30 августа 1941 года

Мгу мы потеряли.

Об этом в институте узнали прежде всего по совершенно практическому признаку — утром сообщили, что эвакуация по железной дороге прекращена. Связи с Большой Землёй по суше, считай, больше не было — потому что севернее, там, где Синявино и Шлиссельбург, коммуникаций практически не существовало. Ни одного моста через Неву, ни одной приличного шоссе.

Я знал, что это случится, знал, когда это случится и всё-таки некоторое время простоял над своим новым сводным листом, смотря на вписанную туда вчера вечером строчку:

«Сепараторы — 24 шт. В пути».

Потом взял карандаш и медленно поставил рядом жирный вопросительный знак.

Нет, наверное, уже не в пути; потому что вагон шёл со стороны Вологды через Мгу. Первый успел проскочить; второй же где-то там и остался.

Теперь уже никакой разницы, где именно.

Немцы станцию заняли, вагон либо разбомбили, либо разбили артогнём. Я помнил, что наши будут отчаянно пытаться отбить Мгу ещё несколько дней, потерпят неудачу, откатятся ещё дальше, и…

И 8 сентября блокада замкнётся.

Я отложил карандаш — делать нечего, с двадцать четырьмя сепараторами придётся попрощаться.

Я уже успел мысленно распределить их по площадкам. Два на Микояна. Два в Лесотехничку. На «Красную Баварию», на «Степана Разина», в институт. Остальные — туда, где монтаж пойдёт быстрее.

Двадцать четыре агрегата значили куда больше, чем просто двадцать четыре железных барабана с электромоторами, они означали десятки тонн дрожжевой массы.

А теперь их не было, этих агрегатов, и, значит, и дрожжей окажется куда меньше. Разве что мы уговорим Попкова дать команду изготовить сепараторы прямо тут, на ленинградских заводах…

Похоже, это оставался единственный выход.

И всё-таки одна ниточка оставалась. «Он всегда верил в своё отделение милиции», — всплыло почему-то из читанного ещё в юности «Альтиста Данилова».

Я тоже верил, только не в милицию, а в Клима Петельникова.

Телефон стоял тут же, на краю стола; я потянулся, набрал номер.

Петельников отозвался не сразу.

— Клим Андреевич? Шереметьев беспокоит.

— Уже понял, — голос у него звучал устало и раздражённо. Где-то рядом говорили ещё несколько человек, звякнул другой телефон.

— Вы про Мгу знаете уже?

— Знаю, — после паузы ответил Клим. — И знаю, что вы сказать хотите, товарищ Шереметьев. Нет, искать мы не перестанем, пока не удостоверимся точно — вагон попал в руки врага или же был уничтожен. Тогда и только тогда мы прекратим поиски. — Он помолчал и добавил, уже куда мягче: — Я понимаю, Александр Сергеевич, насколько эти сепараторы важны.

— Последний след там, — сказал я наконец. — Именно на станции Мга.

— Последний след, который мы пока нашли, — поправил Петельников. — Это не одно и то же.

— Клим Андреевич, там сейчас там творится, что… в общем, вагон наш могли отцепить, могли включить в другой состав, могли выгнать со станции куда угодно.

— Именно, — сказал Петельников. — Вы, Александр Сергеевич, мне сами рассказывали, что первый вагон шёл прицепным к воинскому поезду, хотя непонятно, как его вообще туда прицепили…

Вот чёрт, подумал я. Начал-таки копать — как прицепили, почему, по чьим указаниям…

— В общем, пока я точно не буду знать, что случилось, куда вагон делся после Мги, считать его потерянным не стану. Так что вы свой вопросительный знак там поставьте, если хотите, но крест пока не рисуйте.

Я невольно глянул на сводный лист.

— Откуда вы знаете про вопросительный знак?

— Не знаю. Просто вы человек очень аккуратный и имеете склонность всё записывать или, по крайней мере, отмечать. У меня всё, Александр Сергеевич, простите, служба.

— Спасибо, Клим Андреевич. — Я решил не заострять сейчас вопрос на том, откуда Петельникову известно о моей «склонности всё записывать». — Правда, спасибо.

— Вот когда найду — тогда и благодарить будете, — сухо ответил он и повесил трубку.

Я оглядел свои бумаги. Что ж, кто предупреждён — тот вооружён. Впрочем, дневников я никаких не вёл, компрометирующих писем не писал, связей с каким-нибудь «Антисоветским объединенным троцкистско-зиновьевским центром» не имел. Хочет искать — пусть ищет.

Я вновь придвинул к себе список.

Нет, вычёркивать сепараторы пока не станем, но работать надо так, словно их уже не существует — это было куда полезнее надежды.

К вечеру сводный лист разросся ещё на две страницы.

Михаил Иванович оказался совершенно прав — без такой бумаги мы уже начинали тонуть.

Пока установок было две или три, я держал всё в голове — где насос, у кого компрессор, кто отвечает за монтаж, кому нужны трубы, где ждут кислоту.

Теперь это стало невозможно, особенно, когда начали подключаться артели.

Зелёным карандашом я ставил сроки, синим — фамилии ответственных, красным — нехватку, поломку или даже аварию; простым записывал всё остальное.

У нас уже работал далеко не маленький завод, только разбросанный по всему Ленинграду. И внимания этот завод требовал каждый день. Вот и сейчас — «у меня зазвонил телефон».

Но говорил не слон, а Валя Горохова с Микояна.

— Саша? Тут такое дело… думали мы, думали… как выход с автоклава повысить… они у нас, заразы, высокие, а опилки мы внатруску сыплем… Вот мы и подумали, может, их трамбовать? Больше влезет.

— Больше-то влезет, Валя, да стоит ли игра свеч? Время потеряете, за сутки лишний оборот автоклава сделать не сможете.

— Да вот то-то и оно, — сказала Валя уныло. — Влезть-то должно куда как побольше, процентов на пятнадцать как минимум, а не получается.

— Почему не получается?

Изначально я этим заморачиваться не планировал. Оборот автоклавов — дело такое, тут важны ритмичность и простота, даже ценой некоторых потерь. Персонал неопытный, вдобавок текучка большая. Тут чем проще, тем лучше.

Но неугомонная Валя, конечно, с этим смириться не могла.

— Да вот не получается, — сердито бросила она в телефонную трубку. — Мы уж и так, и этак… Трамбовать пытались. Да только автоклавы высокие, трамбовки, заразы, по четыре метра с лишком выходят!.. А у меня бабы одни остались.

Я представил эту картину — женщины по двое-трое пытаются орудовать четырёхметровой жердью, стараясь утрамбовать опилки через узкую горловину высокого автоклава.

— И сколько добавили?

— Да почти нисколько! — Валя явно начинала злиться уже на сами опилки. — Сверху притопчем, вроде осядут, ещё подсыплем, а ниже как лежали рыхло, так и лежат. Только времени убили уйму. Макар Егорович уже сказал, если мы ещё раз этой оглоблей ему арматуру заденем, он нас вместе с ней в котёл засунет.

— Понятно, — сказал я.

В общем-то, вышло совершенно ожидаемо. Сухие опилки — материал лёгкий, рыхлый, пружинящий. Давить сверху на трёхметровый их слой — занятие не самое благодарное.

А если не давить?

— Валь, а вы их сухими грузите?

— Ну да. Относительно, конечно. Бывает, разное привозят. Свои-то у нас сухие…

— Вот что, попробуй… попробуй их сверху поливать, когда засыпаешь.

— Чем поливать?

— Кислотой. Той же кислотой, в той же концентрации, что в автоклав потом пойдёт. Шланг в горловину суёшь и поливаешь. Так у тебя насыпного конуса не образовывается, опилки лучше ложатся.

— Погоди… То есть слой насыпали — смочили, ещё слой — опять смочили?

— Не. В одно и то же время.

— Ага… — задумалась Валя. — А если их заранее смочить?

— Тоже поможет, но куда хуже. Нам нужна не просто мокрые опилки, а чтобы они плотнее улеглись.

— А кислоты тогда, выходит, больше уйдёт?

— Почему больше? Всё равно потом её туда подавать. Просто часть подашь раньше, при загрузке. Только концентрацию небольшую возьми, процента четыре десятых для начала. Полпроцента самое большее.

Я услышал, как Валя прикрыла трубку ладонью и что-то быстро сказала кому-то рядом. Послышался мужской голос, потом опять она:

— Макар Егорович говорит, попробовать можно.

— Вот и попробуйте. Только не на глаз. Взвесьте сухие опилки, сколько обычно в автоклав входит. Потом тем же объёмом загрузите со смачиванием и сравните.

— А если опять ничего не получится?

— Тогда будешь иметь полное право сказать, что Шереметьев насоветовал ерунды.

Валя хмыкнула.

— А если получится?

— Тогда тоже позвони, чтобы я мог похвастаться, какой я умный.

— Обойдёшься. Скажем, мы сами всё придумали.

Валя она такая Валя, как сказали бы в ином времени.

Я стёр возле фабрики Микояна прежнюю пометку, написал рядом:

«Загрузка автоклавов: испытать разбитие конуса ссыпания опилок разбавленной H₂SO₄. Сравнить вес загрузки».

Никакого великого открытия; надо смотреть, сколько это будет занимать времени, не выйдет ли так, что оставшиеся у Вали женщины всё равно провозятся с шлангом и одновременной засыпкой сырья дольше, чем при простой загрузке, выиграем ли мы вообще тут что-нибудь в суточном выходе; но, если получится прибавить хотя бы десять процентов, это означало десять процентов дополнительного гидролизата с тех же аппаратов, за то же время, почти без нового оборудования.

А именно такие проценты теперь и предстояло собирать по всему городу, пять здесь, десять там, ибо лишних автоклавов нам никто не подарит, и привезти их уже неоткуда.

Зазвонил второй телефон.

— Саша! — раздался Ленкин голос. Сердце предательски дёрнулось куда-то вверх — не моё, младшего Саши Шереметьева. — Ты сегодня в Лесотехничку собирался?

— Нет, зачем? Петя человек грамотный, в мелочных указаниях не нуждается.

Лена сердито засопела в трубку, словно не решаясь что-то сказать.

— Саш, у Пети установка встала.

— С чего ради? — искренне удивился я. — Они ж её запустили, всё работало. Ну да, не та идеальная, которую Петя спроектировал, но работало же!

— А вот теперь перестало. Петя говорит — насос сдох.

— Так пусть чинит или меняет, если есть на что, я-то здесь причём?

Ленка опять замолчала.

— Да говорил уж ты толком! — не выдержал я.

— Саша, съезди туда, — вдруг попросила она.

— Это Петя сам тебе сказал?

— Нет.

Только этого мне и не хватало — встревать в их уже почти семейные, если верить Наташке Говоровой, разборки.

— А кто решил, что мне надо туда ехать?

— Я. Только не начинай думать! — выпалила она единым духом.

— Хорошо, не буду. Скажи мне тогда сама толком, что там произошло — может, мне бригаду с собой везти нужно?

— Я же говорю, не знаю. Они вчера полночи там возились. Сегодня с утра опять. Плотность падает, культура какая-то… дохлая стала. Петя злой, как чёрт. Говорит, всё из-за одного насоса и из-за сырья.

— Может, и из-за сырья, нельзя такое исключить.

— А Шарков говорит — не из-за сырья.

Ну да, этого следовало ожидать.

— Василий Иванович там?

— Был. Уехал час назад.

— Как уехал? Уехал, а установка всё равно не работает? А что хоть сказал, уезжая?

Лене явно не хотелось отвечать.

— Сказал, что Пётр Петрович построил прекрасную установку для мира, в котором никогда не ломаются насосы, не меняется состав гидролизата и аппаратчики не ошибаются. Очень сердился при этом.

Да, Василий Иванович умел быть убийственно вежлив.

— А Петя?

— Ничего. Сидит среди разобранных агрегатов и даже не бранится уже.

— Хорошо, Лен. Заеду. Хотя и очень понимаю, зачем я там.

— Ладно, тогда я тебя в Академии ждать буду.

— Ты что, тоже там?

— Ну да, — убитым голосом ответила она. — Приезжай, а?

— Хорошо, хорошо, уже еду!..

Я положил трубку и несколько секунд смотрел на аппарат.

Ленка будет в Академии, Петя тоже там; «это просто праздник какой-то», честное слово.

Тут телефон снова зазвонил; я аж выругался про себя.

— Шереметьев слушает!

— Александр Сергеевич?

Голос был совсем другой — звонкий, молодой и подозрительно довольный жизнью, несмотря ни на что.

Наташа Говорова.

— Да.

— Я вас не отвлекаю?

— Вы меня уже отвлекли, — получилось не слишком вежливо, но что поделать. Впрочем, Наташу это ничуть не смутило.

— Мне сказали, вам на завтра нужны люди разгружать оборудование, два новых стальных автоклава на футеровку пришли.

Ну да, верно, нужны. Но откуда она прознала?

— Кто вам сказал?

— У меня работа такая — всё знать. Так людей сколько требуется?

— Восемь как минимум.

— Хорошо, будет двенадцать.

— Зачем столько, Наташа? Восемью обойдёмся, зачем дюжина?

— Чтобы вы потом не говорили, будто комсомол вам мало помогает.

Я покачал головой — девушка шла на абордаж.

— Наташа, где вы их возьмёте?

— Это уже моя забота. Куда и во сколько?

Я объяснил.

— Отлично, — бодро сказала она. — Всё будет. Это я обещаю.

— Не хвались, едучи на рать, — не удержался я.

— Я не хвалюсь. Если я сказала, что будут двенадцать грузчиков, значит, будет двенадцать грузчиков. Не была бы уверена — не обещала бы.

Вот этим она мне всё больше нравилась; и именно поэтому следовало держаться от неё подальше.

— Спасибо, Наташа.

— Не за что. А вечером вы где будете?

Я насторожился.

— Вечером я буду работать.

— Это я уже поняла. Где именно?

— Не могу сказать, — ответил я суховато. — Где надобность во мне возникнет.

Она рассмеялась.

— Всё-всё. Поняла, не мешаю. Работайте, Александр Сергеевич. До завтра.

И положила трубку.

В Лесотехничку я добрался уже под вечер.

Установка работала.

То есть формально работала — компрессор гудел, насос гонял жидкость, в дрожжевом чане шла аэрация. Только режим держался еле-еле, так, словно всю система собиралась вот-вот пойти вразнос.

Петя встретил меня у щита управления — очень аккуратного и красивого. Явно из того оборудования, что успело прийти по спецзаказу.

— Здравствуй, Пётр Петрович, — сказал я, протягивая руку.

— Привет, — буркнул Шорников, но руку всё-таки пожал.

Обычно он хотя бы пытался быть приветливым. Сейчас даже не пытался.

Лена стояла чуть поодаль, у стола с лабораторными журналами, и выглядела так, словно очень хотела разом и помочь нам обоим и при этом оказаться где-нибудь совсем в другом месте.

— Показывай, — сказал я, — или просто скажи, в чём проблема.

— В чём проблема? — Петя отвернулся. — Вот, сам смотри. Сперва-то всё хорошо было… — он протянул журнал.

Первые листы выглядели образцово. Температура, расход воздуха, подача сусла — всё в пределах нормы, показатели стабильны. А потом…

Потом начиналась жизнь.

— Вот здесь, — Петя ткнул пальцем. — Температура полезла вверх. А знаешь почему? Штатный компрессор пришёл бракованный. Поработал немного, да и всё. Рекламации, переписка… — он оборвал себя и махнул рукой.

— В конце квартала компрессор собирали, — подала голос Ленка.

— Именно. В конце квартала, план гнали, штурмовщина, всё как положено. В общем, накрылся. Поставили тот, что под рукой оказался. Слабенький, приходится гонять на максимальных оборотах. Он молотит без передышки и воздух греет.

— Насколько?

— До шестидесяти градусов доходит.

Я невольно присвистнул.

— И, конечно, сусло нагревается?

— Естественно, — Шорников скривился, словно от зубной боли. — В итоге температура в чане на семь-восемь градусов выше расчётного. Иногда больше.

— А охлаждение? Оно у тебя что, только на холодный воздух рассчитано?

— Естественно! Потому что это ж нелепость — ставить неподходящий компрессор, перегревать сусло, и…

— Погоди. У тебя ж стояла автоматическая регулировка температуры в чане?

— Именно что стояла!.. И стоит. Автоматика видит, что температура пошла вверх, открывает воду. Только клапан тоже не родной, и запаздывает. Потом открывается сразу сильнее, чем надо. Температура падает ниже заданной, он начинает закрываться — опять с опозданием. И вся это так и гуляет туда-сюда, — он сердито махнул рукой.

— Ещё что-то ведь есть, Петя, так?

— Так, — нехотя признался он. — Ещё пена. Мы применили самую современную систему пеноподавления, не требующую громоздких механических устройств… — он словно вновь ощутил себя на кафедральной трибуне, но тотчас осёкся, погас, ссутулился.

— Я помню, Петя, да, это было остроумно. Никаких дополнительных мешалок, просто автоматическое добавление олеиновой кислоты. Чисто, красиво, аккуратно.

Петя коротко усмехнулся.

— Именно, что «аккуратно». Было, Александр, аккуратно, да сплыло. Вместе с олеиновой кислотой. Сказали нам — всё, режим строгой экономии. Следующая партия прибудет неизвестно когда. А олифа с подсолнечным маслом такого эффекта не дают…

Ага, подумал я. Разрешат тебе вскоре подсолнечное масло переводить на «борьбу с пеной»!..

— Ну, и фильтр на входе. Фильтр тоже не родной, самодельный. Хватает на смену, в лучшем случае на две. Потом менять. А патрубок рассчитан совсем на другой поток.

— Понятно, — я вздохнул и закрыл журнал.

Картина получалась неприглядная — две трети установки состояло из особых, специальных, отлично друг ко другу пригнанных узлов, а оставшаяся треть из того, что удалось найти.

И сейчас именно эта треть тянула за собой вниз всё остальное.

Петя словно прочитал мои мысли.

— Всё, что мы сделали сами, работает, — сказал он. — А всё, что пришлось ставить вместо штатного… никуда не годится.

Я покачал головой.

— Нет, Петя, не то, чтобы никуда не годится. Просто твоя система рассчитана на то, что каждый узел будет именно таким, как в проекте.

— А каким же ещё ему следует быть?

— В мирное время — таким, как у тебя изначально задумано. Сейчас — каким найдём.

Он посмотрел на меня исподлобья.

— Значит, Василий Иванович был прав.

Я не ответил.

— Ну скажи уж, — Петя усмехнулся без всякой радости. — Случай подходящий. Давай, «я же предупреждал»…

Краем глаза я увидел за спиной Пети Ленку, прижавшую ладонь ко рту, словно в испуге.

— Петь, я сюда не для того приехал. Не глумиться, не смеяться, не говорить «я же предупреждал». У тебя отличные инженерные решения, как были, так и есть. Половина, как минимум, лучше наших.

Он впервые за весь разговор взглянул на меня с неподдельным интересом.

— Какая половина?

— Аэрация куда лучше, циркуляция, вся система охлаждения сусла, непрерывность цикла.

Петя поморщился.

— Толку от этого охлаждения…

— Раз не работает автоматика, надо ставить человека, — я развёл руками. — Пусть контролирует температуру и осуществляет регулировку вручную, пока мы не сообразим, какой клапан тут нужен и не отыщется ли более подходящий компрессор.

— Так себе решение, — заявил Петя. — Во-первых, человек склонен ошибаться. Во-вторых, пока другого компрессора нет, тот, что есть, всё равно будет греть воздух.

— Значит, перед чаном надо охлаждать.

— Чем? У нас лишних холодильников нет.

— Лен, у нас на Микояна что-нибудь осталось?

— Труба осталась, — ответила она сразу. — Метров восемь, можно змеевик выгнуть и хоть в бочку с водой холодной его засунуть.

Петя посмотрел сначала на неё, потом на меня. Как-то не очень хорошо посмотрел.

— Змеевик должен быть тонкий и достаточно длинный, — заметил он. — Иначе только впустую гонять станем.

— Начнём с этого. А что с пеной? У тебя предложения есть?

— Тут только механическое разбивание, — Петя развёл руками. — Повторяю, чан не проектировался на такое. Придётся переделывать.

— Значит, переделаем. У нас лучше всего получалось разбивать пену сильными фонтанами сусла, идущими со дна. Не идеально, зато масло не нужно.

— А привод?

— Маленький мотор поставим.

— Ещё один мотор. Где ты его возьмёшь сейчас, Саша? — Петя разгорячился, но хотя бы разговаривать и спорить стал нормально, не как ледяная глыба.

— Лен… — начал было я, но она меня опередила.

— Уже знаю, — сказала она. — У Козлова два было.

— Один, — поправил я. — Второй он отдал на «Баварию».

— Значит, один — Лена уже потянулась к телефону, а Петя…

Петя смотрел на нас всё пристальнее, и взгляд его совсем перестал нравиться.

Одна затем он встряхнулся, взял себя в руки.

— Что ж, давай подумаем, Саша, что тут можно поправить…

Через несколько минут мы оба уже забыли, что собирались друг на друга злиться, потому что на бумаге постепенно рождалась новая установка.

От Петиной — хорошая разводка воздуха, нормальная циркуляция, специальные узлы там, где они действительно давали преимущество.

От нашей — простота, запас, ручное управление там, где автоматика могла подвести, возможность работать без дефицитной олеиновой кислоты, со случайным компрессором и фильтром, который завтра придётся менять.

Лена меж тем положила трубку.

— Мотор завтра утром привезут.

— Отлично. Лен, ещё…

— Про змеевик помню, и Гороховой тоже сама позвоню.

Я кивнул и снова склонился над схемой — краем глаза заметив выражение Петиного лица.

Я не успевал договорить — Лена уже знала, что мне нужно.

Я не объяснял, кому звонить, она не спрашивала, где искать.

За последние два с лишним месяца мы просто привыкли работать вместе; для меня это было просто удобно, а вот для Пети, похоже, выглядело совсем иначе. А тут ещё и эти наши с Ленкой поцелуи…

Мне сразу стало неуютно, резко, почти физически.

— Так, — сказал я. — Думаю, на сегодня хватит.

— Да, — отозвался Петя, вновь сделавшись мрачным.

Я собрал бумаги.

— Ну, тогда я пошёл.

— Саша… — начала было Лена и осеклась — Петя стоял рядом с ней, молчал, глядя то на меня, то на неё, а потом он спросил совсем обычным голосом:

— Лен, ты сегодня ко мне?

Она замерла, всего на секунду, но я заметил; и Петя заметил тоже.

— Я… Петя, мне ещё надо… — Лена взглянула на меня и тут же отвела глаза. — Мне надо в институт заехать. На завтра людей поставить, бумаги…

— Ну хорошо, — сказал Петя. — Закончишь и приезжай. Хоть поужинаем нормально, не на бегу.

И вот тут она замолчала уже по-настоящему, потому что возразить было нечего. Институт не на другом конце света, ночь ещё не наступила, и раньше подобное её нисколько бы не смутило.

— Я не знаю, во сколько освобожусь, — выдавила наконец она.

— Я подожду, Лен, — Петя говорил совершенно спокойно. И смотрел на неё, чуть склонив голову, безо всякого гнева.

Мне вдруг стало до того неуютно, что захотелось немедленно оказаться где угодно — на Микояна, в институте, хоть снова у Попкова, — только не здесь.

— Да я, собственно, тоже ухожу, — сказал я зачем-то.

Лена резко вскинула голову, и я сразу понял, что сказал не то.

— А тебя никто и не задерживает, — отрезала она.

Я поднял руки.

— Всё. До завтра.

И направился к двери.

За спиной было тихо.

Несколько секунд я стоял посреди пустого коридора, чувствуя себя последним гадом, хотя, если разобраться, ничего такого вроде бы не сделал.

Вот только разбираться сейчас совершенно не хотелось.

2 сентября 1941 года

Новую норму хлеба я увидел утром.

Листок висел возле булочной, чуть наискось, прижатый четырьмя кнопками; люди перед ним не шумели, смотрели молча.

Это почему-то запомнилось больше всего.

Обычно возле любого объявления обязательно находился человек, который начинал читать вслух, другой тут же поправлял, третий возмущался, четвёртый объяснял, что всё правильно и иначе нельзя.

Сейчас стояли в полной тишине.

Рабочим и инженерно-техническим работникам — шестьсот граммов.

Служащим — четыреста.

Детям и иждивенцам — триста.

Да, я помнил эти числа, знал и следующие, и следующие после следующих.

Где-то справа женщина тихо сказала:

— Ну, триста тоже хлеб…

Ей никто не ответил.

Я стоял перед листком и чувствовал, как внутри становится холодно, до невозможности холодно.

Голод ещё существовал только в моей памяти, а сегодня будущее сделало первый шаг навстречу.

К остановке подошёл трамвай, я вскочил на подножку в последний момент; а в полевой сумке у меня лежали сводные листы — адреса, фамилии, мощности, неисправности. За вчерашний день на нём прибавилось ещё три красные отметки.

Теперь каждая из них означала несколько сотен килограммов дрожжей, которых зимой кому-то может не хватить.

До института я добрался минут за сорок.

И, не успел ещё повесить кепку на крюк, как позвонил Петельников.

— Слушаю, Клим Андреевич, — сказал я. Настроения говорить с ним особо не было.

— Вы как, свой вагон уже похоронили?

Пальцы мои до боли стиснулись на трубке.

— Похоронил, — ответил я коротко.

— Рано, — хладнокровно сказал Петельников. И замолчал, ожидая моих вопросов. Однако молчал и я, эти примитивные игры здешних шерлоков мне изрядно надоели, не успев начаться.

Петельников кашлянул в трубке.

— Вам неинтересно, где ваш вагон?

— Я полагаю, Клим Андреевич, вы мне сейчас скажете, где он?

— В точности не скажу, однако кое-что выяснить удалось.

И вновь тишина. Мне очень захотелось повесить трубку, но я сдержался. Сепараторы важнее.

— Вагон ваш на станции Мга не остался, — сказал наконец Петельников, верно, устав ждать моего вопроса. — Это я могу сказать точно. А вот насчёт остального…

Я выдохнул.

— Клим Андреевич…

— Александр Сергеевич, вы хотели знать, погиб ваш вагон или нет. Я выяснил — к моменту занятия Мги немцами его там уже не было.

— Куда его отправили? — спросил я сквозь зубы.

— Не торопитесь, — Клим явно получал удовольствие.

— Хорошо. Не тороплюсь, — процедил я.

— В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое он пришёл на Мгу в составе поезда со стороны Волхова. В документах значился как отдельный крытый вагон, груз — молочные сепараторы, получатель Ленгорисполком.

Поезд дальше должен был идти на Ленинград. Только на Мге его переформировали.

— Почему?

— Потому что война, — сухо сказал Петельников. — Воинские грузы пропускали в первую очередь. Состав надо было отправлять немедленно, лишние вагоны отцепляли, прицепляли другие, доводили до максимально разрешённого веса. Ваши сепараторы оказался лишними.

Я молчал.

На другом конце провода многозначительно шелестела бумага. Петельников прочистил горло.

— Потом на Мге начали разгребать всё накопившееся. Станцию требовалось немедленно очистить, немцы были уже совсем близко. Часть вагонов собрали в сборный состав и отправили на южный обход Лениграда. Если точно, то в сторону Саблино. Оставлять вагоны с грузами немцам никто не собирался. На Ленинград их в тот момент протолкнуть не могли, всё было забито воинскими эшелонами, а южный ход был свободен. Вот туда их и отправили.

— И мой вагон был в этом составе?

— Был, насколько я смог установить.

Мне очень хотелось рявкнуть в трубку «да хорош уже муму валять!», но, боюсь, это бы не сильно помогло.

— Пока у нас есть только одно — в ночь на двадцать восьмое августа, непосредственно перед захватом станции Мга врагом вагон ушёл в сборном составе на Саблино. Дальше след теряется. Буду искать дальше.

Я положил трубку и снова посмотрел на свой сводный лист, не давая разгореться вспыхнувшей было надежде. Вагон шёл, насколько можно понять, почти параллельно фронту, каким-то чудом железнодорожники ещё ухитрялись что-то спасать в этом хаосе отступления.

Список мой за последние дни он успел разрастись ещё на добрую дюжину позиций.

Установок работало уже больше полусотни. Если считать те, что должны были запустить сегодня-завтра, число вплотную подбиралось к шестидесяти.

По последней сводке мы выдавали уже около сорока тонн сухих дрожжей в сутки. Сорок тонн — обком просил у нас двести. Это значило, что запустить надо где-то двести с лишним новых линий выпуска.

Или же, чёрт возьми, попросить у товарища Жданова взвод охраны Смольного, сбить замки с ворот Дрожжевого завода и любой ценой запустить настоящее производство там.

От автора: Я перехватил посох Грозного и спас царевича. Теперь я в теле опричника. Никаких роялей. Только ветеринария и кулаки, дабы переписать историю! https://author.today/reader/559426/5296313