— Спасибо, — сказал я, откашлявшись. — Эк ты меня — враз в древние деды произвела, которым уж за пятьдесят.

Инна засмеялась.

— Я серьёзно, Саш. Повидала я этих, которым… за пятьдесят.

— А я, значит, несерьёзно? И вообще, не нравится мне, когда ты меня с какими-то старичками сравниваешь! — дал я волю молодому Шереметьеву.

— Вот сейчас — опять мальчишка, — Инна улыбалась.

— Ну и прекрасно. Значит, всё в порядке, а то я уж перепугался, что ты меня каким-то динозавром доисторическим считаешь.

Она покачала головой, но улыбаться не перестала.

— Не увиливай, Саша. Ты знаешь, о чём.

— Да ничего я не знаю! — отбивался я, но Инна лишь качала головой.

Пришлось в конце концов изобразить задумчивость.

— Не знаю, Ин. Наверное, война виновата — каждый день что-то решать надо, а если не решишь — потом уже поздно будет, быстро повзрослеешь. Ну или состаришься — если буду много знать.

Это было почти правдой, настолько близко к правде, насколько я вообще мог себе позволить. Инна некоторое время смотрела на меня, а потом тихо сказала:

— Может быть.

И, к моему облегчению, спрашивать больше не стала.

Мы допили чай. Пряников осталось всего два; один Инна всё-таки завернула мне в бумагу, несмотря на мои протесты.

— Лизе отдашь. Она небось тоже пряники любит.

— Откуда ты знаешь, что я сам его не съем?

— Не съешь; я ведь тебя уже немножко знаю.

Вот тут мне почему-то снова стало нечего ответить.

Инна тоже не стала продолжать. Пальцем собрала со стола несколько пряничных крошек, потом зачем-то снова разложила их по одной возле блюдца.

За окном уже темнело.

— Поздно, — сказал я наконец, чтобы хоть что-то сказать.

— Поздно, — согласилась она, но оставалась сидеть.

— Мне, наверное, идти надо… — проговорил я, но получилось это как-то неуверенно.

Инна ответила не сразу.

— Если надо, — коротко, лаконично, словно истинная спартанка.

И вот тут всё стало совсем нехорошо, потому что молодой Сашка внутри меня услышал совершенно ясно — не надо; и взрослый я услышал ровно то же самое.

Я всё-таки поднялся; Инна отвела глаза и вот это оказалось хуже всего. Скажи она «правильно», пойди сразу открывать дверь — было бы легче.

Но она осталась сидеть ещё несколько секунд, потом тоже встала.

— Ну, раз надо… — сказала она негромко со странным выражением, будто чуть обиженно, но всё-таки до дверей меня проводила.

— Зайдёшь ещё?

— Конечно, — поспешно сказал я.

— Только не через месяц, — и погрозила мне пальцем.

— Постараюсь раньше.

— Ты всё время «постараюсь», — сказала она с лёгким укором. — Иногда можно просто сказать «да».

— Да, — ответил я и вышел.

На лестнице было темно; лампочку, должно быть, опять выкрутили, в целях светомаскировки. Я спустился почти на ощупь и только во дворе понял, что всё ещё держу в руке свёрток с пряником.

Смешно.

Ещё два месяца назад все эти люди для меня существовали совершенно иначе, потому что я знал цифры, знал, сколько погибнет зимой. Знал нормы хлеба, даты их снижения, знал про Бадаевские склады, про Ладогу, про замёрзшие квартиры и трупы на улицах.

Про сотни тысяч погибших. Многие из которых лежали просто на улицах.

Статистика вообще удобная штука — потому что сотни тысяч невозможно представить; а одного человека — очень даже можно.

Маму, отца, Лизу; Ленку, которая непременно полезет туда, куда её никто не просит, если решит, что это нужно для дела.

Инну.

Корнея, которого я толком ещё и не знал.

Даже Наташу Говорову — со всей её нахальной уверенностью, что мир непременно должен устроиться именно так, как она задумала.

Они все оставались здесь, в городе, в том самом Ленинграде, про который я слишком хорошо знал, что будет дальше.

И как-то незаметно вышло так, что я уже не мог сказать себе — я сделал всё возможное, остальное не от меня зависит.

Нет, зависит, хотя бы немного; и, значит, надо делать ещё.

Я сунул руки в карманы и пошёл быстрее, стараясь думать не об оставшейся там, позади Инне, а про второй вагон с сепараторами.

Кирилл Сергеевич ещё при мне продиктовал Михаилу Ивановичу ему всё, что было известно — номер вагона, станцию отправления, груз, получателя.

Значит, если повезёт, завтра уже что-нибудь прояснится.

Хотя бы последнее место, где этот вагон его видели. Первый мы уже получили — двадцать четыре сепаратора, которые чуть не потерялись в рельсовых лабиринтах Сортировки, но всё-таки добрались до нас.

А второй вагон шёл следом, и вот о нём последние дни никто не мог сказать ничего определённого.

«В пути».

Очень удобные слова; это могло значить где-то под Тихвином, а могло — на какой-нибудь станции в двадцати километрах от города. И ещё могло означать, что вагон стоит в тупике, потому что паровоз сняли под воинский эшелон, документы потерялись, станцию разбомбили, а человек, который знал, куда его отправили, уже сам уехал неизвестно куда.

Утром всё началось совершенно обыкновенно — на опытной установке опять барахлил насос, на фабрике имени Микояна не хватало прокладок, а Лена с самого утра разыскивала обещанных райкомом слесарей, которые почему-то вместо нас оказались на другом заводе.

Словом, обычная жизнь.

Если, конечно, можно было назвать обычной жизнь, в которой каждое утро первым делом узнаёшь, куда за ночь дошёл фронт.

— Саша! Тебя к телефону!

— Кто?

— Не знаю. Мужчина какой-то. Говорит — срочно.

— Шереметьев слушает.

— Александр Сергеевич? — узнал я голос Кирилла Сергеевича. — Доброе утро, голубчик. Михаил Иванович кое-что выяснил насчёт вашего второго вагона.

Я сразу перестал замечать всё вокруг.

— Выяснил? Где же он?

На другом конце провода коротко хмыкнули.

— Если бы мы знали, где он, я бы сказал, что вагон нашёлся. А так — удалось узнать, что до Волховстроя он дошёл совершенно точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Дальше начинается путаница — состав несколько раз переформировывали, часть вагонов отцепляли. Михаил Иванович нашёл человека, который видел документы — вагон ваш ушёл в сторону Мги.

У меня внутри неприятно похолодело. Немцы уже на самых подступах к станции.

— Когда ушёл? Это известно?

— Двадцать шестого вечером. Или ночью на двадцать седьмое, тут сведения расходятся.

Сегодня было двадцать восьмое августа. Сегодня к вечеру или завтра днём — тут данные разнились — фрицы займут станцию.

— Кирилл Сергеевич, а дальше?

— А дальше пока ничего. В Мге его по приёмным ведомостям не нашли.

— То есть он туда не пришёл?

— Этого никто не сказал. Он мог прийти, а бумаги не успели провести. Могли отцепить раньше, могли отогнать в тупик, а могли и куда-то дальше отправить. Сейчас там, сами понимаете, не до образцового железнодорожного делопроизводства.

Я слишком хорошо понимал.

— Михаил Иванович продолжает искать?

— Разумеется. Обещал сегодня попробовать выйти непосредственно на железнодорожников. Но, Александр Сергеевич… — он сделал паузу, — мне кажется, вам надо быть готовым к тому, что времени у нас очень мало.

Это я знал и без него.

— Что-то случилось, Саш? — Лена Крылова закончила эпическую битву с «похитившим наших слесарей» директором (слёзно обещавшим всё вернуть «в самое ближайшее время») и пристально глядела на меня.

Последнее время она не скажу, чтобы меня избегала, но старалась не оставаться со мной наедине. А, когда оставалась, то густо краснела, то снежно-бледнела, без конца поправляя волосы, и пару раз я замечал, как она закусывала губу, глядя на меня исподлобья.

Я старался не думать, что всё это может означать.

— Случилось, — бросил я. — Второй вагон с сепараторами почти доехал… и пропал. Где-то в районе Мги, а там…

У меня едва не вырвалось «а там немцы».

— А там полный хаос.

Лена помолчала, накручивая локон на палец.

— Саш, спроси Петельникова.

— Кого-кого? — искренне изумился я. — Он-то здесь причём?

— Притом, — настойчиво повторила она. — Они иголку в стоге сена отыщут, если надо.

Ах, эта детская наивная вера во всемогущество наших доблестных органов!..

Я-то прекрасно понимал, почему это очень плохая идея — Петельников задаёт слишком много вопросов, Петельников уже интересуется мною самим, Петельников наверняка использует просьбу как повод сунуть нос ещё глубже.

Я уже открыл рот — сказать, мол, это последнее, что мне нужно, но осёкся, потому что Лена, как ни противно было это признавать, права; Михаил Иванович мог найти транспортную накладную, ещё какие-то документы, последний след вагона, а Петельников мог отыскать людей.

А потом заставлять их вспоминать то, что они предпочли бы забыть.

— Чёрт, — сказал я.

— Вот именно, — серьёзно согласилась Лена.

— Я совсем не это имел в виду.

— Неважно, — заявила она. — Иди к нему, расскажи всё, как есть…

Как есть?…

Что-то я сильно сомневался, что Кирилл Сергеевич придёт в восторг от моего «обращения в органы».

Особенно если Клим Андреевич, вместо того чтобы просто искать пропажу, начнёт интересоваться, откуда вообще взялись эти два вагона сепараторов, кто их достал, с кем договаривался, и почему тогда ещё младший лаборант гидролизного института оказался в самом центре всей этой истории.

Хотя с сепараторами ещё ладно — имелось решение исполкома, были официальные получатели, накладные, телефонограммы, подписи — целая гора совершенно добропорядочных советских бумаг, которой при случае можно было завалить излишне любознательного старшего лейтенанта.

А вот дальше… — нет. Дальше товарищу Петельникову ходить было совершенно незачем и про Инну ему знать ничего не следовало, ни сейчас, ни потом.

Я собрал со стола бумаги, сунул блокнот в карман и уже сделал шаг к двери.

— Саш, — раздалось за спиной.

Я резко обернулся — Лена стояла совсем рядом.

Очень-очень близко, я даже не понял, когда она успела подойти.

— Что?

Вместо ответа она просто шагнула ещё ближе, поднялась на цыпочки и поцеловала меня. Нет, не в щёку, по-настоящему, и долго.

На сколько-то секунд весь институт куда-то исчез; да что там институт! Исчез весь город.

Осталась только Лена, её руки у меня на плечах, запах волос и совершенно ошалевший молодой Сашка внутри, который, кажется, давно ждал именно этого и теперь торжествующе орал что-то нечленораздельное.

Секунды протекли, Лена отстранилась, опять прикусив губу. Лицо у неё сделалось малиновым до самых ушей.

— Ты всё равно сам никогда не решишься, — вдруг выпалила она сердито.

Молодой Шереметьев внутри меня был с нею полностью согласен. Взрослый, надо сказать, тоже.

— Не решусь? — ладони мои легли ей на плечи. Впрочем, нет, не совсем мои — молодой Саша Шереметьев вырвался из глубин подсознания.

Лена замерла, зажмурилась — и на этот раз поцеловал её уже я. Она не отстранилась.

В этот миг заорал телефон — так оглушительно, словно где-то рядом включилась сирена воздушной тревоги; мы с Ленкой отпрыгнули друг от друга, она немедля схватилась поправлять волосы, я почему-то за блокнот.

— Елена Павловна! Там про слесарей звонят! — крикнули из соседней комнаты.

— Пусть ждут! — отозвалась Лена и тут же, уже тише, мне: — Иди. Иди скорее, пока я не…

— Куда идти?

Она уставилась на меня.

— К Петельникову, куда же ещё! И, Саш… не улыбайся так, пожалуйста. А то я… совсем голову потеряю, — последнее она проговорила сердитым шёпотом.

— Это я… от нервов, — выпалил я, выскакивая за дверь.

Мга, вагон, двадцать четыре сепаратора, Петельников — я повторил всё это про себя дважды.

Со второго раза даже получилось вспомнить в правильном порядке.

В общем, особо откровенничать с товарищем старшим лейтенантом госбезопасности я не намеревался. Рассказывать следовало лишь то, что имело отношение непосредственно к вагону. Номер, груз, получатель, маршрут, последняя известная станция.

Никаких объяснений, кто именно кому звонил, кто кого знает и через кого что выяснялось.

Дверь в кабинет Петельникова была приоткрыта — значит, у себя. Я аккуратно постучал.

Сам Петельников сидел, уткнувшись в какие-то бумаги. Поднял голову, увидев меня — и я понял, что визит мой оказался неожиданностью.

— Александр Сергеевич?

— Есть один вопрос, Клим Андреевич.

— Проходите.

Я вошёл и прикрыл за собой дверь; Петельников отложил карандаш.

— Что-нибудь случилось?

Вот ведь профессиональная деформация. Нормальный человек спросил бы: «Чем обязан?»

— Случилось так, что делу требуется ваша помощь.

На этот раз удивился он уже по-настоящему.

— Что ж, это интересно. Рад буду оказаться полезным.

— Да ничего особо интересного. Мы железнодорожный вагон тут потеряли.

— Мы? Или вы?

— Не лично я, если это вас успокоит. Вагон шёл в Ленинград. В нём двадцать четыре сепаратора для производства пищевых дрожжей. Первую партию мы успели получить, а вот вторая… Вторая пропала. В смысле, пропал второй вагон.

— «Пропал» — понятие широкое. Когда его видели последний раз?

Я вытащил блокнот.

— До Волховстроя дошёл точно. Потом его включили в состав на Ленинград. Двадцать шестого вечером или ночью на двадцать седьмое отправили в сторону Мги. Дальше след теряется.

Петельников перелистнул страницу блокнота.

— Диктуйте все данные. Номер вагона, номер накладной, всё как положено.

Я продиктовал.

— Станция отправления? Отправитель?

— Пермь… э-э-э, то есть Молотов, завод пищевого оборудования…

— Понятно, а получатель?

— Горисполком, — ответил я без колебаний.

— А откуда вам известно про Волховстрой и Мгу?

Вот теперь вопрос был уже опаснее.

— По снабженческой линии выяснили. — Я пожал плечами.

— Кто именно выяснял?

— Как «кто»? Я и выяснял, Клим Андреевич.

— Это я понимаю, — терпеливо сказал Петельников. — Мне нужны фамилии сотрудников, непосредственно занимавшихся поисками — если вы хотите, чтобы я нашёл груз, мне надо знать, откуда взяты сведения. Иначе я начну искать там, где уже искали до меня, потеряю время и приду к тем же людям.

Я развёл руками.

— Понятия не имею, Клим Андреевич. Запросы шли в исполком, а уж что там дальше было… мне просто передали ответ. Который я вам и продиктовал.

Это было правдой, пусть и не полной.

— Понятно, — Петельников сделал себе пометку, — значит, в исполкоме вы уже были…

— Были, — я не стал спорить. — Но, мне кажется… по вашей линии… это можно будет сделать быстрее.

— Возможно, — невозмутимо сказал Клим. — Значит, до Волховстроя сведения достоверные?

— Насколько сейчас всё может быть достоверным.

— Понятно. Что ж, обратимся к товарищам из управления на транспорте. И на станции тоже позвоним… вот только… Александр Сергеевич, почему вы пришли именно ко мне? Не проще ли было бы продолжать действовать через исполком, уж раз у вас там такие связи?

На слове «связи» он тонко улыбнулся.

— Потому что обычными способами его уже ищут, Клим Андреевич. А времени нет.

— И вы решили попробовать необычный способ?

— Решил попробовать человека, который умеет искать.

Клим медленно улыбнулся.

— Вот теперь вы мне действительно польстили.

Я остался серьёзен и улыбка с его лица быстро исчезла.

— Клим Андреевич, только одно слово — Мга.

— А вы откуда знаете? — он разом напрягся.

— Вам сводку слухов, что по городу гуляют, разве не присылают? — я пожал плечами.

У Петельикова сжались губы.

— По инструкции я должен был бы у вас, Александр Сергеевич, получить сведения, где именно таковой слух до вас дошёл, когда и в какой именно очереди, но… делать этого я не буду. Мга и в самом деле… — он вдруг ссутулился, махнул рукой. — Хорошо. Завтра — крайний срок — будем знать, что случилось.

От Клима я вышел весь мокрый, аки мышь и сразу наткнулся на Ленку, явно поджидавшую меня в коридоре. Щёки её из свекольных сделались просто розоватыми.

— Саш… что ж теперь нам делать, Саш?..

Я остановился.

Вот ведь вопрос, и в самом деле. И это тебе не вагон. Там хотя бы ясно было, что делать — искать документы, людей, звонить, требовать, ругаться.

А здесь никакой инструкции у меня не имелось.

— А что именно мы должны делать? — спросил я осторожно.

Лена тотчас же вспыхнула снова.

— Ну вот опять!.. Всё ты прекрасно понимаешь! Только придуриваешься!..

— Понимаю, — сказал я. — Понимаю, Лен.

Она опустила глаза.

— Я не хотела… то есть хотела, конечно, иначе бы не… — Лена окончательно запуталась, сердито дёрнула себя за локон. — Ой, да ну тебя!..

— Лен, — негромко сказал я. — Ну, что ты, в самом деле — я ведь тоже хотел.

Это подействовало лучше любых объяснений; она замерла.

— Правда? Нет, правда? А почему тогда ты раньше не…

Вот тут пришлось подумать.

— Раньше — это когда, Лен? Когда я тебя в кино звал, а ты меня отшивала? Или, когда ты сама меня позвала, а потом возле подъезда от меня убежала?

Лена снова вспыхнула.

— Я не убежала!

— Ленка, — сказал я с невольным укором.

— Н-ну… ушла, — призналась она полушёпотом.

— Ты тогда очень быстро ушла.

— Сашка! Ну что ты к словам-то цепляешься⁈

Я невольно улыбнулся. Но двигаться дальше и проговаривать вслух не самые приятные вещи всё равно приходилось.

— А потом Петя появился; точнее, он и раньше у тебя был. И я, если честно, до сих пор не очень понимаю, что у вас с ним, хотя это и не моё дело.

Улыбка с её лица исчезла; Лена опустила глаза и снова принялась накручивать на палец несчастный локон.

— Я… я не знаю, — голос её упал до шёпота. — Сперва казалось, что знаю, а потом…

Вот и приехали; впрочем, чему я удивлялся?

Девушки всегда тянулись к силе — не обязательно к кулакам, должности, деньгам или хотя бы громкому голосу. Скорее к ощущению, что рядом человек, который знает, что делает. Девятнадцатилетний пацан хорош для прогулок, кино, записочек, цветов, за руки подержаться, для первых очень робких поцелуев и всей прочей романтики. А когда вокруг начинает рушиться мир, совсем иначе смотришь на того, кто не мечется вместе со всеми.

Лена это почувствовала, Инна почувствовала; Наташа — та вообще, кажется, учуяла первой.

Все трое тянулись уже не к тому Сашке, который два месяца назад робел пригласить Ленку в кино. Их цепляло другое — спокойствие, уверенность, привычка принимать решения. Жизненный опыт, который в девятнадцать лет взяться просто неоткуда.

И это было моё. Моё — только прожитое в иной жизни.

Лена, Инна, Наташа — они видели девятнадцатилетнего Сашу, а разговаривали со мной, с человеком, прожившим куда больше.

И никто из них не знал, откуда во мне взялось то, что их так притягивало.

— Вот и хорошо, — сказал я. — Если сомневаешься в чём-то, ничего не делай сгоряча.

Получилось донельзя… наставительно, если не нравоучительно.

Я услыхал это сам и поморщился.

— Прости. Я сейчас словно твой директор школы…

— Вот-вот, — подхватила она. — Отчитываешь комсомолку за… неподобающее поведение.

— Ты ещё скажи «за моральное разложение». Чтобы другие комсомольцы, значит, осудили, подвергли товарищеской критике, поспособствовали бы искреннему раскаянию…

Она вдруг улыбнулась озорно, подмигнула заговорщически.

— А если комсомолка в содеянном не раскаивается?

Вот тут уже я замолчал. Молодой Шереметьев внутри меня немедленно предложил несколько вариантов ответа, один другого хуже.

— Тогда случай, видимо, тяжёлый, — сказал я наконец. — Придётся ставить вопрос на бюро.

— На бюро? — Лена прищурилась.

— На бюро. С повесткой дня… — я поднял глаза к потолку, как бы в глубокой задумчивости.

— Терпеть не могу, когда ты думать начинаешь, — вдруг сказала Ленка. — Ты как в раковину прячешься, в мысли эти свои.

— Так а как же иначе? Как не думать?

— А не думать, и всё. Точнее, думать надо не всегда. Вот как сейчас.

— Не получится, — сказал я. — Я всегда думаю, Лен, не могу иначе. Пойдём лучше отсюда, пока не договорились… до Бог знает чего. И вообще — тебе тоже думать надо. Про Петю, в частности.

— Я Наташке этой все патлы повыдергаю и глаза её бесстыжие выцарапаю! — деловито сообщила Ленка.

Ну вот. Я про Фому, а мне про Ерему. Я про Петю, а она про Наташку.

— Да за что же?

— Болтала много! Не по делу!.. И вообще, она на тебя так смотрит, будто уже в загс заявление подала!

— Хорошо, — сказал я. — Непременно повыдергаешь. И даже выцарапаешь. И никакого заявления никто никуда не подавал. А теперь идём, твои слесари должны уже освободиться.

— Мы с тобой, Шереметьев, ещё поговорим, — сердито фыркнула Ленка.

— Обязательно поговорим. В тёмном переулке, на узкой дорожке, как у блатных говорят?

Она только задрала нос.

Я вздохнул. Вот уж воистину, не было печали.

К счастью, пищевые дрожжи не интересовались ни Ленкой Крыловой, ни Петей Шорниковым, ни тем более Наташей Говоровой.

Им всего-то и требовались сахар, необходимые соли, кислород и подходящая температура; с ними было куда проще.

К вечеру у нас заработала ещё одна установка — не та, чтобы похвастаться перед комиссией или сфотографировать для «Ленинградской правды». Наоборот — при виде её любой нормальный инженер сперва перекрестился бы, а прокуратура потом потребовала бы фамилии виновных.

Ферментёр являл собой огромный деревянный чан, стянутый железными обручами; трубопроводы собрали из того, что удалось достать, арматуру сняли неведомо откуда, а воздух подавал компрессор, самое место которому было на стенде в музее истории науки и техники.

Но дрожжи этого не знали, они просто росли, и это было самое главное.

Первый съём получился небольшим, но вполне приличным по качеству. Без постороннего запаха, без аномального окраса, влажность несколько выше желательной — старый сепаратор работал кое-как, новые в первую очередь шли на более мощные установки — но это уже была продукция, настоящая еда.

И самое приятное — установка была уже далеко не единственной.

По городу одна за другой оживали наши деревянно-железные уродцы. В одной артели поставили два чана, в другой уже целых три; где-то ещё возились с паром, где-то не могли нормально наладить аэрацию, но где-то уже получили первую дрожжевую массу. И таких установок становилось много. Из кустарщины образовывалась промышленность.

А потом пришла ещё одна хорошая новость — закончили футеровать два первых больших автоклава.

Не совсем новых, конечно. Корпуса всё равно пришлось модернизировать, ставить нижние заслонки-клинкеты, но внутри уже лежала кислотоупорная плитка на соответствующем слое; испытать, как держат давление и ставить в работу.

Ещё совсем недавно существовали они только на чертежах, а теперь уже встали в цеха — огромные, тяжёлые, настоящие.

С опилками тоже наконец обозначился просвет. После совещания город начал хотя бы учитывать то, что раньше считалось практически бесполезными отходами. С мебельных фабрик, тарных мастерских, пилорам пошли первые сведения; где-то уже начали вывоз.

Верить обещаниями я не спешил, а самосвалов пока пришло не слишком много, но всё же теперь можно было надеяться, что установки не встанут за недостатком исходного сырья.

На столе у меня к вечеру скопилась очередная гора бумаг.

Большую часть можно было просматривать, почти не читая — заявки на трубы, какие-то акты, монтажные ведомости, требования выдать то, чего у нас сроду не было и взять было негде.

Но один документ заставил меня задержаться.

Несколько скреплённых листов бумаги, поверху идёт заглавие:

«Сведения о ходе работ по изготовлению и монтажу оборудования для производства пищевых дрожжей силами артелей г. Ленинграда», справа на полях отметка «копия».

Я пробежал глазами первую страницу — так, очень интересно.

Был это и впрямь полный перечень задействованных артелей со всеми данными — название, адрес, председатель, ответственный за монтаж, ответственный за доставку сырья, ответственный за вывоз готовой продукции. Список оборудования — «два товарных чана, деревянных, ёмкость такая-то, готовность столько-то процентов». Установлены насос и сепаратор, электродвигатель отсутствует, предполагаемый срок поступления недостающего, предполагаемый срок окончания монтажа.

Следующая артель — три ёмкости, одна готова, две в работе. Компрессор имеется. Сепаратор получен. Монтаж не начат.

И так далее и тому подобное.

Причём составитель не ограничился тем, что делалось непосредственно в артельных мастерских. В таблице были указаны площадки, для которых предназначалось оборудование, фамилии людей, отвечавших за монтаж, примерная мощность установок и даже откуда предполагалось получать гидролизат.

Вот это уже была действительно полезная бумага, даже чрезвычайно полезная. Картины по артелям у нас не было, они ещё только начинали разворачиваться, хотя продукция с них уже поступала, хоть и не во столь значительных объёмах.

Мы как-то больше уделяли внимание крупным фабрикам и комбинатам, а здесь кто-то наконец-то свёл вместе все данные по артелям.

Я глянул в конец документа — фамилия исполнителя мне ничего не говорила. А чуть ниже, карандашом, было дописано — «во исполнение запроста М. И.»

М. И. — и всё. Ни фамилии, ничего, но догадаться, что это за М. И. было нетрудно.

Странно.

Я придвинул телефон.

— Да? — ответили на другом конце линии. Не «артель такая-то, контора слушает», а просто «да?».

— Добрый день. Мне Михаила Ивановича можно?

— Простите, кто спрашивает?

— Шереметьев Александр Сергеевич, из Гидролизного института.

— Одну минутку, не извольте беспокоиться, Михаил Иванович сейчас подойдут, — тон незримого собеседника вмиг сделался шёлковым.

«Не извольте беспокоиться», «подойдут»…

Я невольно улыбнулся. Даже к телефону Михаил Иванович не «подходил», а именно «подходили».

В трубке что-то зашуршало, послышались голоса, потом раздался знакомый голос:

— Александр Сергеевич? Рад слышать. Какие-нибудь новости по вагону?

— Пока никаких. Я по другому поводу, Михаил Иванович.

— Слушаю вас, — спокойно отозвался он.

— Мне тут попалась копия ответа одной артели на ваш запрос. По дрожжевым установкам.

— А, получили? Отлично. Я же эту копию вам и велел направить, а то бы не сообразили.

Никакого замешательства, совсем наоборот.

— Хорошая таблица получилась, — сказал я. — Толковая очень и полезная.

— Очень рад, — вежливо заметил Михаил Иванович.

— Только я немного удивился. Вы зачем всё это собираете?

— Э-э-э… — собеседник мой даже не пытался скрыть удивление. — Александр Сергеевич, так ведь артели у нас теперь задействованы очень широко в вашей программе. Одна бочки делает, другая арматуру, третья что-то ремонтирует, четвёртая людей посылает. Сегодня одному нужна машина, завтра другому электродвигатель, послезавтра выясняется, что двое одновременно заказали одно и то же, а третьему вообще никто ничего не дал. Как этим хозяйством управлять, если мы сами не знаем, что где делается? Я был удивлён, что вы сами у нас этого раньше не запросили.

Логично, более чем.

— Поэтому и адреса?

— Поэтому и адреса, — охотно пояснил Михаил Иванович. — Это у вас всё просто, где завод, там и цех, а у нас, артельных, очень часто мастерская в одном месте, склад в другом, контора в третьем, а монтаж вообще там, куда Макар телят не гонял. Если завтра надо будет послать туда слесаря или машину, куда его отправлять? Точно знать нужно, особенно сейчас, когда с бензином уже нехватки. Вы посмотрите, посмотрите список, я велел там всё указывать и особенно — мощности установок, чтобы знать, кто в приоритете. Если одна установка даст условно сто килограммов, а другая тонну, но у нас только один насос остался — куда его поставим?

— На вторую, конечно, на ту, где тонна.

— Само собой, Александр Сергеевич! Ну, развеял я ваше недоумение?

— А ответственные? Вы и их на карандаш взяли?

Тут Михаил Иванович просто рассмеялся.

— Ну, Александр Сергеевич, вот уж от вас такого вопроса не ожидал. Если никто персонально не отвечает, значит, не отвечает никто. Вы же сами это лучше меня знаете.

Вот тут крыть было совершенно нечем.

— Знаю, — сказал я.

— Ну так и чего тут удивляться? У нас до войны артели каждая сама по себе работали, а теперь их в одно большое дело запрягли. Значит, нужен учёт, и контроль нужен, как товарищ Ленин нас учил, помните? «Социализм — это учёт и контроль». Иначе через неделю сами не разберём, где чьи трубы, насосы и люди.

Я ещё раз взглянул на таблицу — вообще-то он был прав, и даже очень.

— Михаил Иванович, а можно мне такую сводку регулярно присылать?

— Конечно. Я вообще-то думал, вы этим сами озаботитесь, лезть под руку не хотел сперва. Но присылать будем.

— Спасибо, — мы попрощались, я положил трубку и снова придвинул таблицу.

Надо будет действительно попросить Лену завести такую же у нас и обновлять каждый день; простейшая ведь вещь, а мы про неё как-то не подумали.

Я взял карандаш и на полях написал:

«Сделать общую сводку по всем площадкам. Обновление ежедневно».

После чего отложил лист в папку с надписью «Срочно» и занялся следующей бумагой.