Наверное, со стороны казалось, что дела у нас наконец-то пошли на лад.

Ещё месяц назад запустить каждую новую установку означало победить в отдельной маленькой битве — ведь требовалось сперва найти автоклав, выпросить насосы, поставить дрожжевые чаны, хотя бы деревянные, и сепаратор, пусть даже с молокозавода, который приходилось постоянно разбирать и чистить.

Каждый раз приходилось уговаривать директоров не ждать каких-то мифических «штатных поставок», а запускать производство на временной обвязке. Объяснить мастерам, что дрожжи — не тесто, а стерильность — не прихоть лабораторных бездельников.

Теперь всё это стало абсолютной рутиной.

Заявки на столе у Шаркова не залеживались. Новые площадки возникали одна за другой, ежедневно к нам в институт приезжали целые делегации.

— Вот, исполняем постановление…

— Нам бы посмотреть, как у вас организовано…

— А можно вашего технолога на пару денёчков?

— Мы вот автоклав поставили, доски в него загрузили, а ничего не вышло…

(«Как „доски“⁈» — возопил тогда Василий Иванович. — «Какие „доски“⁈ В регламенте же ясно сказано — „использовать мелкоизмельчённую древесину“! Сиречь опилки! Что тут непонятного, товарищи⁈» — «Так вот опилок нам не завезли, и пилорамы своей нет, а доски были, мы их топорами порубили и запихнули…»

Иногда я уже не мог сразу вспомнить, где именно стоит очередная установка — то ли Валя Горохова запустила очередную на Микояна, то ли раскачались наконец на пивзаводе «Вена», то ли на ликероводочном перестали, наконец, отнекиваться «важностью производства алкогольных напитков» — всё начинало смешиваться в голове.

А путать было нельзя. Мы по графику развозили посевной материал, забирали пробы, смотрели, как ведёт себя штамм на разных площадках.

На одной смогли починить старый сепаратор и выработка сразу же взлетела; другую, наоборот, пришлось почти целиком останавливать — слесарь на профилактике перепутал трубопроводы, и целую смену потом дрожжевой чан пришлось отмывать от занесённой грязи и стерилизовать самым примитивным способом — подавая горячий пар из шланга.

А Макар Егорович Ступин окончательно перестал принадлежать институту; сперва он почти безвылазно обслуживал наши собственные установки (занявшие уже всё свободное место, чтобы расширяться дальше, уже требовалось сносить лаборатории) — а потом он собрал вокруг себя несколько человек — сварщик, два слесаря, токарь, монтажник, умеющий каким-то чудом пролезть туда, куда нормальному человеку и смотреть-то страшно.

Теперь их знали уже по всему городу.

— Ступин приехал.

Этого было достаточно — уж коли появился сам Макар Егорович, значит, к вечеру хоть что-нибудь, да заработает.

Иногда они возвращались глубоко за полночь, иногда и вовсе оставались ночевать прямо на заводах — если утром предстояло опробовать новую линию.

Я несколько раз пытался подсчитать, сколько часов Макар Егорович вообще спит, потом бросил, потому что выходило у меня, что он не спит вовсе.

А обком меж тем подгонял всё настойчивее. Алексей Петрович Клеменчу, зав.отделом пищевой промышленности, звонил почти ежедневно.

— Разворачивайте производство, Василий Иванович.

— Берите новые площадки, товарищ Шереметьев. Никого не бойтесь, действуйте моим именем, если что — говорите, что жаловаться будете непосредственно товарищу Андрею Александровичу Жданову, первому секретарю обкома и члену Политбюро. Что?.. Люди чуть не в обморок падают?.. А не надо тянуть с выполнением срочных заданий, тогда и падать повода не станет…

— Не ждите окончания монтажа, запускайте по готовности каждой нитки.

— Если не хватает людей — просите.

Просить было легче всего, вот грамотных специалистов от этого больше не становилось.

Каждая новая установка требовала хотя бы одного человека, который понимал, почему нельзя просто так открывать крышку «товарного чана», почему нельзя просто «подлить водички», если уровень упал, и почему культура может погибнуть не от одной большой ошибки, а от десятка почти незаметных.

Таких людей в Ленинграде почти не осталось.

И всё же меня беспокоило совсем не это — в конце концов, можно было научить, показать, объяснть — я никак не мог избавиться от ощущения, что мы всё равно опаздываем, но не потому, что плохо работаем, наоборот; все вокруг выкладывались так, что требовать больше было уже невозможно.

Против нас было само время; время и фронт.

…Газеты не говорили почти ничего.

Вернее, говорили много — о подвигах, о стахановцах, о новых самолётах, о митингах, о сборе средств на нужды обороны.

О фронте же сообщали удивительно скупо. В середине августа сообщения Совинформбюро стали совсем лаконичными.

«В течении ночи на 14 августа на фронтах чего-либо существенного не произошло…»

«В течении 14 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фронте от Ледовитого океана до Чёрного моря. На южном направлении наши войска оставили города Кировоград и Первомайск…»

«В течении 15 августа наши войска вели ожесточённые бои с противником на всём фроте…»

«В течении 16 августа наши войска вели ожесточённые бои…»

«…ночи на 17 августа…»

Днём 17 августа наши сообщили об оставлении Николаева и Кривого Рога, о том, что взорваны николаевские верфи.

18 августа объявили, что враг занял Кингисепп. 19 августа в сводках появилось Новгородское направление. 21 августа сообщили об оставлении Гомеля.

Но в целом понять, где же проходит фронт под Ленинградом, из сводок было невозможно.

Складывалось странное ощущение — чем хуже положение на фронте, тем спокойнее выглядели газеты.

И в то же самое время…

На четвёртой странице «Ленинградской правды» за девятнадцатое августа, в самом нижнем правом углу, красовалось совершенно мирное объявление [1].

«Смотрите на экранах Ленинграда», новая музыкальная комедия «Антон Иванович сердится». Фильм о, как сказали бы в моём времени, «разборках в филармониях».

Я невольно задержал взгляд.

Если бы не дата вверху страницы, можно было подумать, что никакой войны вовсе нет.

И как-то вечером в те же дни середины августа мать как-то между делом сказала

— Вот, надо Лизе к школе платье новое купить. Из прошлогоднего она совсем выросла. И тетрадей бы ещё… Пока не разобрали.

— Мам, ну что ты! Оно ещё хорошее! — немедленно встряла экономная Лиза.

— Хорошее… — усмехнулась мать. — Хорошее было весной. А сейчас подол уже чуть не выше колен, стыд-то какой!.. И первое сентября на носу.

Она помолчала и добавила уже совсем другим тоном:

— Купоны-то ещё действуют; отоварить надо, а то потом неизвестно, что будет…

Я уже хотел сказать: «Конечно, завтра зайдём, все вместе».

Но вместо этого у меня вдруг вырвалось:

— Не торопитесь…

— Это ещё почему? — мать удивлённо взглянула на меня.

Мне очень хотелось сказать — да ведь никакого первого сентября не будет, занятия отменят…

— Ну… — наконец выдавил я. — Война всё-таки. Может, занятия ещё перенесут. Или… мало ли.

Мать покачала головой.

— Перенесут — не перенесут, а Лиза в школу должен прийти одетой как положено. Да и купоны потом могут уже не принять.

«Одетой как положено», всё, что я мог сделать в тот момент — это горько усмехнуться про себя.

— Можно?

— Заходите, Саша, и зачем вы только всякий раз меня спрашиваете?

Василий Иванович сидел, склонившись над огромным листом ватмана, на котором карандашом была нарисована очередная схема системы чанов непрерывного культивирования. Вокруг разложены были линейка, циркуль, транспортир, несколько справочников и раскрытый блокнот с какими-то расчётами.

— Небось из Смольного опять звонили, что вы ко мне мчались? — спросил он, не поднимая головы.

— Да. Только что из приёмной директора передали — товарищ Поляков просит срочно приехать. Чем-то их наш последний доклад не устроил.

— Вот и прекрасно, — он сделал ещё одну карандашную пометку. — Поезжайте. Только без меня.

— Погодите, Василий Иванович, может быть…

— Саша, — устало перебил он. — Сделайте милость. Я тут уже третий час пытаюсь понять, как заставить непрерывное культивирование действительно стать непрерывным, а не превращаться каждые двое суток в обычный периодический процесс. На бумаге всё получается замечательно, а потом выясняется, что культура живёт по одним законам, насосы — по другим, а слесарь Петров — вообще по третьим.С товарищем Поляковым вы и без меня прекрасно поговорите.

— Хорошо, Василий Иванович.

Я уже взялся за ручку двери.

— Постойте, — Шарков открыл лежавшую рядом папку, вытащил какой-то лист с большой фиолетовой печатью и подвинул его ко мне.

— Вот, ознакомьтесь, — и улыбнулся.

Я машинально прочитал.

ПРИКАЗ

…назначить тов. Шереметьева Александра Сергеевича младшим научным сотрудником Всесоюзного научно-исследовательского института гидролизной промышленности…

Я поднял глаза.

— Василий Иванович… Но ведь…

— Что «но ведь»?

— У меня даже высшего образования нет.

Шарков снял очки и посмотрел на меня с лёгкой усмешкой.

— Зато голова есть, Саша. А диплом… диплом — дело наживное. Да и потом, — он улыбнулся вновь, теперь уже куда шире. — Несолидно получается!.. Славный институт наш — а ходит от него в обком младший лаборант. Несолидно получается!..

Мы оба рассмеялись.

— Поздравляю, товарищ младший научный сотрудник, — Шарков пожал мне руку и вновь уткнулся взглядом в чертёж. — Всё, ступайте, Саша. И постарайтесь вернуться сегодня — а то мне с вами ещё с вами про этот ваш «химический агент» из ГИПХа поговорить надо.

Смольный всё сильнее и сильнее напоминал штаб фронта. И без того немногочисленные гражданские и вовсе исчезли, всюду тянулись телефонные провода, и документы проверяли уже не трижды, а самое меньшее шесть раз.

У каждой второй двери кто-нибудь ждал с папкой, полевым планшетом или картой.

Телефоны звонили почти непрерывно.

И лица… вот лица изменились сильнее всего — похоже, все тут уже которую ночь спали исключительно урывками.

Люди здесь явно знали больше, чем сообщали газеты.

Секретарь Полякова поднялся мне навстречу.

— Александр Сергеевич? Проходите. Товарищ Константин Михайлович ждёт.

Он уже не удивлялся.

Поляков тоже встал из-за стола, протянул мне руку.

— Поздравляю с новой должностью.

— Уже сообщили? — невольно улыбнулся я.

— В обком такие вещи обычно сообщают раньше, чем самому человеку. Садитесь, Александр Сергеевич, садитесь.

Он указал на стул.

— Чтобы сразу ввести вас в курс дела… товарищ Жданов сейчас лично держит под контролем вашу программу. Алексей Петрович уже дважды докладывал Андрею Александровичу о ходе работ.

Поляков помолчал, руки его нервно передвинули несколько папок на столе.

— В связи с… осложнившейся обстановкой на фронте и угрозой нарушения сухопутных коммуникаций перед нами поставлена задача максимально увеличить выпуск пищевых дрожжей.

— Но дрожжевой завод нам так и не передают? — не удержался я.

Поляков медленно покачал головой.

— Нет.

Он вновь замолчал, словно решая, стоит ли говорить дальше.

— В Москве пока считают, что существующих мощностей Ленинграду достаточно.

Я невольно усмехнулся.

— Даже после всех наших докладов?

— Доклады читают, — спокойно ответил Поляков. — Но… расстояние между чтением доклада и ощущением положения на месте иногда бывает весьма значительным. Поэтому давайте сосредоточимся на том, что мы можем сделать. Итак, Александр Сергеевич, сколько вы сейчас можете выдать продукции в день? Со всех установок, в среднем?

— В среднем, Константин Михайлович, около пятнадцати тонн в сутки при непрерывной работе. Через два дня выйдем на двадцать — запускаем сразу несколько установок, согласно представленному плану.

— Двадцать тонн сухих дрожжей… — задумчиво повторил Поляков, записывая число в блокнот. — А в городе два с половиной миллиона жителей. Это меньше, чем по 10 грамм в сутки, товарищ Шереметьев. Обком партии находит это количество совершенно недостаточным, Александр Сергеевич.

Я вздохнул.

— Товарищ Поляков, мы делаем всё, что можем. Люди валятся с ног, но работают круглосуточно. Мы с Василием Ивановичем прикладывали к нашему плану списки, чего не хватает…

— Я видел эти списки, — перебил меня Поляков. — Обком старается помочь, особенно в части оборудования. Но… заводы города загружены военными поставками. Кировский завод изготавливает танки КВ, они нам нужны, как воздух.

Мы не можем начать делать автоклавы, и не можем снять их, скажем, из стерилизационных.

— Я понимаю это, Константин Михайлович. Но не понимаю, к чему вы клоните.

— Вы с товарищами Шарковым и Шорниковым написали хороший план. Но всё-таки это план мирного времени. А у нас идёт война. План должен соответствовать обстановке.

— Совершенно согласен, товарищ Поляков. Но целлюлоза, к сожалению, про войну ничего не знает, ей этого не объяснить. Она не станет гидролизоваться быстрее только потому, что этого требует обком.

Поляков едва заметно улыбнулся.

— Я понимаю, что вы сердитесь, Александр Сергеевич. Я бы на вашем месте тоже сердился. Это наши люди способны чудеса творить, а вот целлюлоза… — он вздохнул. — Поэтому я и спрашиваю вас не о том, чего вам не хватает, я спрашиваю, где ещё искать нужное. Есть идеи, товарищ младший научный сотрудник?

— Так точно, идеи у нас имеются, товарищ заместитель заведующего отделом, — сказал я официально. — Однако они потребуют… нестандартных подходов.

— Каких именно? — потребовал Поляков. — Вы уже подключаете артели, это очень хорошо. Есть ещё резерв?

— Есть. Корабли на Неве и в Кронштадте. Корабли с паровыми машинами, насосными системами, котлами.

Мой собеседник нахмурился.

— Простите, не понимаю. Вы собрались в корабельном котле гидролиз вести, что ли?.. Я не специалист, но, работая с вами, поневоле… поднабрался.

— Нет, в корабельном котле, конечно же, гидролиз вести нельзя, — сказал я. — Кислота мигом всё разъест. Сейчас мы работаем на медных — их в городе имелся запас, и взять можно было с гидрирования растительных масел. Но нам и не обязательно искать только медные аппараты. Если найдём стальные автоклавы подходящего давления, их можно футеровать.

— Футеровать? Простите, что это?

— Грубо говоря — защитить от агрессивной среды, выложив автоклав изнутри кислотоупорной плиткой. Керамической.

— И всего-то? — изумился Поляков. — Что ж вы раньше молчали, товарищ Шереметьев⁈

— К сожалению, Константин Михайлович, не «всего-то». Там суть не только в том, чтобы плитку налепить. Между стальным корпусом и плиткой необходим специальный защитный слой, тоже кислотоупорный, иначе кислота просочится по швам, начнёт разъедать изнутри стальной корпус автоклава, а это при работе под давлением уже чревато аварией, и, возможно, тяжёлой. Люди, умеющие квалифицированно футеровать химическое оборудование, конечно же, нужны тоже.

— Технологический институт? — вслух предположил Поляков, делая заметку. — Посмотрим, проверим… И сколько времени всего потребуется?

— В мирное время сказал бы, что месяцы. Сейчас, если собрать специалистов ГИПХа, «Красного химика» и кислотоупорщиков, первый аппарат можно попытаться дать недели через две.

— Только лишь попытаться?

— Да. Гарантировать тут я не стану. Но медных автоклавов больше не становится, а стальные в городе есть, причём большой ёмкости.

— Займёмся, — пообещал Поляков. И тут же сменил тему: — Артели вам помогают?

— Очень помогают, Константин Михайлович.

— Конкретнее, пожалуйста.

— Через артельное… сообщество мы быстро собрали монтажную бригаду, наш мастер Макар Егорович Ступин теперь собирает уже вторую. Множество необходимых деталей делается теперь буквально за ночь. В хлебопекарных артелях ставим малые установки, самые простые, они не столь производительны, но зато их много. Главная проблема, товарищ Поляков, это даже не оборудование, это люди. Людей не хватает сильнее всего.

— Каких именно? Бактериологов?

— Хотя бы просто грамотных операторов более-менее сложной аппаратуры. А то выходит, что каждый новый чан требует человека, которого приходится учить с нуля.

— Тогда с кораблями… — Поляков быстро что-то записывал себе. — Трибуц [2], конечно, за здорово живёшь нам даже старых буксиров не отдаст…

— Буксиры и не нужны. Подойдут старые самоходные баржи с паровыми машинами, старые пароходы с пустыми трюмами…

— Со старыми пароходами сейчас тоже не очень, — сообщил Поляков. — Но будем стараться, — он закрыл блокнот. — Значит, Александр Сергеевич, все силы — на увеличение производства.

— Сейчас должны поступить сепараторы, — сказал я. — Это очень сдержававший нас фактор.

— У вас в плане сказано… «выйти на суточный выпуск 100 тонн сухих дрожжей». Это в самом лучшем случай сорок грамм на человека в сутки.

— Мы и не предлагаем размазывать эти сто тонн на все два с половиной миллиона человек. Это прежде всего для ранены, больных, ослабленных, детей… Мы писали — дрожжи это не только белок, но и витамины. Зимой нам грозит цинга, поэтому —

— Да-да, ваше предложение по заготовке хвои и хвойного отвара, — кивнул Поляков, — это вполне разумно и товарищ Клеменчук уже организует работу. Но выпуск дрожжей… любой ценой надо увеличить.

— Мы задействовали бондарные и столярные артели. Всюду, где возможно, заменяем дефицитный металл деревом.

— Но дрожжей всё равно будет мало, — негромко проговорил Поляков, тяжело вздохнув.

Возразить на это было нечего.

— Александр Сергеевич… Я не знаю, каким образом… вам виднее. Понимаю, что и оборудование надо искать, и людей, и даже опилки. Но, если существует хоть какая-то возможность поднять выпуск хотя бы вдвое…

Он не договорил, этого и не требовалось. Я и без того понимал, что означает это «хотя бы».

— Ничего не говорите, — он вдруг прикрыл глаза ладонью. — Не надо вот это… «приложим все усилия» и так далее. Я и так знаю, что приложите… — Поляков с усилием потёр лоб. — Что ж, можно сказать, мы всё выяснили, не так ли, Александр Сергеевич?

— Константин Михайлович… у меня есть ещё одна просьба.

Он поднял глаза и, кажется, несколько удивился.

— Слушаю вас.

— Она… не совсем по вашей части.

— Это вы предоставьте мне решать. Так что стряслось.

— Речь идёт о Пушкинской коллекции культур микроорганизмов…

Несколько секунд Поляков молчал, потом осторожно переспросил:

— О какой именно коллекции?

Я понял, что название ему ни о чём не говорит.

— В Пушкине находится Всесоюзная коллекция промышленных микроорганизмов профессора Герасимова. Дрожжи, плесени, бактерии — тысячи различных штаммов, которые собирали десятилетиями, в самых разных и, подчас удивительных местах —

— Точнее, пожалуйста. — Поляков явно ждал, когда я перейду к сути.

— Её необходимо вывезти. Мы с Василием Ивановичем, к сожалению, сами отправиться туда не можем —

— Не можете, — кивнул Константин Михайлович. — Пушкин уже фронтовая зона, въезд строго по особым пропускам… Нет, Александр Сергеевич, и не просите. Пропуск дать не могу, а если бы и мог — не дал бы. Вы тут нужны, а не… там, — он неопределённо махнул рукой. Но объясните, чем эта коллекция так важна? И какое это сейчас имеет отношение к обороне Ленинграда?

Вот этого вопроса я и ждал.

— Самое прямое.

Он молча слушал.

— Любое микробиологическое производство начинается не с котлов и не с заводских корпусов. Оно начинается с культуры конкретных микроорганизмов. Мы сейчас выращиваем пищевые дрожжи только потому, что когда-то кто-то выделил нужный штамм, изучил его и сохранил. Так же получают спирт, органические кислоты, кормовые дрожжи, многие лекарственные препараты, витамины… — я перевёл дух.

— Завод можно построить заново. Аппаратуру — изготовить. А если погибнет уникальный штамм, его уже никто не выточит, как обычную деталь, на токарном станке. Его придётся искать заново. Иногда годами.

Поляков покачал головой.

— Александр Сергеевич, я вас прекрасно понимаю, поверьте. Вы — человек науки; для вас ценность этой коллекции очевидна. Вижу, что ради неё вы под бомбы полезете, глазом не моргнёте. «Искать годами придётся», говорите вы? Что ж, будем искать, годами, если потребуется. Но рисковать жизнями наших бойцов ради этого я не стану. И вам с Василием Ивановичем не дам тоже, даже и не думайте там в одиночку геройствовать.

Крепкий орешек.

— Я не договорил насчёт лекарств, Константин Михайлович.

Поляков вопросительно посмотрел на меня.

— Примерно лет десять назад, чуть больше, английский микробиолог Александр Флеминг обнаружил плесневый грибок, выделяющий вещество, которое убивает многие болезнетворные бактерии. Сейчас американцы уже пытаются наладить его промышленное производство для лечения раненых. Получится или нет — не знаю. Но, если получится, начнётся оно не с котлов и не с заводов, начнётся оно одного-единственного штамма, сохранённого в коллекции.

Поляков медленно снял очки.

— То есть…

— Это не склад пробирок, Константин Михайлович, это как библиотека. Библиотека, в которой вместо книг — живые организмы. Только книги, если что, можно заново напечатать. А здесь многие штаммы существуют в единственном экземпляре. Если коллекция погибнет, то восстановить её уже не удастся.

— И что вы предлагаете? — мрачно осведомился Поляков.

— Выделить несколько грузовых машин и команду, которая вывезет из Пушкина все материалы коллекции, профессора Герасимова и его сотрудников.

— Только и всего?

— Только и всего.

— Куда вывозить, вы, конечно, тоже продумали?

— Лучше всего — в наш институт. Там есть люди, которые смогут поддерживать коллекцию.

Поляков помолчал, размышляя о чём-то и покачивая головой. Видно было, что от этих моих идей он далеко не в восторге.

— Хорошо, — наконец сказал он. — Я распоряжусь выделить машины. Но учтите, Александр Сергеевич… твёрдо обещать сейчас, что они дойдут, я не могу. Вы сами понимаете, какая обстановка сейчас на южных подступах к городу…

— Понимаю, — сказал я. — И понимаю, что очень скоро до Ленинграда будет доставать дальнобойная артиллерия фрицев. Константин Михайлович, не могу не спросить в этой связи — удалось ли рассредоточить Бадаевские склады?..

У Полякова возле губ залегла глубокая складка.

— Товарищ Шереметьев. С Бадаевскими складами вопрос оказался куда сложнее, чем кажется. Мы уже столкнулись с… — ему явно очень не хотелось продолжать эту тему, но всё-таки он не остановился. — С расхищениями продуктов, особенно с небольших складов. Уже встречаются фальшивые карточки; уже есть случаи кражи бланков, целыми пачками. Если мы начнём развозить продукты по сотне мелких складов, это куда больше кладовщиков, охраны и прочего. Когда отвечает один человек, есть с кого спросить. Когда отвечают сто… — он махнул рукой. — Да, я помню ваши аргументы, что на месте немецкого командования стоило бы бомбить именно склады. И контраргументы, что, если враг рассчитывает — напрасно рассчитывает! — быстро захватить наш город, то ему как раз нужно, чтобы склады попали в его руки нетронутыми.

— Товарищ Поляков, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — Вы совершенно правы.

— Прав? — удивился он. — Ну да, конечно, прав. Но —

— Но эти аргументы ваши, Константин Михайлович — ровно до первого рокового попадания одной-единственной авиабомбы.

Поляков тяжело вздохнул, губы его скривились в досадливой гримасе.

— Знаете… ведь я говорил почти теми же словами, — проговорил он. — Теми же самыми, что и вы. Об одной-единственной бомбе. А мне положили на стол материалы НКВД — обо всех этих хищениях, краденых карточках, спекуляции и прочем. Несколько кладовщиков уже арестованы — продавали продукты на сторону, списывая за счёт «усушки и утруски». В справке из городского Управления НКВД говорится прямо — излишнее рассредоточение продовольствия создаст благоприятную обстановку для роста хищений.

Он помолчал.

— И ведь это тоже правда. Крайней неприятная, но правда.

— То есть вы согласны, что Бадаевские склады трогать не следует?

— Не согласен, — буркнул он, отворачиваясь. — Потому и стараемся их разгружать, как только возможно, не забивать под самую крышу. Но и превратить один большой склад в сотню маленьких я сегодня тоже не готов.

— Товарищ Поляков, все воры и расхитители не украдут и не расхитят даже сотой части того, что может погибнуть на Бадаевских. Это сделает один-единственный вражеский бомбардировщик, прорвавшийся к городу.

— Вы рассуждаете так, словно считаете попадание неизбежным, — Поляков смотрел мне прямо в глаза.

— Считаю, — тихо ответил я, не отводя взгляда. — И знаете почему, Константин Михайлович?.. Потому что мы всё время пытаемся рассуждать за немецкое командование и говорим: «да не станут они бомбить склады, они ж их целыми захватить хотят». Но ведь это неверно.

— Почему?

— Потому что товарищ Сталин и Государственный Комитет Обороны уже отдали приказ — всё, что невозможно вывезти при отходе, должно быть уничтожено. Все запасы, горючее, продовольствие — всё. Об этом все газеты писали. Немцы их читают не хуже нас. И, значит, они тоже знают — если Ленинград окажется под угрозой захвата, продукты им, скорее всего, не достанутся.

Я выдержал короткую паузу.

— Следовательно, у них больше нет причины беречь эти склады.

И вновь наступило молчание. Поляков вертел в руках карандаш, словно не зная, на что решиться.

— Я передам ваши соображения Алексею Петровичу, — наконец проговорил он. — Александр Сергеевич, я… я с вами согласен. Но не могу гарантировать, что точно так же согласятся и другие.

[1] Кому интересно, может проверить сам — этот номер «Ленинградской правды», от 19/08/1941 доступен по ссылке: https://www.prlib.ru/item/679452?fg=8735089&p=4

[2] Командующий Балтийским флотом вице-адмирал В. Ф. Трибуц