Стенографическая запись заседания Исполнительного комитета Ленинградского городского Совета депутатов трудящихся

Председательствует — П. С. Попков.

Присутствуют: заместитель заведующего отделом пищевой промышленности Ленинградского обкома ВКП(б) К. М. Поляков, заместитель директора по научной работе Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной промышленности В. И. Шарков, младший научный сотрудник института А. С. Шереметьев, представитель Ленинградской плановой комиссии А. М. Ларин, управляющий Ленлеспромтрестом тов. Авдеев, начальник Управления лесоохранной зоны тов. Кореньков и другие.

Попков: Товарищи, у нас сегодня один вопрос — о снабжении производства гидролизных дрожжей древесными опилками.

Докладывать будет товарищ Шарков.

Шарков: Товарищи. Полученные исполкомом двадцать четыре сепаратора распределены по производственным площадкам, в настоящее время заканчивается установка оборудования. Таким образом, производство гидролизных дрожжей может быть значительно увеличено.

Однако дальнейшее расширение работ остановлено отсутствием древесных опилок.

Попков: Что значит — отсутствием?

Шарков: В городе практически исчерпаны запасы опилок. На ряде предприятий переработаны все старые отвалы. Новый подвоз в последние недели производится крайне нерегулярно. Ленлеспромтрест, несмотря на неоднократные обращения, хронически срывает график ежедневного подвоза.

Попков: То есть всё производство сейчас остановилось?

Шарков: Пока ещё нет, но через несколько дней остановится.

Поляков: Я не ослышался, товарищи, отсутствуют именно опилки?..

Шарков: Вы не ослышались, Константин Михайлович, именно опилки.

(Пауза).

Поляков: Невероятно.

Попков: Нельзя ли хотя бы временно перевести производство на другое сырьё?

Шарков: Можно работать на мелассе, но её в Ленинграде практически нет.

Попков: Товарищ Авдеев. Почему производство не получает опилок?

Авдеев (Ленлеспромтрест): Разрешите объяснить, товарищи. Мы от своих обязательств не отказываемся. Но положение у нас сейчас крайне тяжёлое.

Прежде всего — люди. Почти все опытные лесозаготовители и вальщики призваны в Красную Армию. На участках остались либо пожилые рабочие, либо совсем необученные. Очень много женщин, которых приходится ставить на тяжёлую мужскую работу.

Далее — инструмент. Значительная часть топоров, двуручных пил и прочего инвентаря ещё в июле была передана на укомплектование сапёрных и инженерных частей Красной Армии. То, что осталось, изношено до предела. Нового не получаем. Пилы тупые, точить и разводить их некому. Напильников не хватает.

Со спецодеждой положение также плохое. Люди работают без рукавиц, без непромокаемой обуви. Осень начинается.

Следующее — транспорт. Значительная часть автомобилей мобилизована. Лошадей тоже не хватает.

Кроме того, Всеволожский райисполком людей по трудовой повинности выделяет совершенно недостаточно.

И ещё. Мы не можем развернуть заготовку на ближайших участках. Управление лесоохранной зоны (УЛОЗ) не выделяет нам лесосеки в своей полосе, а именно они находятся ближе всего к Ленинграду. Приходится работать значительно дальше. Это сразу увеличивает потребность и в людях, и в транспорте.

Поэтому и деловой древесины, и отходов лесопиления сейчас получаем значительно меньше, чем требуется.

И, наконец, товарищи, прошу учесть ещё одно обстоятельство. С нас никто не снимал план по заготовке дров. Значительная часть жилых домов в Ленинграде центрального отопления не имеет. Их тоже надо обеспечить топливом. Мы сегодня вынуждены выбирать между дровами и всем остальным.

Попков: Товарищ Кореньков?

Кореньков (УЛОЗ): Я должен возразить товарищу Авдееву. Говорить, что Управление лесоохранной зоны не выделяет участков, неверно. Участки выделены и документы оформлены, лесосеки переданы, но Леспромтрест их не осваивает.

Авдеев: Разрешите?

Попков: Пожалуйста.

Авдеев: Товарищ Кореньков говорит не всё. Участки, где можно работать, нам не выделены. А что выделено — так это только на бумаге. Потому что где выделены? — там, куда без трелёвочного трактора не добраться. А тракторов нет. Мы людей туда приведём, лес свалим, а дальше? На себе его до дороги таскать? Женщины вручную поволокут?

Кореньков: Это уже вопрос организации работ.

Авдеев: Нет, товарищ Кореньков, это вопрос физики, бревно не двадцать кило весит. Если нет техники, его из леса никто в обхватку не вынесет.

Кореньков: По части техники мы все сейчас в одинаковом положении.

Авдеев: Вот именно; поэтому я и спрашиваю — отчего Управление лесоохранной зоны, располагая собственным штатом специалистов, само не ведёт заготовку на этих участках, которое оно нам на бумаге выделило?

Кореньков: Потому что у нас совсем другие специалисты. Управление лесоохранной зоны никогда не было лесозаготовительной организацией. Мы всегда занимались парковым строительством, зелёными насаждениями, благоустройством пригородов. Мы никогда не валили лес в промышленных масштабах, ни людей, ни техники для этого у нас нет.

Авдеев: Однако план по заготовке вам установлен.

Кореньков: Вот именно, установлен, как полноценному лесопромышленному тресту, хотя ни штатов, ни оборудования, ни опыта для этого Управление никогда не имело.

Авдеев: Тогда почему этот план не пересматривается?

Кореньков: Этот вопрос, товарищ Авдеев, следует задавать не мне.

Реплики с мест: «Правильно…», ' План дали, а людей не дали…«, „Так и у всех сейчас…“, » Транспорт сначала армии…«, 'Без дорог ничего не вывезешь…»

Попков (резко): Товарищи! Не устраивайте тут обмена ведомственными объяснениями. Нам сейчас совершенно безразлично, кто именно должен был первым войти в лес. Нам, горисполкому и обкому партии нужно понять другое — почему город, имея лес, не имеет опилок. Я помню, товарищ Шереметьев предупреждал о возможной нехватке торфа или серной кислоты — и меры были приняты. Но опилки⁈.. Кто может ответить на этот вопрос?

Авдеев: У нас катастрофическая нехватка людей.

Попков: Товарищ Ларин, что Ленплан может сказать по рабочей силе?

Ларин (Ленплан): Я считаю, товарищи, что вопрос несколько неправильно ставится.

Товарищ Авдеев говорит, что нет рабочей силы. Товарищ Кореньков говорит, что нет квалифицированных лесорубов, что в УЛОЗе другие специалисты. Всё это правильно. Но, прежде чем требовать новых людей, нужно посмотреть, как используются те, что уже имеются.

По одному Ленлеспромтресту сейчас на заготовках находится около тысячи человек. Из стадии организации работ трест, по существу, ещё не вышел.

Авдеев: Позвольте, Александр Михайлович…

Ларин: Я закончу, товарищ Авдеев.

Значительная часть людей работает парами или вообще одиночками. Никакой нормальной организации звеньев нет. Квалифицированных лесорубов около сотни человек, но они не поставлены руководителями бригад из неопытных рабочих.

А кого мы сейчас направляем на лес?

В значительной части это девушки с торфоразработок, шестнадцати-семнадцати лет. Они не умеют держать не только лучковую пилу, они и поперечной пилой никогда не работали. Топором работать не умеют. Их привезли в лес, дали инструмент и считают, что тем самым вопрос рабочей силы разрешён.

Так ничего не получится.

Попков: Какая сейчас выработка?

Ларин: Норма установлена три и три десятых кубометра на человека в день. Лучшая группа квалифицированных лесорубов даёт около двух кубометров. Средняя выработка — около одного кубометра.

Попков: Почему так мало?

Ларин: Потому что труд не организован.

Товарищ Авдеев совершенно правильно говорит о недостатке инструмента. Но, прежде чем требовать новый инструмент, надо привести в порядок тот, который имеется. Пилы тупые, топоры тупые, это верно. Но заточку и разводку пил никто как следует не организовал. Напильников действительно не хватает, но не настолько, чтобы вообще нельзя было точить пилы — это не вопрос снабжения, товарищи, это вопрос организации.

Нужно создавать звенья. К каждой группе неопытных рабочих ставить хотя бы одного квалифицированного лесоруба. Он должен показать, как валить, как пилить, как разделывать дерево, и отвечать за работу всего звена.

У товарища Авдеева имеется около сотни фабзайчат[1]. Я специально смотрел, как они работают. Три-четыре дерева спилят, сложат крест-накрест, разведут костёр и сидят около него до обеда.

Авдеев: Потому что они работать не умеют! И слабосильные!

Ларин: Совершенно верно, товарищи, не умеют. Они вообще почти ничего ещё не умеют. А кто должен их научить?

(Пауза).

Мы можем дать товарищу Авдееву ещё пятьсот человек. Можно дать тысячу. Но если тысячу необученных людей точно так же расставить по лесу парами, выработка от этого больше не станет. И, кстати, о слабосильности. В Ириновке люди десять дней не получали горячей пищи, потому что не могли открыть столовую. Помещение было — в сельском клубе. Но там находились десять семей переселенцев, и никто не сумел решить вопрос об их размещении, хотя там хватает пустующих домов, а в сельском хозяйстве Всеволожского района тоже большая нехватка людей.

В результате рабочих голодными отправляют на лес, а потом удивляются низкой производительности.

Людей надо разместить, надо кормить. Надо сушить одежду. Надо организовать инструмент.

И только после этого спрашивать, почему они дают один кубометр вместо трёх.

Попков: Значит, интересная получается картина. Товарищ Авдеев говорит — дайте людей, инструмент и лесосеки. Товарищ Кореньков говорит — лесосеки дали, но их не осваивают. Товарищ Ларин говорит — люди имеются, но работают плохо, потому что никто не организовал их работу. А товарищ Шарков говорит, что через несколько дней у него встанут установки.

Вопрос стоит так, товарищи, что мы должны сделать сегодня, чтобы через три дня опилки пошли на заводы?

Шереметьев: Пётр Сергеевич, разрешите один вопрос товарищу Авдееву?

Попков: Задавайте.

Шереметьев: Спасибо. Товарищ Авдеев, сколько опилок сейчас образуется в Ленинграде за сутки?

Авдеев: Где образуется?

Шереметьев: Везде. На всех пилорамах, на деревообрабатывающих заводах, мебельных фабриках, в мастерских, изготавливающих тару, и так далее.

Авдеев: Я вам сейчас такой цифры не назову. Это, товарищ Шереметьев, не наш профиль, не профиль Леспромтреста.

Шереметьев: А кто-нибудь такую цифру назвать может?

(Пауза).

Шереметьев: Тогда второй вопрос. Куда эти опилки сейчас идут?

Авдеев: По-разному. Где-то на топливо используют, где-то вывозят…

Шереметьев: А где-то они просто лежат. Вот я о чём, товарищи. Мы сейчас говорим, сколько людей дополнительно отправить в лес, где взять пилы, топоры, транспорт, как увеличить вывоз древесины. Всё это нужно. Но одновременно в самом Ленинграде каждый день образуются опилки, стружка, иные отходы — и мы даже не знаем, сколько их и куда они идут.

Попков: Что вы предлагаете?

Шереметьев: Для начала — учесть. Дать всем предприятиям, где обрабатывают древесину, распоряжение — опилки не выбрасывать и без разрешения не расходовать. Собирать отдельно. А потом организовать их вывоз непосредственно на наши площадки.

Авдеев: Для этого тоже транспорт понадобится.

Шереметьев: Конечно. Но возить опилки с Васильевского острова на «Баварию» всё-таки проще, чем сначала везти людей во Всеволожский район, валить там лес, трелевать его, везти в Ленинград, распиливать — и только после этого получать те же самые опилки.

Ларин: Это правильно. Только надо иметь в виду, что эти опилки могут быть уже занаряжены другим потребителям. Они ведь и сейчас куда-то идут.

Шереметьев: Конечно.

Ларин: Часть используется на топливо. Часть самими предприятиями. Могут быть и другие потребители. Поэтому нельзя просто дать распоряжение — все опилки передать на гидролиз. Сначала надо установить, где и сколько их образуется и куда они сейчас направляются.

Попков: Это можно сделать?

Ларин: Можно. Если обязать предприятия дать сведения, Ленплан сведёт.

Попков: В какой срок?

Ларин: За сутки постараемся. По крупным предприятиям можно получить данные быстрее, по мелким мастерским потребуется больше времени.

Попков: Хорошо. Что ещё, товарищ Шереметьев?

Шереметьев: Есть ещё один резерв. Нам, собственно говоря, вообще не обязательно нужны именно опилки.

Попков: Как это?

Шереметьев: Нам нужна измельчённая древесина. Опилки удобнее всего потому, что они уже измельчены. Но для гидролиза можно использовать и другие древесные отходы — вершины, сучья, ветви, тонкомер, обрезки. Всё то, что сейчас остаётся на лесосеках или не имеет другого применения.

Шарков: В принципе правильно. После соответствующего измельчения такое сырьё гидролизовать можно.

Кореньков: Сучьев и вершин на делянках остаётся достаточно.

Авдеев: Остаётся. Только потому и остаётся, что вывозить их не имеет смысла. Вы машину сучьями нагрузите — она у вас больше воздуха повезёт, чем древесины. А бензина у нас и без того нет.

Шереметьев: Поэтому целиком их возить не надо. Разделывать на месте.

Авдеев: Чем?

Шереметьев: Где есть возможность — механически. У станции, у дороги, вообще на пункте, куда можно стаскивать отходы. Поставить обычную циркулярную пилу и резать сучья и вершины на короткие куски, чтобы их можно было плотно грузить.

Авдеев: А если электричества нет?

Шереметьев: Если нет — двигатель с газогенераторной установкой. Топливо для него там же найдётся. Самые мелкие ветки, которые всё равно нет смысла везти в город.

Авдеев: Это всё надо ещё найти: двигатель, станок, ремни.

Шереметьев: Конечно. Я не говорю, что завтра на каждой делянке должна стоять циркулярка. Но там, где можно поставить, надо ставить. И опилки из-под неё не выбрасывать, а собирать. Для нас это уже готовое сырьё.

Попков: А где нельзя такую пилу поставить?

Шереметьев: Там придётся пилить вручную, поперечными пилами. Тонкие сучья — лучковыми. Нам ведь не нужна ни чистота распила, ни точный размер. Надо только, чтобы древесину можно было нормально уложить в кузов или вагон.

Шарков: Подождите, Саша. До автоклава вы её всё равно в таком виде не доведёте. Нам нужна измельчённая древесина. А то выйдет, как у тех, с ликероводочного — которые обрезки досок в автоклав запихнули.

(Смех).

Шереметьев: Конечно. Значит, окончательно измельчать уже здесь, на площадках.

Попков: Опять пилить?

Шереметьев: Да. Только теперь специально на опилки.

Авдеев: Это как?

Шереметьев: Обычная круглая пила превращает в опилки только ширину пропила. Значит, надо сделать пропил как можно шире.

Шарков: Это понятно, поставим несколько пил рядом; скажем, три диска на один вал, вплотную или почти вплотную?.. Получим один широкий пропил. Доска нам не нужна — нам как раз нужно, чтобы древесина вся уходила в опилки…

Попков: Товарищи, это вы уже решите в рабочем порядке. Самое главное, товарищи Шарков и Шереметьев, сколько таких станков вам потребуется и чего не хватает, чтобы запустить первый?

Шарков: Сначала один. Посмотрим производительность, подберём ширину пропила и мощность мотора. Если получится — изготовление простое, можно повторить. Не хватает пил и моторов.

Шереметьев: Причём ставить эти станки лучше там, где гидролизуем. Тогда из леса везём распиленные сучья, а уже на месте превращаем их в опилки и сразу подаём в производство.

Поляков: Кто изготовит?

Шарков: Институт возьмёт на себя конструкцию. Пилы и мотор придётся найти. Надеюсь, вы поможете, Константин Михайлович.

Поляков: обком партии поможет.

Попков: Хорошо. Срок, Василий Иванович?

Шарков: Если дадут материалы — дело двух дней.

Попков: Запишите. Институту гидролизной промышленности разработать и изготовить опытный станок для получения опилок из древесных отходов. Товарищу Полякову оказать содействие в получении электромотора и необходимых пил. Товарищ Авдеев? Вы что-то хотите сказать?

Авдеев: Да. Товарищ Шереметьев, вы всё время говорите: собрать, стащить, распилить, погрузить. А кто это будет делать? У меня людей на валку не хватает.

Шереметьев: А лесорубов на это ставить и не надо.

Авдеев: А кого?

Шереметьев: Тех самых девушек и фабзайчат, о которых совсем надавно говорил товарищ Ларин.

Ларин: Каким образом?

Шереметьев: Александр Михайлович, вы сами сказали — из них сейчас пытаются сделать лесорубов, хотя многие никогда в жизни поперечной пилы в руках не держали. Зачем? Квалифицированный лесоруб должен валить дерево и разделывать ствол. А неопытных можно поставить на работу, которой они смогут научиться гораздо быстрее — собирать сучья и вершины, стаскивать их к дороге, пилить на короткие куски, складывать, грузить.

Авдеев: Поперечной пилой тоже уметь надо работать.

Шереметьев: Разумеется. Но научить двух девушек перепиливать уже лежащий на козлах сук всё-таки проще, чем научить их правильно валить дерево. А с лучковой пилой на тонких сучьях и один человек справится. Поставить во главе каждого звена опытного рабочего — пусть показывает и отвечает за работу.

Ларин: Это как раз то, о чём я говорил. Только я предлагал организовать из них лесозаготовительные звенья.

Шереметьев: А я предлагаю ещё и разделить работу по квалификации. Кто посильнее и умеет деревья валить — тот валит. Кто пока не умеет — не мешает ему и не учится за его счёт целый день, а делает то, что уже сейчас принесёт пользу.

Кореньков: Тут есть ещё одно соображение. Если отходы после рубки собирать, у нас и очистка лесосек пойдёт одновременно.

Авдеев: Пойдёт. Только не надо думать, что это лёгкая работа. Вершину ещё дотащить надо.

Шереметьев: Я и не говорю, что лёгкая. Но сейчас эти девушки всё равно находятся на лесозаготовках, и, как только что сказал товарищ Ларин, дают крайне низкую выработку.

Ларин: Это так.

Шереметьев: Значит, новых людей для начала даже не требуется. Надо иначе использовать тех, которые уже есть.

Попков: Сколько это может дать?

Авдеев: Вот этого сейчас вам никто не скажет, товарищ Попков.

Кореньков: Отходов много.

Попков: «Много» — это не цифра.

Шарков: Пётр Сергеевич, для нас сейчас важна даже не окончательная величина. Если таким образом удастся получить устойчивый дополнительный поток древесного сырья, мы сможем не останавливать действующие установки, пока будет решаться основной вопрос с лесозаготовками.

Поляков: То есть вы рассматриваете это как временную меру?

Шарков: Не только. Городские отходы надо собирать постоянно. Лесосечные отходы — тоже, если это окажется хозяйственно оправданно. Но рассчитывать при расширении производства только на них мы, конечно, не можем.

Шереметьев: Зато мы перестанем зависеть только от опилок лесопильных предприятий. Сейчас у нас получается странное положение: древесина есть, отходы есть, люди есть — а установки могут остановиться потому, что всё это не встречается в одном месте и в одно время.

Попков: Правильно. Тогда давайте не будем сейчас решать вопрос сразу для всей области. Возьмём один участок и проверим.

Товарищ Кореньков, совместно с товарищем Авдеевым сегодня определите делянку, где имеется достаточное количество отходов и откуда их можно вывезти.

Кореньков: Хорошо.

Попков: Товарищ Авдеев — организуйте там сбор и разделку. Не за счёт квалифицированных лесорубов. Возьмите фабзайчат, девушек, кого считаете возможным, разбейте на звенья и дайте в каждое опытного человека.

Посмотрите, где можно поставить механическую пилу. Если электричества нет — решите вопрос с двигателем. Не получится механически — начинайте вручную.

И отдельно учитывайте — сколько людей поставили, сколько человеко-дней затратили, сколько древесины получили и сколько транспорта потребовалось на вывоз.

Авдеев: Понятно.

Попков: Товарищ Ларин. По городу надо организовать учёт всех древесных отходов, не только опилок. Опилки, стружка, обрезки, негодная тара — всё, что товарищи Шарков и Шереметьев признают годным для гидролиза. Выяснить существующих потребителей и доложить, что можно передать без ущерба для других работ.

Ларин: Сделаем.

Попков: Срок — сутки. Предварительные данные хотя бы по крупным предприятиям должны быть завтра.

Ларин: Будут.

Попков: Товарищ Шарков, со своей стороны определите, какое сырьё можете принимать и в каком виде. Чтобы потом не получилось: мы вам ветки привезли, а вы говорите, что они вам не подходят.

Шарков: Сегодня же дадим требования.

Попков: Вот и договорились.

А вопрос о выполнении плана лесозаготовок, в том числе дров, товарищи Авдеев и Кореньков, с повестки этим не снимается. Опилками да сучьями его не заменишь. По нему мы ещё отдельно поговорим.

Сентябрь надвигался неумолимо. Я знал, что 2-го числа будет первое урезание норм по карточкам. Я знал, что станцию Мга немцы захватят 29-го августа, и тогда уже никакие сепараторы — оставшиеся двадцать четыре штуки — к нам не попадут.

Я заставлял себя не думать ни о чём ином. Мы делаем своё дело, наш фронт здесь — подле автоклавов (они же «варочные котлы») и дрожжевых чанов.

И, пока есть хоть малейшая возможность заполучить ещё две дюжины сепараторов — я должен был знать, где они. Или, по крайней мере, принять все меры к тому, чтобы это выяснить.

И я отправился к Кириллу Сергеевичу.

Кирилл Сергеевич нашёлся у себя, за столом, заваленным накладными, какими-то ведомостями и папками с тесёмками. Встретил он меня очень приветливо, выслушал внимательно, покивал.

— Насчёт второго вагона, значит? Что ж, попрошу Михаила Ивановича узнать — у него связи на железной дороге получше моих.

Он открыл записную книжку, полистал, набрал номер. Я отметил, что на память он его не знает — то есть звонит этому товарищу не слишком часто.

— Михаил Иванович?.. Здравствуй, дорогой, да, Кирилл Сергеевич беспокоит… тут у меня товарищ Шереметьев сидит, насчёт своего вагона беспокоится, с сепараторами… Да, понял, сейчас продиктую…

Последовала череда ничего мне не говоривших цифр и буквенных сокращений.

— Понял тебя, буду ждать.

Он повесил трубку.

— Думаю, завтра к утру всё точно знать будем.

— Быстро у них там всё, — сказал я с уважением.

Кирилл Сергеевич только развёл руками, мол, иных не держим.

— Спасибо, Кирилл Сергеевич. Тогда завтра позвоню.

Я поднялся — дело, ради которого я пришёл, было закончено, и отнимать у Кирилла Сергеевича время дальше не имело смысла.

В коридоре мне навстречу как раз попалась Инна — с какой-то папкой под мышкой и карандашом за ухом.

— Саша? Ты чего здесь?

— К Кириллу Сергеевичу заходил.

— А-а. — Она кивнула на дверь за моей спиной. — Опять по своим делам?

— По своим, — она уже собиралась пройти мимо, когда я негромко спросил:

— Ты сегодня после работы дома?

— Дома, где ж мне ещё быть? — Инна приостановилась.

— К тебе можно зайти?

— Что, опять расспросы?

— Нет, — сказал я, глядя ей в глаза. — Просто так.

И вот тут взгляд у неё изменился.

— Просто так? — переспросила она.

— Просто так.

— Тогда можно, — сказала она, зачем-то поправляя волосы, хотя они и без того лежали совершенно нормально.

И только после этого улыбнулась.

К Инне я пришёл уже вечером.

На этот раз — без записной книжки, без списка вопросов в голове и вообще без всякого дела.

По дороге в коммерческом магазине на Чкаловском (как я звал его по привычке, а тут он именовался Геслеровским) проспекте я, отстояв очередь, всё-таки смог купить двести грамм мятных пряников. Прилавки были уже почти пусты — я знал, что это последние дни коммерческой торговли и вообще хоть сколько-нибудь сытого времени — так пусть же у Инны будет хотя бы этот маленький праздник…

Я несколько раз ловил себя на желании придумать хоть какой-нибудь предлог — что-нибудь занести, передать, спросить. И всякий раз одёргивал себя. Я сам сказал ей — просто так.

Значит, просто так.

И только поднимаясь по лестнице, сообразил, насколько непривычным было само это ощущение.

Я шёл в гости.

Не проверять, как устроилась беженка из Острова. Не выяснять, кто такой Михаил Иванович и почему они Валерий Васильевич ездят с тем же шофёром. Не спасать Корнея, не добывать комнату, не решать очередную проблему.

Просто к Инне.

Она открыла почти сразу.

И тоже, кажется, приготовилась.

Ничего особенного — другое платье, домашнее, тёмно-синее, волосы не стянуты узлом, как на работе, а аккуратно причёсаны и прихвачены заколкой. Но я слишком часто видел Инну усталой, встревоженной, готовой в любую секунду сорваться куда-то по делу, чтобы не заметить разницы.

Она заметила, что я заметил.

— Ну? — спросила, пропуская меня внутрь. — Чего смотришь?

— Ничего.

— Очень содержательный ответ.

— Ты красивая.

Инна замерла.

Я и сам несколько удивился тому, насколько легко это произнёс.

Наверное, девятнадцатилетний Саша Шереметьев после таких слов уже мысленно бросился бы из окна. Я же прожил достаточно, чтобы знать простую вещь — если женщина красива и тебе хочется ей об этом сказать — иногда лучше просто сказать.

— Вот как, — проговорила Инна и отвернулась к столу. — Значит, сегодня действительно без расспросов.

— Обещал же.

— Мало ли чего мужчины обещают.

Вот это было уже новое — не испуганная Инна, не благодарная и не осторожная до состояния полной заторможенности, а молодая женщина, которая прекрасно знала, что сказала, и теперь чуть заметно улыбалась, ставя чайник.

Инна поставила передо мной стакан в подстаканнике, себе налила в чашку с маленькой трещиной у ручки.

— Сахару нет, — предупредила она.

— Пряники есть, а мне и без сахара хорошо.

— Ишь ты.

Она села напротив, потом почему-то передумала, поднялась и пересела сбоку, ближе к окну.

Теперь между нами оставался только угол стола.

Некоторое время мы говорили о всякой ерунде — о работе. Но не о моей — я твёрдо отказался рассказывать про сепараторы, котлы и дрожжи, заявив, что они мне и так снятся каждую ночь.

Инна рассказывала про женщину у них в артели, которая вечно путала ведомости, а потом всегда доказывала, что это не она, а бумаги сами «переложились». Про мастера, который ругался донельзя замысловатым образом, при женщинах заменяя каждое опасное слово на «гражданин», отчего получалось ещё неприличнее.

Потом вдруг спросила:

— А ты всегда такой?

— Какой?

— Вроде мальчишка совсем. А иной раз посмотришь — тебе будто лет сорок. Или даже пятьдесят. Взрослый, солидный человек.

Я едва не поперхнулся.

[1] — учащиеся системы ФЗО, фабрично-заводского обучения.