мы-то понимаем, что где три, там сейчас с их темпами и все шесть — то есть никогда; не в том смысле, что совсем никогда, просто не в тот момент, когда они более всего будут нужны городу.

— Значит, остаёмся мы, — негромко сказал Шарков.

— Ну, уже не только «мы», Василий Иванович. К концу недели уже восемь установок работать будет, в том числе две крупных — на Микояна и на Василеостровском гидролизном. У нас, я считаю, третью пора строить. Все автоклавы должны работать, ни один не может простаивать.

У Василия Ивановича чуть дрогнули уголки губ.

— Мыслите, как настоящий производственник, Александр Сергеевич.

— Приходится, — улыбнулся я.

Шарков ещё несколько мгновений смотрел в окно, и неожиданно спросил:

— А знаете, что меня сейчас беспокоит больше всего?.. Ленинградский дрожжевой завод.

— А почему он должен нас беспокоить? — искренне удивился я. — Они свои пекарские дрожжи варят, в смысле наращивают, для хлебозаводов. Загружены полностью. Мы их оттого и не трогали, что там, как говорится, ноги не поставишь, да и скандалов не оберёшься — «вы нам культуры загрязните» или ещё чего.

— Вот я тоже так думал, — мрачно сказал Шарков. — Думал, что у нас в резерве отличное, налаженное производство, которое прекрасно знает специфику дрожжевых культур. Отработаем методику в первом приближении — и можно передавать. И именно поэтому не дёргал их ни одним письмом, — он сделал паузу, — а теперь второй день не могу добиться от них ничего вразумительного.

— Может быть, просто аврал? — предположил я. — Хлебозаводы наверняка требуют дрожжей всё больше.

— Нет, — покачал головой Василий Иванович. — Аврал — это когда отвечают, мол, запарка, некогда лясы точить. А не когда директора всё время на месте нет, главный инженер неизвестно где, секретарь тоже куда-то провалился…

— А кто ж тогда отвечает? — удивился я.

— Сторож, — раздражённо бросил Шарков. — Сторож, и так говорит, словно главную военную тайну охраняет. Мол, ничего не скажу, кто вы такой, не знаю, Шарковым Василием Ивановичем всякий шпиён назваться может…

Я невольно усмехнулся.

— А ведь он, пожалуй, прав. Война на дворе, всех призывают к бдительности. Человек, может, просто на проходной сидит, но при этом головой за завод отвечает. Ему проще дураком показаться, чем однажды лишнее брякнуть не тому человеку.

— Возможно… Но это не отменяет того, что сегодня же мы с вами поедем туда лично.

Я задумался — выходило и впрямь очень странно.

Предприятие, выпускавшее хлебопекарные дрожжи для всего Ленинграда, сейчас должно работать без передышки. Хлеб сейчас всем нужен, и городу, и фронту

— Думаете, что-то случилось там, Василий Иванович? Но ведь бомбёжек особых не было…

— Кто ж их разберёт, Александр Сергеевич. Но, когда начинаешь слишком часто слышать «не знаю», причина, как правило, не из приятных. А завод нам нужен, очень нужен, вот смотрите, — из ящика его стола появилась потрёпанная папка, передо мной легли несколько пожелтевших листов.

— Это ещё довоенные материалы. Вы гляньте, какая производительность, какой выход по прессованым дрожжам!.. Конечно, это не на наших опилках варёных, это на настоящей мелассе, но всё равно. Отличное оборудование, опытные кадры…

Я быстро пробежал глазами цифры — да, предприятие было серьёзное и совсем другого масштаба, чем наши опытные установки.

И там отвечает сторож? Очень странно.

…Трамвай остановился неподалёку от завода; мы в Василием Ивановичем шли вдоль Обводного канала.

— Вот он, красавец, — указал Шарков.

За невысокой кирпичной стеной тянулся длинный двухэтажный корпус с рядами одинаковых окон. За ним возвышалось главное производственное здание — тяжёлое, краснокирпичное, с высокими арочными окнами верхнего этажа. Справа поднимались сразу аж четыре трубы.

Предприятие выглядело солидным — не опытная установка, не полукустарная мастерская, а настоящий завод, способны выдать сотни, если не тысячи тонн продукции.

Я невольно замедлил шаг.

— Красиво построен…

— Очень грамотно, — кивнул Шарков. — Бывшая пивоварня купца Ивана Дурдина. И место удачное, Обводный под боком, по нему баржами таскали…

И тут мы оба замолчали, потому что оба разом заметили, что над трубами не поднимался дым, и пара видно тоже не было. Мы переглянулись — и быстрым шагом, почти бегом, добрались до ворот.

За воротами виднелся просторный двор, стояли несколько грузовиков, у стены свалены грудой какие-то мешки.

И всё бы ничего, вот только людей видно не было.

И полная тишина.

Большой завод молчал.

Ворота были заперты, и не просто заперты — а на огромный замок с тяжёлой цепью. Мы зашли в проходную — и там, к счастью, нашёлся тот самый сторож, что отвечал на телефонные звонки, в синей форменной гимнастёрке и при нагане.

— Вам кого? — не шибко приветливо осведомился он.

— Директор завода на месте? — спросил Шарков.

Сторож внимательно оглядел нас с ног до головы весьма подозрительным взглядом.

— А вы кто такие будете?

Шарков достал удостоверение.

Старик долго изучал документ, затем поднял глаза.

— Из института, значит…

— Да, да, — нетерпеливо сказал Шарков. — Это я вам названивал.

— По дрожжам? — словно не услышал сторож.

— Именно по дрожжам!.. Товарищ, объясните, что тут происходит? Где директор, где главные инженер с технологом?

Сторож ещё немного помолчал, по-прежнему не сводя с нас пристального взгляда.

— Опоздали вы, товарищ Шарков.

— В каком смысле — опоздали? — Василий Иванович даже растерялся слегка.

— Нету начальства, — старик тяжело вздохнул.

— А где же оно? И когда будет?

— Не могу знать, — отвернулся сторож. — В главк обращайтесь, иль к начальнику охраны. А мне никому ничего говорить не велено.

— Так производство же простаивает, — сказал я резко. — Отсюда видно. Почему?

— А вы, товарищ, вопросики свои не мне задавайте, — отрезал сторож. — Сказано вам уже — в главк звоните.

— Подождите… То есть завод сейчас не работает?

Сторож не ответил, но молчал он при этом донельзя красноречиво.

— Законсервировали, — сказал я. — Явно законсервировали.

— Был такой приказ. — буркнул вдруг старик.

— Когда? — вырвалось у Шаркова.

— Извиняй, товарищ, а только хватит тут с меня допрос снимать, — рассердился сторож.

Мы с Василием Ивановичем переглянулись — да, правильно, добиваться чего-то от этого старика смысла нет. Завод остановлен, это ясно.

И никто — ни институт, ни горисполком, ни даже люди, которые в спешке по всему Ленинграду собирали оборудование для новых производств — не знал, что крупнейший дрожжевой завод города перестал работать.

С толку ещё сбивало то, что хлеб продолжали печь — значит, хлебозаводы уже перешли на собственные закваски.

— То есть централизованного производства больше нет… — Шарков поднял взгляд на пустые корпуса.

Я тоже глянул сквозь стеклянную дверь проходной во двор — если людей вывезли, это ещё не означало, что вывезли всё.

Должны были остаться и паровые котлы, и бродильные чаны, и сепараторы, не говоря уж о всяких насосах, компрессорах, трубах, арматуре и вентилях.

Огромное богатство.

— Послушайте, — обратился вдруг Шарков к сторожу. — Можно хотя бы пройти и посмотреть? Нам ничего чужого не нужно. Но если часть оборудования осталась… Это очень важно, товарищ!..

Старик даже не дал договорить.

— Нельзя!..

— Мы из Института гидролиза, — упирался Василий Иванович. — Удостоверения наши вы уже проверили!..

— Не пущу, — решительно заявил старик. — Мне, товарищ, завод охранять велено. Пока письменного распоряжения не будет — никого не пущу. Хоть из института, хоть из главка, хоть сам товарищ Жданов без бумаги явится…

До института мы добрались молча; едва поднявшись в кабинет Василий Иванович кивнул мне — мол, останьтесь — и, как говорили у нас, «сел на телефон».

Главк ответил далеко не сразу.

Сначала на внутреннем коммутаторе долго искали нужный номер, потом оказалось, что отсутствует начальник нужного отдела, потом нас ещё несколько раз переключали туда-сюда, пока в трубке наконец не послышался усталый мужской голос.

Шарков представился.

— Мы только что были на дрожжевом заводе; он, похоже, остановлен. Хотелось бы понять, что произошло.

На другом конце провода ответили сразу, словно речь шла о совершенно обыденном деле.

— Предприятие законсервировано, согласно постановлению…

Шарков молча взял карандаш, губы его сжались в тонкую белую линию.

— Полностью?

— Полностью. Производственная деятельность прекращена, согласно постановлению…

— А оборудование, что с ним?

— Часть демонтирована и отправлена по назначению. Остальное законсервировано, согласно постановлению…

— А руководство завода? Директор? Главный инженер?..

— Всё руководство эвакуировано, согласно постановлению…

— Чёрт побери, что вообще у вас там происходит — согласно постановлению⁈ — взорвался Шарков. — Где рабочая сила, куда дели людей⁈

— Спокойнее, товарищ Шарков, — сказали в трубке. — Персонал предприятия, по нашим данным, в значительной степени мобилизован, многие также записались добровольцами.

— То есть кадров нет?

— Нет. Согласно постановлению…

Я увидел, как Василий Иванович стиснул кулаки.

— В таком случае, нам надо восстановить работу завода. Согласно постановлению.

— Какому? — с готовностью переспросили в трубке. — Кем принято, от какого числа, какой номер?..

Губы Шаркова беззвучно шевелились и я отлично понимал, какие слова он сейчас произносит про себя.

— Постановление…

— Разрешите, — спокойно сказал я. — Постановление Ленгорисполкома. Оно будет у вас завтра.

— Замечательно, — сказали из главка. — Привозите. Будем действовать согласно…

— Постановлению! — гаркнул Шарков и чуть не бросил трубку на рычаг.

А потом взглянул на меня, тяжело дыша.

— Ну, Саша, — сказал он, переходя на совершенно иной тон. — Отступать некуда. Надеюсь, ты знаешь, как добыть это… постановление

[1] стихи Павла Когана

[2] стихи Юрия Визбора