После обкома я вернулся в институт — нам ещё предстоял разговор с Василием Ивановичем насчёт «химического агента», поскольку ультрафиолет мой пока особых результатов не давал.

Возле проходной меня окликнул вахтёр.

— Товарищ Шереметьев! Вас тут ожидают.

Возле окна, держа в руках небольшую кожаную папку, стояла Наташа Говорова — та самая «девочка из райкома».

За последнее время она сильно изменилась — не внешне, конечно; просто держалась совершенно иначе, куда увереннее, как человек, имеющий право.

Сегодня на ней было тёмно-синее платье с белым отложным воротничком, простое, почти строгое, но удивительно ладно сидевшее по фигуре. Тонкий кожаный ремешок подчёркивал талию. На груди — маленький комсомольский значок, единственное украшение. Светло-серый жакет она сняла, должно быть, из-за августовской жары и теперь держала аккуратно переброшенным через левую руку.

Русые волосы были собраны не в привычные косы, а уложены вокруг головы тяжёлым венцом и закреплены шпильками — совсем по-взрослому. Лишь несколько непослушных прядей всё равно выбились у висков, отчего вся эта подчёркнутая серьёзность почему-то становилась только милее.

В правой руке она держала плоскую кожаную папку, на левом локте висела небольшая тёмная сумочка.

И только туфельки выдавали, что передо мной всё-таки девушка, а не только «товарищ из райкома» — тёмно-коричневые, с аккуратным ремешком через подъём и совсем невысоким каблучком. Новыми они не были — наоборот, видно было, что их недавно особенно тщательно начистили.

Явно для сегодняшнего дня.

Увидев меня, она заметно оживилась.

— Здравствуйте, Александр Сергеевич!..

— Добрый день… товарищ Говорова.

В глазах её на миг мелькнуло что-то, похожее на разочарование, совсем крохотное.

— Какими судьбами к нам?

Она показала мне папку.

— По служебным.

— Тогда вам к товарищу Крыловой. Комитет комсомола — второй этаж…

Наташа даже не шелохнулась.

— Я помню, где это. Но мне не к товарищу Крыловой.

— Нет? Ну, тогда, наверное, к товарищу Шаркову?

— Тоже нет, не угадали, — она улыбнулась.

Я вздохнул.

— Только не говорите, что ко мне.

— Именно к вам. Вы же не забыли, что райком комсомола должен оказывать помощь вашей инициативе?

Я развёл руками.

— Вынужден признаться, товарищ Говорова, что именно этим направлением я и не занимаюсь. Это как раз Лена Крылова — она через райком комсомола шефские связи с предприятиями налаживала. У меня всё-таки немного другой профиль…

Наташа кивнула.

— Всё правильно. К товарищу Крыловой я ещё зайду; но сначала — к вам.

— Ко мне?

— Да. Потому что Женя Соколов — помните же его? — ушёл добровольцем, в дивизию народного ополчения. А я… я стала вторым секретарём райкома; так что, Александр Сергеевич, помогать вам от имени комсомола теперь предстоит уже мне. Вот, смотрите, — она протянула мне пропуск.

Не обычный разовый, который выписывал наш отдел охраны, а аккуратно отпечатанный на машинке, на бланке райкома, с большой синей печатью, заверенный товарищем Петельниковым и подписанный директором.

— Теперь я могу проходить сюда без оформления каждый раз.

— Поздравляю с повышением, товарищ Говорова, — сказал я серьёзно. — Вы вообще… основательно подготовились, похоже, — и кивнул на её пропуск.

— Работа требует, — деловито сказала она. — Но, уважаемый Александр Сергеевич, может, мы всё-таки пройдём к вам? Разговор, по-моему, не для проходной.

В лаборатории было тихо и пусто. Жизнь института теперь кипела вокруг наших установок — четыре штуки и Макар Егорович собирал пятую. Правда, крепко ругался на оставшиеся сепараторы — старые, кое-где насквозь проржавевшие; обещанную Кириллом Сергеевичем поставку ждал, по его собственному выражению, «как манны небесной».

— Так что произошло?

Наташа положила папку рядом.

— Произошло? Ничего особенного. Женя, как я сказала, ушёл в ополчение, в политотдел 3-ей ДНО.

Она произнесла это без всякого пафоса, словно речь шла о самом естественном событии на свете, хотя оба понимали, что означает такое назначение.

— И я, как второй секретарь, взяла всё, вас касающееся, на себя — помощь предприятиям, комсомольские бригады, агитация, пропаганда, связь с другими организациями, и комсомольскими, и партийными. Всё, что раньше было у Жени.

— Что, и социалистическое соревнование? И стенгазета «Красный гидролизник»? — не удержался я. — Газету-то мы, признаюсь сразу, так и не выпустили…

Наташа даже не открыла свою папку.

— И правильно сделали.

Я моргнул.

— То есть как это «правильно»? И нам за это не влетит от райкома?

Она посмотрела на меня с таким выражением, словно собираясь выдать какую-то страшную партийную тайну; потом не выдержала и улыбнулась.

— Не влетит. Потому что теперь решать, за что вам влетит, а за что нет… немного и моя обязанность, — на губах продолжала играть улыбка, глаза поблескивали; но миг — и она враз посерьезнела.

— Александр Сергеевич… если выбирать между стенгазетой и лишней тонной дрожжей я, безо всякого сомнения, выберу дрожжи.

Я невольно улыбнулся.

— А как же социалистическое соревнование?

— Оно существует вовсе не для того, чтобы люди рисовали красивые отчёты, — сказала она без тени насмешки, — а чтобы люди лучше работали.

— Логично…

— Если стенгазета поможет найти ещё пятерых хороших слесарей — замечательно, будем выпускать стенгазету, — она принялась загибать пальцы, — если соревнование заставит директора завода быстрее выделить помещение — прекрасно, устроим соревнование.

Наташа загнула второй палец.

— Если митинг поможет получить грузовик — проведём митинг.

Загнут третий.

— А если стенгазеты, соревнования и митинги ничего этого не дадут, то не будем и время тратить.

Я тихо присвистнул.

— Крепко сказано. И очень смело.

— Ничего особо смелого. Просто сейчас война, — она пожала плечами.

— И вас за такие взгляды в райкоме не ругают?

Наташа рассмеялась.

— Если мы добудем ещё один грузовик или автоклав для ваших дрожжей — пусть ругают сколько угодно.

Она сказала это так просто, что я неожиданно поймал себя на мысли: ведь передо мной уже не та молоденькая инструкторша, которая ещё месяц назад бегала по предприятиям с поручениями Жени Соколова.

Война вообще удивительно быстро меняла людей — кого-то ломала, кого-то делала взрослее; кажется, Наташа относилась именно ко вторым.

Меж тем она подняла глаза и улыбнулась уже совсем иначе, не как второй секретарь райкома, почти смущённо.

— Так что теперь вам придётся меня терпеть значительно чаще. Ибо я собираюсь появляться здесь регулярно.

— Проверять?

Она смешно наморщила нос.

— Помогать; это совсем другое дело. И вообще, Александр Сергеевич… — она поколебалась мгновение, — можно я всё-таки буду для вас не товарищем Говоровой?

— А кем же? — я невольно улыбнулся.

Она сделала вид, что задумалась, хотя ответ, кажется, был готов давным-давно.

— Наташей.

Я вздохнул про себя. Но, с другой стороны, зову же я Лену Леной, несмотря на все… сложности меж ней и молодым Шереметьевым, что упорно шевелятся где-то в глубине души, в той её части, где остались следы его чувства?..

— Хорошо… Наташа.

— Вот, — сказала она с энтузиазмом, — уже намного лучше!..

Она улыбалась — так, словно получила именно тот ответ, на который надеялась.

— Кстати… — она раскрыла свою сумочку, полезла внутрь. — Я почти забыла. Это вам.

Из сумочки появился аккуратно завёрнутый в чистую бумагу небольшой свёрток.

— Что это? — неложно удивился я.

— Бутерброды, — решительно сказала она. — Берите и не спорьте. Вот вы обедали сегодня, к примеру?

Я честно задумался.

— Э-э-э… Кажется…

— Вот именно, — вздохнула она. — Значит, нет. Ничего не ели с самого утра — потому что человек, который пообедал, обычно не отвечает «э-э-э» или «кажется».

Она протянула мне свёрток.

— Берите.

Я машинально взял — и только теперь, глядя на аккуратно завёрнутые бутерброды, окончательно перестал обманывать самого себя.

Нет, это уже ни забота второго секретаря райкома, ни комсомольское рвение. Просто раньше я старался об этом не думать.

Конечно, первые намёки появились гораздо раньше — особенно после той их перепалки с Ленкой.

Пожалуй, только теперь я по-настоящему понял, насколько точно всё было рассчитано — Наташа вовсе не пыталась просто уколоть соперницу, а, словно хороший стратег, одним ударом решала сразу несколько задач.

Во-первых, доводила до моего сведения, что девушка, столь явно проявляющая ко мне интерес, вообще-то уже встречается с другим человеком.

Во-вторых, заставила саму Ленку признать это вслух.

И, наконец, показала мне собственный характер — она не испугалась, не отступила и в то же время не пыталась сплетничать, распространять слухи, действовать исподтишка.

Просто вышла вперёд и честно приняла бой; а потом, словно этого казалось мало, незаметно сунула мне в руку записку с адресом.

«Напиши мне».

Я тогда, конечно же, не написал — не потому, что не понял, а просто предпочёл сделать вид, будто ничего не произошло.

Теперь же делать вид становилось всё труднее.

Похоже, товарищ второй секретарь райкома комсомола решила всерьёз заняться не только дрожжевой программой.

— Ну? — спросила Наташа. — О чём задумались, Саша?.. Бутерброды сами себя не съедят.

И — улыбнулась, совсем чуть-чуть, с тем спокойным удовлетворением человека, который прекрасно знает, что спорить всё равно бесполезно.

Она внимательно смотрела, как я разворачиваю бумагу.

— Вот так-то лучше.

Хлеб успел немного подсохнуть, но колбаса была настоящая; в нынешнее время это уже само по себе выглядело почти роскошью.

И потом Наташа словно невзначай спросила:

— Александр Сергеевич… а записку мою вы тогда всё-таки прочитали?

Я едва не поперхнулся.

Ну, конечно — она прекрасно знала, что прочитал, иначе не спрашивала бы именно так.

— Прочитал, — нехотя сказал я.

— Я так и думала. Только так и не написали.

Я виновато развёл руками.

— Не написал.

— Почему? — вопрос прозвучал удивительно спокойно, без обиды или упрёка.

— Потому что решил, что так будет правильнее.

— Для кого? — неромко спросила она после паузы.

— Для всех, — ответил я резче, чем собирался. В конце концов, что за выяснения несуществующих отношений⁈

Наташа посмотрела на меня долгим взглядом.

— А вы ведь сейчас неправду сказали.

— С чего вы взяли?

— С того, что, когда человек правду говорит, он смотрит прямо; а вы всё время бутерброд рассматриваете, — и она улыбнулась.

Она была наблюдательна.

Мне оставалось только покачать головой.

— Наташа… О том ли нам говорить надо? Война вокруг, через неделю, через месяц… кто знает? Может, мы оба на фронте окажемся!..

Она вдруг погрозила мне пальцем.

— Не-а, — сказала полушёпотом. — Не поэтому. Это вы себя, Саша, сами уверить в том хотите. Ну, скажите прямо — это из-за Ленки?

— Нет, не из-за Ленки, — я глянул ей прямо в глаза.

— А я упрямая, — не отступала она. — Тогда скажите, почему?

Наверное, самым правильным было бы ответить грубо и даже жестоко — «Да не нравишься ты мне». Ей было бы больно, она бы заплакала — но потом ей стало бы легче.

Только это была бы неправда. Этой боли она не заслужила. Я не должен был хлестать её наотмашь только потому, что ей… не знаю, девятнадцать? Двадцать? — а мне, настоящему мне, уже за полтинник, и глазами молодого парня смотрит совсем иной человек?

Наташа была и умна, и красива. Смела, находчива, упорна. Наверное, такие вот девчонки совсем скоро будут драться в женских авиаполках — у Марины Расковой в 577-ом на Пе-2, у Евдокии Бершанской в 588-ом на древних По-2…

— Не могу, — сказал я. — Просто не могу. Потому что, каков бы ни оказался ответ, мне пришлось бы соврать. А правды сказать я не могу.

— Хорошо, — вдруг проговорила она. — Я вижу, что не можете.

И вдруг улыбнулась.

— Зато теперь я точно знаю, что дело не во мне.

Она встала. По-прежнему улыбаясь и глаза её… наверное, про такие говорят — «горели жаждой борьбы».

Я бы очень хотел поверить, что это будет борьба за повышение выхода сухих дрожжей.

— Ну что ж, Александр Сергеевич, — сказала она уже прежним, деловым тоном, подхватывая свою папку. — Тогда пойду выполнять вторую половину своей работы.

— Это какую же?

— Разговаривать с товарищем Крыловой.

Я невольно поморщился.

— Наташа… Только, пожалуйста — не ссорьтесь с Еленой Павловной.

Наташа вдруг рассмеялась, и притом совершенно искренне.

— Не ссорьтесь? — она даже головой покачала. — Саша, да мы с товарищем Крыловой прекрасно друг друга понимаем.

— Почему-то меня это совершенно не успокаивает, — проворчал я.

— И совершенно напрасно, — она пошла к двери, но уже на пороге обернулась, — Не беспокойтесь, Саша. Мы с… с Еленой Павловной обе взрослые девушки.

И добавила с совершенно невинным выражением лица:

— Разберёмся.

Я ещё несколько секунд смотрел ей вслед.

Боясь даже представить, что именно она сейчас подразумевала под словом «разберёмся».

До дома Инны я добрался уже в сумерках.

Августовские вечера ещё оставались тёплыми, но в воздухе уже неуловимо ощущалось приближение осени. Никто не знает, что это значит — наверное, всё вместе, и первые жёлтые листья на ветвях, ещё кажущиеся случайностью и ошибкой, и рано сгустившиеся сумерки, и ветра, что всё чаще приносили холод.

Город до самых глаз вздёрнул плащи светомаскировок, погасил уличные огни, спрятал людей внутри старых петербургских домов.

Я поднялся по лестнице; остановился у знакомой двери.

Да, я опять к ней с вопросами — не проведать, не узнать, как дела, не просто посидеть рядом, держа за руку, а опять что-то выпытывать. На сей раз — про этих Михаила Ивановича с Валерием Васильевичем.

А она не штатный осведомитель, и не свидетель обвинения. Она просто оказавшаяся в беде девушка с маленьким сынишкой на руках.

И вновь я подумал, что ей надо уезжать. Куда угодно, пока ещё открыта дорога.

Я позвонил в звонок её тёти.

Инна ждала — потому что за дверью почти сразу послышались быстрые шаги.

Несколько секунд она просто смотрела на меня; и я заметил, как лицо её менятся, словно что-то отпускает внутри, разжимается незримая пружина, исчезает настороженность, которую Инна, наверное, сама уже перестала замечать.

— Саша… — только и сказала она. — Проходи…

Всё та же комната, чайник на столе, на боковом валике дивана лежит раскрытая детская книжка.

Корней, должно быть, уже спал.

Инна тихо прикрыла дверь.

— Только что уснул, — шепнула она, заметив мой взгляд. — У тёти в комнате. Еле уложила.

— Значит, растёт, — я улыбнулся и она тоже, слабо, совсем чуть-чуть.

— Саша… — Инна запнулась, а потом еле слышно закончила, — Я боялась, что ты больше уже не придёшь.

Мне стало не по себе. Да, этого она боялась больше всего — остаться одна. А ведь я не было её мужчиной, ей я был никто, случайно встреченный в трамвае попутчик, помогший поднести тяжёлый чемодан.

Мы сели, Инна привычно налила чай, поставила перед мной большую кружку; села напротив, ничего не говоря, и только глядела на меня.

В комнате было тихо; кто-то негромко кашлянул за стеной. На тёмной улице негромко звякнул трамвай.

Инна сидела, подперев голову ладонью, не пытаясь даже протянуть ко мне руки. И не ждала, что протяну я.

И почему-то именно сейчас я особенно остро почувствовал, насколько ей этого достаточно — не требовалось ни разговоров, ни обещаний, просто чтобы рядом был человек, при котором можно наконец перестать бояться.

Я глотнул чаю, хотел заговорить, начать расспрашивать — и не смог.

Мы ещё немного помолчали; наконец Инна подняла на меня глаза.

— Что случилось, Саша?

Я вздрогнул.

— Почему ты решила, будто что-то случилось?

Она грустно улыбнулась.

— Потому что ты всё время собираешься что-то сказать и никак не можешь решиться.

Она опять всё поняла правильно. Иногда становилось даже страшновато, насколько хорошо Инна умела читать других.

— Ин… Мне опять нужна твоя помощь.

Она едва заметно вздохнула; едва-едва, но я уловил. Да, именно этого она и боялась — что я прихожу только потому, что мне что-то от неё нужно.

Но, когда она вновь взглянула на меня, лицо её оставалось таким же спокойным.

— Конечно, Саша. — Ни в голосе, ни в глазах не крылось и тени упрёка.

И именно поэтому мне стало по-настоящему стыдно.

— Мне нужно узнать про двух человек…

Инна печально усмехнулась.

— Спрашивай.

— Мне нужно узнать про двух человек… которых в конторе вашей на том вечере видел. Михаил Иванович и Валерий Васильевич. Кто такие, как фамилии, где работают…

Инна развела руками.

— Кто такие? — какие-то артельные председатели. Каких именно артелей — не знаю, Саша. Никогда не интересовалась. Фамилий тоже не знаю.

— Что, от них тебе никаких бумаг не приходило?

Она покачала головой.

— Кирилл Сергеевич… всегда сам с ними разбирался.

Я решил, что это стоит запомнить.

— Вот, молодец, отлично. Рассказывай дальше, всё, что помнишь. Какие они… с кем встречались… о чём говорили…

— Да Саш… — Инна виновато улыбнулась. — Боюсь, рассказ мой тебе не понравится — потому что ничего особенного я про них не знаю.

Она взяла чашку, обхватила её ладонями.

— Михаил Иванович… хороший хозяин. Зоркий. Где что плохо у нас в артели лежало — всегда замечал, особенно, пока Кирилла Сергеевича не было. Поесть вкусно очень любит…

— Ну да, — кивнул я, — это не преступление.

— Ну вот видишь, и я про это… Он ещё и про еду так рассказывать умел, что у самой сразу под ложечкой сосать начинало. Где в Риге лучшая копчёная минога, где в Одессе умеют готовить бычков, какие пироги в Ярославле… Я и половины названий запомнить не могла.

— В Риге? Он в Риге бывал?

— Говорил, что да. Успел… когда они в Союз только вошли и перед войной.

— Значит, поездил по стране.

— Очень много, да. И часто… вспоминал. «Вот в Тифлисе делают…», «А в Астрахани к осетрине обязательно…», «Нет, настоящий форшмак должен быть…». Кирилл Сергеевич иногда его про что-то спросит: «А это ты где успел попробовать?» А он ответит: «Да ещё до…» — Она задумалась. — А вот до чего именно — не помню.

— А выпить любил?

Инна тихонько рассмеялась.

— Хорошее — любил. Но меру знал. Тётя моя говорит, что человек после третьей рюмки становится самим собой, так вот Михаил Иванович очень добрым становился. Шутить начинал, какие-то смешные случаи чуть ли не нэповских времён вспоминал, клялся, что сюжет «Золотого телёнка» Ильф с Петровым из жизни взяли и что он якобы чуть ли не был знаком с самим Корейко… то есть с его прототипом.

— В общем, душа-человек?

— Именно. Только еда не по вкусу — страшно ворчать начинал.

— А Валерий Васильевич?

Тут Инна выразительно закатила глаза.

— О-о… Валерий Васильевич другая история. Он женщин любит.

— Каких женщин?

— Ну, Саша, ты что, словно вчера родился? — тихонько рассмеялась Инна. — Красивых женщин, молодых, весёлых… и… сговорчивых.

— И что?

— Что «что»? Цветы дарил, очень красиво преподносил. Конфеты, духи, ну, и другие подарки всякие… Дорогие. В театр билеты, любые, на лучшие места. Рестораны. Щедрый он очень.

— И, конечно, женат при этом?

— Нет. Кирилл Сергеевич над ним из-за этого подтрунивал всё время. Мол, допрыгаешься, заарканят тебя, Валера! А тот только смеялся. Я, дескать, с теми, кто замуж хочет, не вожусь. И да, видела я его… с замужними…

— Это где же?

— Не спрашивай, — она потемнела и отвернулась.

— Значит, свободный человек, — сказал я поспешно.

— Наверное. Умеет ухаживать, того не отнимешь. Улыбнётся — и кажется, будто именно тебе улыбается. А через пять минут точно так же другой девушке.

— Понятно, — сказал я. — В общем, Михаил Иванович поесть любит, Валерий Васильевич по женщинам мастак. А между собой они ладили?

— Иногда спорили, из-за работы. Я пару раз всего слышала. Один говорит: «надо было заранее запас делать», а другой отвечает: «и где ты его возьмёшь?». Про план, помню, спорили, Михаил Иванович и сказал: «Если бы половину наркомата на недельку отправить грузчиками поработать — сразу бы научились планы писать».

— То есть, выходит, Советскую власть ругали? — усмехнулся я.

— Ругали, но не так… в смысле, не против Советской власти. Как люди, которые всё время работают, а у них то цемента нет, то вагон неделю стоит, то телефонная линия бездействует. А потом Михаил Иванович говорил, ладно, мол, разберёмся. А когда война началась, Николай Матвеевич тоже людей собирал… чем фронту помочь… за товарища Сталина пили, стоя…

— Искренне?

— По-моему… да.

Я долго смотрел в кружку.

Нет, это не походило на людей, ведущих двойную жизнь — обычные советские хозяйственники, немолодые, ворчливые, любящие хорошую кухню и красивых женщин.

Таких по стране — сотни тысяч. И чего, спрашивается, я терзал из-за них Инну?

— Машины они тоже любили, оба. Почти всегда на разных приезжали.

— На разных? На каких?

— Саш, я в них не очень разбираюсь. На полуторках приезжали… на этих, чёрненьких, легковых. Иные обычные, а иные…ну, такие, с кузовом.

— Полугрузовые?

— Наверное… И ещё большие грузовики были. Все разные. Разных контор, я не запоминала, каких именно, просто разных.

— Здесь ничего странного, — сказал я. — Артельное хозяйство — у одних полуторку позаимствовали, у других эмку, а у третьих и вовсе трёхтонку.

— Водитель только у них один и тот же был, — добавила Инна. — Вот его я запомнила. Нос заметный, перебитый. И ещё… Знаешь, Саш, шофёры — они ребята простые, приедут, зайдут, разговоры разводят, кому воды, кому чайку… ну и заигрывают, не без того, парни-то молодые. А этот — никогда. Ни разу. Даже и из машины выходил редко. Сидит, как сыч, и всё.

— Может, просто хороший шофёр?

— Может, не знаю, Саша.

Может быть, подумал я. Конечно, может быть.

Разговор сам собой закончился, по крайней мере тот разговор, ради которого я сюда пришёл. Инна рассказала мне всё, что могла.

А настоящий разговор так и не начался.

Инна молчала, не торопила меня, не спрашивала, зачем мне всё это.

Только сидела напротив, чуть опустив голову, словно самого моего присутствия было достаточно.

И тут я поймал себя на мысли, что Инна уж слишком хорошо знает, как именно Валерий Васильевич ухаживал за женщинами, не вообще, а именно в подробностях — цветы, духи, конфеты, лучшие места в театре, рестораны; и всё это за два месяца, что она провела в этой артели.

Конечно, можно было сказать — Ленинград невелик, слухами земля полнится. Да и Кирилл Сергеевич наверняка мог подшучивать на эту тему…

Правда, в это мне совсем не верилось, слишком уж спокойно она об этом рассказывала, без, казалось бы, естественного для молодой девушки любопытства; она не одобряла, она не осуждала, просто рассказывала, как человек, который видел всё это не раз и не два.

Может быть, я всё усложняю? Ведь в моём Петербурге двадцать первого века тоже находились весьма небедные, уже немолодые люди, которым хотелось не столько плотской любви, сколько ощущения собственной значимости. Красивая девушка рядом была частью имиджа, как дорогой костюм, как часы или автомобиль. Иногда — да, за этим следовала постель, но весьма часто — нет. Достаточно было появиться вместе в хорошем ресторане, на фуршете, на пафосной презентации; иначе «чоткие пацаны» не поймут.

Война не отменяет человеческой природы, она только делает цену выше.

И, как и в прошлый раз, я с болезненной, отчётливой резкостью осознал — нельзя. Нельзя протягивать руки, даже если Инна, как и тогда, отнесётся к этому спокойно и даже с пониманием.

Если молодой, красивой и одинокой женщине каждый день приходится думать, чем завтра кормить ребёнка, то однажды рядом обязательно появляется кто-то, кто предложит и цветы, и духи, и ресторан…

…и безопасность.

За которую тоже приходится платить.

Я прислушался к себе; молодой Саша Шереметьев очевидно проигрывал естественному зову собственного тела. В конце концов, Лена ведь отвергла его, предпочла другого, а эта спокойная, молчаливая девушка, что сидит напротив, совершенно ясно даёт понять — что ж, если надо, я готова. Не могу сказать, что очень этого хочу, но всё понимаю. Если надо, значит, надо.

Но именно «если надо».

Я едва заметно усмехнулся — тот, другой человек, разменявший полтинник в совсем другом мире и другом времени, человек, считавший себя вполне взрослым и рассудительным — вынужден был вести молчаливую борьбу с гормонами собственного девятнадцатилетнего тела.

Пожалуй, самое нелепое противостояние из всех, что достались мне за последние недели.

И тогда…

Тогда я стал рассказывать. Обо всём на свете.

Об автоклавах и дрожжах, о Василии Ивановиче Шаркове и чиновниках из исполкома, о Пете Шорникове, что упрямо строил свою идеальную установку, о Вале Горховой, что похитила пропуск главного инженера, чтобы тот не сбежал бы ни на какие совещания, о товарище Соколове из райкома и стенгазете «Красный гидролизник», что умерла, не родившись.

Сперва Инна просто слушала, потом начала улыбаться — уже не робко, по-настоящему; а под конец, когда я описал эскападу «товарища Говоровой», элегантно объявившей urbi et orbi, что у нашей секретаря комитета комсомола Лены Крыловой роман с тем самым вышеупомянутым Петей — и вовсе рассмеялась.

— Ин… ты точно не хочешь уйти из той артели? — мне показалось, что момент подходящей.

Улыбка Инны не погасла.

— Нет, Саша. Не стоит, честное слово. Не буди лихо, пока спит тихо. Я… приспособилась. Пусть это останется моим, только моим.

Я кивнул. То, что держало там Инну, было очень крепким.

Конечно, я, неплохо, хоть и не на профессиональном уровне, знавший историю войны и блокады, мог предположить — сменить место работы, даже «по согласованию с директорами обоих предприятий» означало навлечь на себя опасность проверки.

Конечно, Остров сейчас под немцами, туда запрос не послать. И оправдание у Инны есть — «убегала от фрицев, какие уж тут „выписки“!». Но…

Слишком уж хорошо я помнил советские системы. Тут важно — на кого нарвёшься. На понимающего человека — и он только рукой махнёт и подпишет. А на «проявляющего бдительность»… И любое лыко в строку запишется.

Я невольно вспомнил, как вскинулась Ленка, едва прознав об Инне. «Проверить эту беженку», ага. Хорошо, что и впрямь до Петельникова, не к ночи будь помянутого, не дошла.

И мы вновь попрощались. И она вновь спросила, правда, уже не так робко, как прежде:

— Ты ведь ещё придёшь?

— Конечно, — ответил я уверенно.

…По пути домой я старался просчитать наши следующие ходы. Что-то цепляло меня в этих двух товарищах, Михаиле Ивановиче и Валерии Васильевиче. Ничего не должно было цеплять — один гурман, другой за юбками бегает — но цепляло.

…А ещё я надеялся, что на днях из Пушкина вывезут коллекции профессора Герасимова и, быть может, нам удастся начать поиск того, что сейчас уже наши дорогие союзнички называют «пенициллином».