3 сентября 1941 года

К утру у меня исчезли ещё семь человек — нет, не погибли, конечно; «пока не погибли», мрачно думал я.

Просто троих направили в рабочий истребительный батальон, двоих — на строительство укреплений, одного шофёра забрали вместе с машиной, а слесарь с «Красной Баварии» сам записался добровольцем и вчера после смены ушёл, никому ничего не сказав.

Я узнал об этом, лишь когда принесли утренние сведения; взял красный карандаш. Поломка, нехватка… А каким цветом обозначать человека, которого ещё вчера был на месте, а сегодня уже нет?

И потому приходилось писать холодные и краткие заметки на страницах соответствующих установок.

«Аппаратчик — в истр. бат.».

«Нет сменного мастера».

«Машина изъята».

На сводном листе теперь разворачивались сводки с нашего собственного фронта.

Установок у нас теперь было под шестьдесят, хотя работали не все они одновременно, конечно же. Где-нибудь непременно меняли мотор, промывали трубопровод, чистили фильтр или, где не было своих автоклавов, ждали очередную партию гидролизата. Но в хорошие сутки мы уже подбирались к сорока тоннам сухих дрожжей.

Сорок тысяч килограммов — ссли смотреть только на это число, то много.

Если же вспомнить, что в городе больше двух миллионов человек, — почти ничего, двадцать граммов на человека; обком совсем недавно требовал двести тонн в сутки.

Тогда эта цифра показалась мне почти издевательством, теперь же я всё чаще думал, что они были правы.

Двести тонн, двести тысяч килограммов — это уже по сто граммов на человека. Не приправа, не «пищевая целлюлоза», в которой ноль калорий — настоящая еда и для кого-то зимой это разница между жизнью и смертью.

Вот только между нашими сорока тоннами и двумястами лежала настоящая пропасть; а хуже всего — ведь эти сорок тонн тоже не были гарантированы.

Сегодня они есть, а уже завтра могут сделаться тридцатью пятью; послезавтра же — двадцатью.

Потому что опилки привозили с колёс и почти сразу ссыпали к автоклавам. Где-то удавалось накопить немного возле площадки, где-то не удавалось вовсе. Машина задержалась на несколько часов — сбился ритм загрузки.

С кислотой пока было куда спокойнее — запас имелся, да и работали мы с ней не так, чтобы залить один раз и выбросить; использовали её не один раз, пока оставалась гидролизующая способность. А вот древесину второй раз не используешь.

Дерево в городе было, опилки тоже были, выяснилось, чтоо труднее всего сделать так, чтобы сырьё оказалось бы в нужном месте и в нужное время.

До войны это называлось бы плохой организацией снабжения, сейчас же просто войной.

Машины забирали, водителей призывали, бензин берегли, лошади с телегами тоже требовались где-то ещё.

А на юге немцы шли к городу.

По улицам всё чаще попадались рабочие отряды — те самых, в чьих рядах я чуть раньше заметил японскую «арисаку». Вот и вчера — человек тридцать возле грузовика, большинство в обычном цивильном, у многих на плечах пики.

Здесь, в Ленинграде начала сентября, над этим никто не смеялся — немец подходил уже вплотную, и человеку давали в руки то, что нашлось.

Наверное, именно поэтому идти в инстанции и ругаться, спорить, отстаивать моих людей было особенно мерзко.

Что я должен был сказать? — не забирайте этого механика защищать город, потому что он умеет обслуживать установку? Или сставьте этого электрика здесь, потому что он дрожжевой программе он нужен больше, чем истребительному батальону?

Я прекрасно понимал, как это должно звучать, особенно для военных — и всё равно собирался сделать именно это; потому что аппаратчик у дрожжевого чана тоже защищал Ленинград, только оружие его выглядело куда менее убедительно для властей предержащих.

Я вновь взглянул на список фамилий — семь человек за одно утро и, если так продлится ещё пару недель…

Зазвонил телефон — даже на слух режуще, резко, тревожно.

— Шереметьев.

— Саша, это Горохова.

— Что случилось?

— Э-э-э… Ты только не кричи сразу, ладно?..

О Господи. Если разговор начинается со слов «ты только не кричи», ручаюсь, что без крика-то будет и не обойтись.

— Саша, у нас две машины забирают, в

— Не знаю. В распоряжение района, говорят. Бумага пришла.

Не было печали; вот уж воистину — пришла беда, отворяй ворота.

— А опилки?

— Вот и я спрашиваю — а опилки?

— Кто бумагу подписал?

Она назвала фамилию.

— Пока ничего не отдавайте. Конечно, машины не прячьте и с милицией не деритесь. Если приедут, да ещё и с мантадами — отдайте. Но прежде я попробую разобраться.

Я положил трубку — вот, пожалуйста, ещё одна строчка в сводном листе.

Машины нужны фронту, но и нам для дрожжей тоже и вот попробуй объясни, чья необходимость важнее.

Наверное, прежде я всё ещё думал, как технолог — сколько автоклавов, сколько чанов, сколько кубометров, каков выход сахара в гидролизате, кислотность сусла, вес сухих дрожжей на выходе; а теперь приходилось считать совсем иначе.

Шофёр, слесарь, ремонтник, полуторка, исправный насос или компрессор — каждая такая единица могла решить судьбу нескольких сот килограммов продукции в сутки.

На улице коротко взвыла сирена — и тотчас оборвалась. Нет, это не воздушная тревога — где-то рядом проверяли сигнал, все уже знали.

В последнее время я всё чаще и чаще думал совсем не о дрожжах, нет.

Семья — мама, сестрёнка, отец. Все они здесь, в городе. Отец отказался эвакуироваться со своим заводом, мама, само собой, тоже, отправлять Лизу одну в неизвестность…

А сейчас я разом представил себе это — холодная квартира, обледенелая лестница, ни света, ни воды, буржуйка с выведенной в заколоченное и занавешенное одеялами окно; бледная исхудавшая мама делит хлеб, в котором половина — Василием Ивановиче разработанной гидроцеллюлозы, способной лишь ненадолго обмануть желудок, отец приходит со смены совершенно обессиленный, Лизёнок говорит, что не голодна, чтобы оставить кусок взрослым.

Я резко встал — нет. Вот этого не будет, не должно быть.

Именно поэтому мне требовались сейчас не сорок тонн и даже не пятьдесят — мне требовались двести, но не потому, что такую цифру записали в обкоме.

Потому что среди этих двух миллионов были трое моих, и я не собирался зимой смотреть им в глаза, объясняя, что сделал всё, что мог.

Мне нужно было сделать ещё больше.

До обеда удалось вернуть Вале одну из машин, и это была уже победа.

Двух аппаратчиков тоже пока оставили на местах — «до особого распоряжения». Формулировка мне не нравилась, но выбирать не приходилось.

Со слесарем получилось хуже — он действительно ушёл добровольцем, и препятствовать этому я никак не мог.

Пришлось искать замену.

Я подумал немного и позвонил Михаилу Ивановичу — не шибко охотно, потому что явленные им способности заставляли подозревать его в связях с врагом рода человеческого и, увы, отнюдь не Гитлером.

— Слушаю вас, Александр Сергеевич. Очень рад, что не забываете.

— Да лучше уж бы забывал, — сказал я.

В трубке послышался короткий смешок.

— Понимаю, понимаю. Вы ко мне обращаетесь, когда все иные способы решения вопроса уже исчерпаны, так?.. И не хотите зря меня беспокоить, верно?.. Ничего, Александр Сергеевич, беспокойте, не стесняйтесь. Работа наша такая. Город защищаем мы пусть и не на фронте, но кто знает? Как известно, «враг вступает в город, пленных не щадя, оттого, что в кузнице не было гвоздя», — процитировал он Маршака. — Вот мы эти гвозди и обеспечиваем. Впрочем, довольно, не стану тратить ваше время — в чём нужда, Александр Сергеевич?

— Михаил Иванович, у меня слесарь пропал, в истребительный батальон записался.

— А-а. Тогда не пропал. Ушёл.

— Нам от этого не легче, — вздохнул я. — Теперь другой нужен, хороший, знающий. Чтобы насосы понимал, арматуру, трубопроводы. И желательно такой, которого завтра тоже не заберут.

Михаил Иванович ненадолго задумался.

— Когда именно нужен?

Я чуть было не рассмеялся — нормальный человек прежде всего спросил бы, где такого слесаря взять. Михаил Иванович спрашивал, когда он нужен.

— Вчера нужен, как говорится.

— Вчера уже не получится, к сожалению, — без тени иронии отозвался мой собеседник.

— Тогда сегодня, если можно.

— Сегодня можно.

— Михаил Иванович, простите, а у вас что, слесари в шкафу лежат? — не удержался я.

— Нет, — совершенно серьёзно ответил он. — В шкафу у меня бумаги лежат, а слесари по артелям работают.

— И у вас всегда найдётся лишний?

— Лишних людей не бывает, Александр Сергеевич. Бывают люди, которых пока используют не там, где они нужнее.

Вот это уже куда больше походило на него.

— Есть один мастер, — продолжил Михаил Иванович. — Пятьдесят семь лет, с ногой не совсем хорошо, поэтому в батальон его не возьмут. До артели много лет на заводе работал, насосы знает. Характер, правда, скверный.

— Мне на нём не жениться.

— Как скажете, Александр Сергеевич. Куда посылать?

Я назвал адрес.

— Запишите — Лапшин Фёдор Семёнович. Я предупрежу.

— Михаил Иванович, вот честное слово, когда всё это закончится, вы мне объясните, откуда у вас всё берётся.

— Ничего у меня само собой не берётся, Александр Сергеевич. Искать надо.

Он ответил безо всякого самодовольства, словно речь шла о самой очевидной вещи на свете.

Я уже начинал подозревать, что, если попросить Михаила Ивановича достать живого мамонта, он для начала деловито уточнит, к какому часу тот нужен и напомнит, что надо не забыть заказать оному мамонту временный пропуск.

К вечеру количество бумаг на моём столе удесятерилось; я едва выкроил время поработать со штаммами — потому что Василий Иванович всё-таки сумел добиться от ГИПХа того самого этилметансульфоната — мутационного агента, так что я надеялся ещё улучшить дрожжевой продуцент.

Телефон звонил почти без перерыва, мы с Леной едва успевали отвечать.

Как-то так само собой получилось, что главный наш штаб организовался в кабинете, отведённом под комитет комсомола.

К концу дня кадровый кризис, как сказали бы в моё время, начал разворачиваться вовсю. Сообщения о мобилизациях и зачислениях в ополчение шли потоком; у громадного большинства никакой брони не было, да люди и сами её не желали. Канонада гремела уже совсем близко; не требовалось никаких сводок, чтобы понять — враг у ворот.

И именно в этот момент дверь открылась.

— Александр Сергеевич здесь?

Лена, сидевшая за соседним столом, медленно подняла голову.

В дверях стояла Наташа Говорова — с большой папкой в руках.

А выражение лица — такое довольное, что мне сразу стало ясно — явилась не просто так.

— Здесь, — сказал я. — Что случилось?

— Ничего. Наоборот, — папка легла передо мной. — Я добилась, людей с дрожжевой программы пока не тронут. Да-да, ваших людей, которых вы с утра вернуть пытаетесь.

Я уставился на неё.

— Откуда вы…

— Александр Сергеевич, — сказала Наташа с преувеличенной укоризной, — я всё-таки в райкоме работаю.

Лена за моей спиной очень аккуратно положила карандаш на стол — правда, звук получился куда громче, чем следовало.

— Это на всех? — спросил я, открывая папку.

— На тех, кого успели включить в список. Остальных надо подать завтра с утра. Здесь форма, здесь подпись райкома. Но предупреждаю — это только отсрочка, не бронь.

— И то хлеб. Спасибо, Наташа.

— Не за что. Давайте остальных, попробую провести и их.

— Лен, у тебя список…

— У меня, — отозвалась она. Поднялась и положила перед Наташей несколько листов.

— Благодарю, — сказала та.

— Пожалуйста, — и обе улыбнулись, но так, что мне почему-то сразу захотелось отойти подальше, лучше всего — оказаться вообще совсем в другом помещении и желательно с крепкими замками.

— Я тогда завтра утром занесу дополненный список сама, — сказала Наташа.

— Вам совсем не обязательно… — начал я было.

— Александр Сергеевич, — оборвала она меня, — вы опять собираетесь объяснять мне, что обязательно, а что нет?..

Она решительно захлопнула папку.

— До завтра, товарищи, — и вышла.

Я проводил её взглядом и повернулся к Лене — та старательно что-то писала, не поднимая головы.

Я решил, что спрашивать её сейчас ни о чём не буду — жить ещё хочу.

4 сентября 1941 года

В Смольный нас с Василием Ивановичем вызвали после обеда.

Эволюция Смольного завершилась окончательно. Он теперь больше всего походил на настоящую крепость; люди в гражданском исчезли окончательно, на каждой лестничной площадке стояли красноармейцы, пропуск проверили столько раз, что к концу я его даже прятать перестал.

А ещё люди здесь знали больше, чем сообщали по радио — это сразу было видно по лицам.

В коридоре нас перехватил Поляков.

— Проходите быстрее. Вас уже ждут.

Нас ввели в большую комнату, с длинным столом под зелёным сукном; на стене — карта южных подступов к Ленинграду, сплошь испещрённая цветными отметками. Красное Село, Пушкин, Павловск, Колпино, Мга, Шлиссельбург.

Мга —на ней я невольно задержал взгляд.

Где-то там, точнее уже не там, а неизвестно где на южной дуге, продолжал существовать — надеялся я — мой вагон с сепараторами.

Но сегодня явно было не до него.

Попков сидел ближе к середине стола, рядом Алексей Александрович Кузнецов, ещё несколько знакомых мне по прежним совещаниям людей. Военных было четверо или пятеро; фамилий большинства я не знал. Директора заводов, транспортники, снабженцы.

Во главе же стола сидел сам Жданов.

Живого Андрея Александровича я видел впервые и, наверное, именно поэтому несколько секунд просто смотрел на него.

На фотографиях и в хронике Жданов всегда оставался частью истории блокады — одним из тех людей, что намертво срослись со Смольным, Военным советом, картами фронта и сводками. А теперь этот человек сидел в нескольких шагах от меня, листал бумаги, поправлял очки и время от времени что-то коротко помечал карандашом.

Жданову сейчас было всего сорок пять, но выглядел он заметно старше. Полное лицо казалось донельзя усталым, под глазами лежали тяжёлые тени.

Я слишком хорошо знал, что дело не только в тяжелейших новостях последних недель, отступлениями и потерями. Со здоровьем у Андрея Александровича было плохо ещё до войны — сердце, давление, целый букет хронических болезней, о которых потом напишут во всех подробностях. А теперь к ним прибавились почти непрерывная работа, недосып и новости, становившиеся хуже с каждым днём.

Ему предстояло пережить блокаду, я это знал, но, глядя на него сейчас, невольно удивлялся — как.

Мы с Шарковым сели почти в самом конце.

Совещание продолжалось без всякого вступления.

— … значит, семь переводов передаёте Октябрьской дороге немедленно, — говорил Кузнецов. — Остальные пять изготовить до десятого. И не рассказывайте мне про металл — две тонны полосового железа сто на тридцать вам выделят.

Кто-то у противоположного конца стола начал было что-то объяснять, не соглашаясь.

— Выделят две тонны, — повторил Кузнецов, закрывая дискуссию. — Следующий вопрос.

Стрелочные переводы, а, проще говоря — железнодорожные стрелки, только не один рычаг и два остряка, как обычно представляет неспециалист, а целый комплект пути с крестовиной и всем хозяйством. Без них можно иметь сколько угодно рельсов, но состав с одного пути на другой не перегонишь.

Семь — прямо сейчас, ещё пять — за шесть дней; до войны такие вещи, наверное, планировали кварталами.

Теперь считали днями, потому что мелких вопросов не было больше.

Следующим оказался завод имени Степана Разина и я сразу насторожился — там уже работали наши установки.

— Предложение по крупяному производству подготовлено, — сказал Попков. — Развернуть в солодовне. Оборудование временно взять с мелькомбинатов имени Ленина и Кирова.

Тут я, признаться, удивился — как это так, снять оборудование с работающих мельниц? Зачем разукомплектовывать мелькомбинаты, чтобы собирать ещё одно производство в другом месте?

Жданов, однако, спросил совсем о другом:

— Какая мощность, Пётр Сергеевич?

— Шестьдесят-семьдесят тонн крупы в сутки, Андрей Александрович.

— А сроки пуска какие?

— Пятнадцатого сентября. «Продмонтаж» должен закончить монтаж четырнадцатого.

— Что снимаете с мельниц?

Попков заглянул в бумагу.

— Обоечные машины, сепараторы, овсюгоотборники, вентиляторы, рассев, автоматические весы. С мелькомбината имени Ленина ещё центрифуга и сорок метров самотечных труб.

Теперь стало немного понятнее — вальцовые станки основного помола, сердце мельницы, не трогали, забирали оборудование для очистки, обдирки, сортировки — как раз то, из чего можно собрать отдельную линию для крупы.

— А Кирова не посадим? — спросил кто-то.

— Не посадим, — ответил Попков. — Комбинат недогружен. Ему же дополнительно даётся переработать пятьсот тонн овса на крупу за счёт имеющейся недозагрузки.

— А я всё-таки не понимаю, — сказал кто-то из военных. — То у вас, товарищи, недогруз, то, наоборот, новая линия нужна?

— Мельничных мощностей в городе пока больше, чем удаётся загрузить обычным потоком сырья, — вступил Клеменчук. — При этом на складах лежит овёс, ячмень, другое зерно, которое тоже следует как можно быстрее переработать на крупу.

А солодовня «Степана Разина» сама по себе почти готовая половина зерноперерабатывающего предприятия — зерно там можно и принимать, и хранить, и обрабатывать, и сортировать.

Жданов недовольно поморщился, подня руку, прекращая спор.

— Значит, шестьдесят-семьдесят тонн в сутки, Пётр Сергеевич?

Попков кивнул, а я невольно сравнил с нашими собственными показателями — вся раскиданная по Ленинграду дрожжевая сеть, шесть десятков установок— давала около сорока тонн.

А здесь одним решением собирались получить шестьдесят — настоящее промышленное производство. Вот почему так важно было вновь попытаться получить дрожжевой завод.

— Транспорт занаряжен? — спросил Жданов.

— Так точно — и для перевозки оборудования и затем для зерна.

— Проследите, пожалуйста, чтобы был. А то бумажку подпишут, а на деле машин как не было, так и нет, — недовольно сказал Андрей Александрович, и я его прекрасно понимал, потому что ещё вчера за каждую машину я готов был драться чуть ли не лично.

Потом перешли к металлу и тысячи тонн пошли то в одном направлении, то в другом.

Сталь одной марки — Кировскому заводу, другую — заводу № 232, слитки перебросить отсюда туда, прокатку для иногородних потребителей прекратить.

Ага, какие уж тут «иногородние потребители»…

Однако оказалось, что это не просто так — сталь этих самых «иногородных» зафондирована, заактирована и её нельзя вот так вот просто перебросить с одного завода на другой, даже решением члена Политбюро и первого секретаря обкома А. А. Жданова.

А потом заговорили об обороне — словно намеренно не ставя её первым вопросом, хотя все прекрасно понимали, что не будет обороны и не нужными станут тогда все остальные темы.

Здесь тон изменился и совершенно отчётливо.

Обсуждали рабочие формирования. Районы докладывали количество людей, имеющееся вооружение, организацию обучения.

И с оружием оказалось хуже всего. Список того, чего не хватало, похоже, готов был тянуться бесконечно — винтовки, патроны, пулемёты, гранаты, противотанковые средства, даже пресловутый шанцевый инструмент, изъятый в своё время у Ленлеспромтреста.

Я вспомнил вчерашний отряд — рабочие куртки, кепки, несколько винтовок и длинная самодельная пика у одного из бойцов; никто за этим столом не находил в это ничего удивительного.

— Куда ж вы безоружных людей посылать-то собрались⁈.. — в сердцах бросил кто-то из военных.

— А танки чем останавливать будем? — отозвался человек справа от Попкова. — Сознательностью?

— Я сказал — безоружных. Им танки тоже сознательностью останавливать предлагаете?

— Так пусть Ленфронт даст оружие!

— И так стараемся!.. — резко ответил военный. — Не поверите — «арисаки» японские бойцам раздаём!.. Я такой в империалистическую воевал… И то за счастье считаем!.. А кое-где, я видел, и до берданок дошли!..

Жданов негромко хлопнул по столу ладонью.

Спор оборвался.

— Товарищи, оружия у нас нет и взять его сейчас неоткуда. Сестрорецкий завод отгружает автоматы ППД так быстро, как только может. Через Ладогу организуем подвоз. Так что вооружение будет распределяться туда, где оно нужнее всего. Но ждать, пока каждому выдадут штатную винтовку, город не может. Поэтому продолжайте подготовку людей. Обучать гранатам, бутылкам, использовать всё, что имеется.

Никто не возразил.

Дальше стало ещё неприятнее.

На карте показали районы, где следовало готовиться к боям уже не где-то на подступах, пусть и ближних, а непосредственно за город.

На карте воникали росчерки будущих баррикад, кружки огневых точек, квадраты наскоро сооружаемых бетонных ДОТов. Обсуждалось, кто отвечает за район, кто принимает командование, куда отходят рабочие батальоны, если противник прорвётся.

Я слушал и чувствовал, как медленно холодеет спина.

Слова были совершенно деловыми, безэмоциональными, люди докладывали нарочито спокойно и именно от этого становилось страшнее всего.

А потом прозвучало:

— По предприятиям, — военный переложил бумаги. — В случае угрозы захвата противником любое промышленное оборудование подлежит обязательному уничтожению. Нужно заранее определить основные объекты и порядок вывода их из строя.

За столом стало совсем тихо.

— Пока речь идёт о подготовке, — сразу вступил Кузнецов. — Никакой самодеятельности, никакого заложения зарядов без распоряжения, слышите, товарищ Попов?.. Райкомам вместе с директорами представить перечни важнейших заводов, эдектростанций, котельных, и прочего.

— И кто будет решать, что уничтожать? — спросил чей-то голос.

— Не директор единолично, если вы это хотите узнать.

Несколько человек невесело усмехнулись.

И тут дверь распахнулась — вошёл офицер, быстро подошёл к Жданову, что-то торопливо сказал ему на ухо.

Тот резко повернулся.

— Когда?

Офицер по-прежнему шёпотом, жданов покачал головой.

— Какие уж тут секреты. Немцы начали артиллерийский обстрел города.

В комнате стало так тихо, что я услышал, как где-то далеко за стеной звонит телефон.

— Куда бьют, товарищ капитан? — хрипло переспросил офицера Попков.

— Витебская-Сортировочная, «Салолин», «Красный нефтяник». Есть попадания, — бесстрастно ответил тот. Точнее, ему казалось, что бесстрастно. — И ещё завод «Большевик».

У меня словно пол провалился под ногами.

Отец ушёл на работу утром, как всегда, и именно на «Большевик».

Карандаш треснул у меня в пальцах; Шарков быстро взглянул, ничего не сказал — спасибо ему за это.

Жданов уже спрашивал:

— Откуда ведут огонь?

— Предположительно район Тосно. Сейчас артразведка уточняет.

— Потери?

— Пока сведений нет.

Жданов кивнул.

— Докладывать по мере поступления сведений. И передайте — производства без крайней необходимости не останавливать.

Офицер вытянулся, чётко повернулся, вышел.

Совещание продолжилось, как ни в чём не бывало.

Вот так просто — первый немецкий артобстрел Ленинграда вошёл в нашу жизнь между вопросом о подготовке заводов к уничтожению и следующим пунктом повестки.

Я почти перестал слышать, что говорят, потому что перед глазами стоял отец, его цех, высокие окна, краснокирпичные стены, ряды станков — а потом взрыв и всё исчезает в облаке дыма и пламени.

Я заставил себя вдохнуть.

Если бы на «Большевике» случилось что-то действительно крупное, сообщили бы… наверное. Но, может, и нет.

Телефон был в двух шагах, я мог попросить разрешения выйти, позвонить, уточнить…

Но в этот момент услыхал привычное:

— Пищевые дрожжи.

Я поднял голову; Попков листал бумаги, Жданов с интересном обводил взглядом собравшихся — надо полагать, все здесь были ему знакомы, кроме нас.

— Товарищ Шарков здесь?

Василий Иванович встал.

— Здесь, Пётр Сергеевич.

— И Шереметьев?

Теперь пришлось вставать мне.

— Здесь, товарищ председатель исполкома.

Жданов теперь пристально смотрел в нашу сторону.

— Это те самые дрожжи?

— Те самые, Андрей Александрович, — ответил Попков. — Производство удалось значительно расширить.

Жданов протянул руку, ему тотчас передали какой-то документ.

— Сколько сейчас производите?

Шарков посмотрел на меня — отвечай, мол.

— Около сорока тонн сухих дрожжей в сутки.

Жданов перестал читать, воззрился на меня. Взгляд у него был, несмотря на усталость, цепкий и проницательный.

— Сорок тонн, товариш Шереметьев?

— Сорок тонн, товарищ Жданом. В хорошие сутки немного больше. Установок около шестидесяти, часть ещё в наладке.

В комнате кто-то тихо присвистнул — сорок тонн всё-таки звучали внушительно.

Я уже знал, насколько это обманчиво.

— А задание? — спросил Жданов.

— Как такового, планового задания у нас нет. Обком в лице товарища Полякова просил довести суточные выпуск до двухсот.

Поляков кивнул.

— Всё так, Андрей Александрович.

— Значит, вы сейчас на двадцати процентах? — взгляд Жданова потяжелел. — Мало. Почему?

В голове его слышалось усталое раздражение.

— Потому что производство разбросано по всему городу. Шестьдесят установок — это шестьдесят отдельных проблем. Сырьё, транспорт, люди, ремонт. На каждой площадке своё оборудование, всегда что-то где-то требует внимания. Где-то автоклавы, где-то чаны, где-то приходится привозить готовый гидролизат. В военное время такая распределённая сеть гораздо устойчивее к выходу из строя отдельных её частей, но и наращивать выпуск по стандартным регламентам не удаётся.

— Но сорок тонн вы получаете?

— Получаем, товарищ Жданов.

— Значит, можете получить восемьдесят, не так ли?

— Можем, Андрей Александрович. Для этого надо удвоить число установок. Задача трудная, но не невыполнимая. Мы запускаем новые мощности практически каждый день.

— А двести? Двести тонн сможете, товарищ Шереметьев?