Современная мне молекулярная биология очень любила рассказывать истории про гены, о том, что будто бы достаточно найти хороший штамм — и дальше всё получится само собой.

Неправда; хороший штамм — это только начало. Ибо живёт штамм не в учебнике и даже не в идеальном ферментёре из спецстали, «обвязанном» самыми современными датчиками, с автоматическими системами регуляции и кислотности, и плотности культуры, и содержания сахаров, и аэрации.

А наши дрожжи обитали в чём придётся. В «товарных чанах» — эмалированных, лужёных, оцинкованных, из кровельного железа; даже в деревянных бочках.

И росли наши дрожжи не на идеально стерильной мелассе, а на полученном из опилок гидролизате, который всякий раз немного разный.

И аэрация велась воздухом от примитивных компрессоров, которые воздух этот то перегревали, то недодавали.

А вокруг «чана» — целая паутина труб; краны, вентили, насосы, и кучу параметров приходится замерять вручную, а потом — внимание! — вручную же и регулировать.

Это у нас в двадцать первом веке думать о температуре подаваемой среды или воздуха думать не приходилось — выставил все параметры, «и спи-отдыхай», как в той сказке про попа и работницу.

А тут всё делалось вручную, людьми, многие из которых всю эту машинерию увидали впервые в жизни.

«Биотехнология начинается там, где заканчивается микробиология», как говаривал наш завкафедрой, помнивший ещё пресловутую сессию ВАСХНИЛ 1948 года и гонения на генетику — «продажную девку империализма» вкупе с генетиками — «мухолюбами-человеконенавистниками».

И состояла наша биотехнология из тысячи мелочей, каждая из которых способна была убить самый лучший штамм.

Наши установки строились быстро. Николай Лазарев геройствовал на Василеостровском Гидролизном — план по спирту с них не снимали, зато, прикрываясь постановлением Ленгорисполкома, Николай прибрал к рукам все списанные, требовавшие ремонта, предназначенные к замене и так далее автоклавы; из подручных материалов — как раз из кровельного оцинкованного железа — в мастерских завода делали «товарные чаны», то есть ферментёры по нашему. Валя Горохова тоже развернулась на фабрике имени Микояна; взяв в союзники главного инженера (уж не знаю, каким «шантажом» Валя этого добилась, но добилась), она заполучила ещё несколько подвалов и даже один бывший склад и теперь воевала за большую «долю пара» от заводской котельной.

И другие установки одна за другой оживали, начиная выдавать всё больше и больше конечного продукта.

Однако именно на этой стадии микробиология и даже выбивание всего и вся начали отходить на задний план, уступая место биотехнологии.

И заниматься этим должен был я, я сам. А для этого требовалось «делегировать ответственность».

Шарков дочитал последнюю страницу из папки Кирилла Сергеевича, покачал головой с известным недоумением.

— Ну что сказать… — он снял очки. — Не ожидал, честно скажу.

— Чего именно вы не ожидали, Василий Иванович?

— Да вот этого всего, — Шарков отодвинул парку. — Не ожидал подобного уровня разработки вопроса от артели «Ленкожмехпром».

— Так у них там не про дрожжи, Василий Иванович. В дрожжах они ничего не смыслят.

— Вот именно, — кивнул Шарков. — Вы правы — они производственную схему разрабатывали. Что нужно, что могут дать. Но и в спецификации, скажем, дрожжевого завода они тоже заглядывали. Во всяком случае, знают, что надо на определённом этапе «обеспечить стерильность».

Василий Иванович ещё помолчал, размышляя.

— Саша… объясните мне одну вещь, пожалуйста. Откуда у простого снабженца из кожевенной артели вообще могли появиться подобные мысли?

— Так вы ж сами сказали, Василий Иванович — снабженец он. «Толкач». Для него сепаратор ничем не отличается от какой-нибудь сапожной машинерии, не знаю, чем они там пользуются. Сегодня нужны сепараторы — ищет сепараторы. Завтра какие-нибудь прокладки потребуются, или топоры, или ещё что-то — их искать станет. А артели эти — они такие, вёрткие. Привыкли «из отходов и неликвидов» что-то полезное делать. Почему бы и не дрожжи?..

Шарков хмыкнул.

— Опасный он человек, Саша.

Я невольно вспомнил Инну.

«Не работай с ним».

И вообще вся эта история с ней, о которой она не могла ничего рассказать, давила в себе это… ведь сам Кирилл Сергеевич ни разу не повысил голос, не давил, не угрожал, напротив — был неизменно вежлив.

Но Инна боялась его буквально до полусмерти.

Да, мой опыт, опыт совсем другой жизни, подсказывал мне простые и циничные объяснения.

Инна с сыном бежали из Острова, не дожидаясь прихода немцев и объявления официальной эвакуации (не знаю даже, объявлялась ли она вообще?..). Успели проскочить в город до того, как въезд в Ленинград разрешили только по прописке или спецпропускам. Оказались хоть и у родственницы, но на птичьих правах. Ни работы, ни денег, ничего.

А жить надо.

А дальше — все мы люди, увы, не ангелы, далеко не ангелы — кто-то подсказал Инне обратиться к «человеку, который может помочь».

И он помог.

Однако, если моя догадка верна, цена этой помощи была страшной.

Грязно, цинично, недостойно. Но…

Но у Инны теперь есть прописка, работа, карточки.

Увы, в реальном и жестоком мире женщинам, особенно молодым и красивым, частенько приходилось искать таких вот «покровителей».

Ну что, товарищ Шереметьев, будешь и дальше улыбаться такому полезному человеку Кириллу Сергеевичу? Руку ему пожимать станешь?.. Сотрудничать?..

Или лучше и в самом деле передать это всё на уровень Шаркова?

А Инну надо вытаскивать. Я не знаю, что в реальности произошло меж нею и этим Кириллом Сергеевичем. Со стопроцентной уверенностью сказать, что он потребовал от неё близости, я не могу.

Ведь сам по себе страх ещё ничего не доказывал — люди часто боятся начальства, милиции, НКВД, боятся просто сильных людей, да зачастую — собственных мужей и жён.

Но… Инна боялась совсем не так, это был абсолютно другой страх, трах человека, который знает — тот, другой, имеет над ним какую-то власть.

И значит, повторил я про себя, Инну надо вытаскивать. И можно сделать это очень даже прямо, в лоб, любезно улыбаясь и делая вид, что речь идёт о сущей мелочи.

«Кирилл Сергеевич, вот думаю сотрудницу одну у вас сманить…»

Как бы в шутку.

«Людей у нас не хватает. А делопроизводителя вы себе быстро найдёте. Девушка толковая, в лаборатории пригодится куда больше».

И посмотреть ему в глаза.

И добавить — «Начальству моему предложения ваши очень понравились. Думают дать им ход».

Что тогда он ответит?..

Хм, подумал я, да скорее всего Кирилл Сергеевич просто улыбнётся, скажет что-нибудь вроде:

— Ах, какой же вы, однако, разбойник!.. Лучших людей у меня уводите… Ну да чего не сделаешь ради общего дела…

Да, скорее всего, именно так он и ответит — потому что глупцом Кирилл Сергеевич отнюдь не выглядел.

Если человек способен за несколько дней добыть сорок восемь сепараторов в воюющей стране, он уж точно не станет устраивать сцену из-за одной делопроизводительницы.

Стоп, сказал я себе.

Если моя догадка верна, перевести Инну в институт или куда-то ещё — отнюдь не значит её освободить, потому что крючок-то останется.

Если прописку оформили в обход очереди, если комнату выделили не потому, что положено, если кто-то ради этого действительно просил кого-то, а Кирилл Сергеевич для жены управдома или зав. паспортным отделом какие-нибудь дефицитные туфли принёс — артель-то «кожмехпром»! — то ниточка никуда не денется.

Правда, воспользоваться этой ниточкой станет куда труднее.

Потому что любая попытка потянуть за неё неизбежно заставит… обеспокоиться всю ту сеть людей, благодаря которым Инна получила прописку и комнату.

А такие вещи предпочитают не вытаскивать на свет.

Особенно в сорок первом.

Значит, Инну пока полностью не освободить, нет.

Но можно сделать так, чтобы этот долг перестал висеть над ней каждый день.

И чтобы напоминать о нём — для кого бы то ни было — стало б слишком опасно.

Василий Иванович меж тем вновь открыл папку с предложениями Кирилла Сергеевича, принялся перечитывать.

— Дельно… — приговаривал он время от времени. — Метод варварский, но может сработать… Ого, какая у них котельная!.. Кто бы мог подумать… Саша, я этим займусь. Любезнейший Кирилл Сергеевич оставил мне все свои координаты. А у вас —

— У нас, Василий Иванович, штамм поддерживать, да вот наверняка сегодня какой-нибудь аврал где-нибудь случится.

— Не каркайте, — усмехнулся Шарков.

— Да тут каркай, не каркай — всё одно…

В лаборатории я и впрямь занялся штаммами. Мой ненаправленный мутагенез, если можно так выразиться, вызванный варварским ультрафиолетовым облучением, результатов пока не давал. Исходный штамм рос, но… хотелось бы большего.

Да, товарищ Шереметьев, никаких тебе дрожжевых векторов с генами устойчивости к тому же фурфуролу или какой-нибудь ещё гадости, коей так богат наш древесный гидролизат или «сусло», как его тут называли.

Я возился, рассеивая свежие колонии, и думая о том, что придётся-таки идти в ГИПХ и спрашивать насчёт этилметансульфоната, когда зазвонил телефон — задолго до полудня

— Саша? — голос Вали Гороховой я узнал сразу, мигом поняв — что-то в очередной раз случилось. Правда, обычно Валя начинала разговор совсем иначе — «товарищ младший лаборант, спасайте!» или «Шереметьев, вы куда опять пропали?». Сейчас голос звучал сдержанно. Даже слишком.

Охо-хо, и точно, накаркал очередной аврал.

…Но лучше думать про аврал, чем про то, что немцы пробиваются сейчас от Кингисеппа к Ленинграду. Да, целый месяц пройдёт, пока они упрутся лбом в Пулковские высоты, но…

Три недели до блокады. Две с половиной — до первого дальнобойного в Ленинграде, до снаряда и великих строчек Ахматовой.

— Да, Валя, что у вас стряслось?

— Приехать можете?

— Могу, а что случилось?..

В трубке помолчали, а потом Валя виновато сказала:

— Кажется… не растут. Расти перестали.

На Микояна внешне всё выглядело вполне благополучно. Тарахтел себе в углу стареньких компрессор, в товарном чане равномерно булькал воздух, пена держалась тонким светлым кольцом вдоль стенок.

Из-под неплотно пригнанной крышки тянуло привычным запахом дрожжей, смешанным с кисловатым ароматом древесного гидролизата.

Если смотреть со стороны — хоть сейчас фотографируй для учебника. «Выращивание пищевых дрожжей на установкая малой мощности».

Валя уже ждала меня наверху; обычная её улыбка исчезла. Она молча протянула мне журнал, я быстро пролистал последние записи.

Температура — почти постоянная, молодцы, удерживают; кислотность — колеблется, но в пределах нормы. Подкормки — по графику.

А вот выход…

Вместо ожидаемого прироста — полная стагнация. Плотность культуры не росла.

Это не авария, но и не работа.

— Свежую культуру доливали?

Ещё один варварский метод, но он работал.

— Доливали. Не помогло.

— Сахара точно померяли? Ничего не напутали?

Если бухнуть лишком много гидролизата, да ещё и не той температуры, да ещё и совсем скверной варки, с кучей примесей — даже мой штамм может дать сбой.

— В журнале всё написано…

Я очень хотел сказать, что бумага, как известно, всё стерпит, но не стал — Валя и так чуть не плакала.

— Когда заметили?

— Сегодня утром пересчитали, — она потупилась.

— Раньше не было? Или… не сообщали?

— Вчера тоже вроде медленнее шло… подумали, показалось…

Эх. Показалось. Ох уж эти мне мастера-кондитеры. А ведь фабрика Микояна — из лучших…

Я ещё раз просмотрел записи — да, уже несколько дней прирост снижался. Штамм размножался всё хуже с каждым пассажем.

— Температуру проверяли?

— Каждый час.

— Регулировали?

— Как могли, вручную…

Ну да. Здесь нет термостатируемой рубашки на ферментёре; температуру приходится поддерживать прадедовским способом — пустив змеевик понизу чана с тёплой водой, а всё «регулирование» — больше кран открыть или меньше.

И вот тут уже всё зависело от опыта стоявшего у этого крана человека.

Я поднялся к чану. Конечно, теперь следовало начинать долгую и нудную проверку — чистота гидролизата, содержимое примесей, кислотность — насколько точно произведены замеры, рН-метра-то нет, всё по цветным индикаторам, всё на глаз; но вместо этого я стоял и слушал.

Что-то было не так в этом бульканьи.

Я зажмурился

— Что там? Что такое? — не выдержала Валя.

— Слишком тихо, — сказал я. — Воздуха мало, подача недостаточна.

Она удивлённо посмотрела на меня.

— Воздуха мало?.. Так компрессор же работает.

— Работает. Но слышишь — как именно работает?

Она прислушалась, аж наморщившись от усилий; потом пожала плечами.

— Ничего не слышу.

И неудивительно — за последние недели я научился различать малейшие оттенки того, как звучат разные наши установки; у каждой — свой голос, свои проблемы, свои болячки.

Конечно, прав был Петя Шорников, что так промышленное производство не запускают — но мы запускали не «производство», а операцию по спасению города.

Я подошёл к воздушной магистрали, коснулся трубы в одном месте, потом в другом. Постоял, ощущая ладонью вибрации.

— Вскрывайте воздушный фильтр.

— Так мы ж его только позавчера меняли! Как по инструкции положено.

— Вскрывайте, — повторил я.

Когда фильтр сняли, вата внутри оказалась не серой, как положено, а бурой и жирной, пахнущей машинным маслом.

— Ой, — шепотом сказала Валя. — Что такое —

— А до этого фильтры тоже такие были?

Она покраснела.

— Н-не совсем такие грязные, не до такой степени, но…

Я вздохнул и указал на компрессор — старенький, весь в подтёках, он честно тарахтел в углу, время от времени вздрагивая всем корпусом.

— Масло начало подтекать, всё сильнее и сильнее. И засасывается в цилиндры. Входной фильтр тоже, скорее всего, весь забит. Если течь масла не устранить, если другого компрессора нет — значит, меняйте фильтр буквально каждые несколько часов. А ещё лучше — ещё один компрессор поставить.

— Так нет его, — вздохнула Валя. — И так все запасы выгребли…

— Тогда только фильтры менять, пока я вам новый компрессор не отыщу.

Я невольно подумал о Кирилле Сергеевиче, но мысли эти тотчас же отогнал.

Пока фильтр меняли, я прошёлся по площадке.

Вот здесь кое-как сваренные трубы от старого паропровода; там вместо штатного вентиля стоял какой-то списанный корабельный клинкет — корабельный, потому что на корпусе я прочёл «Балтiйскiй заводъ, 1915».

Барботер вообще собирали из обрезков труб какие нашлись, собранных по цехам.

Да что там барботер…

Вся установка была построена буквально из металлолома, из того, что удалось найти, выпросить, добыть со склада или снять с какого-нибудь давно остановленного агрегата — но она всё равно работала, работала вопреки всему.

Именно в этом, наверное, и заключалась главная разница между лабораторией и производством.

У себя, в институте, я знал каждый кран, каждую трубку, каждую прокладку.

Здесь же каждая смена означала новые неожиданност; оборудование собирали десятки людей, впервые и кто как умел, так что биология очень быстро начинала расплачиваться за любую инженерную небрежность.

Биология вообще редко погибает от одной большой ошибки, гораздо чаще её убивают десятки мелких — чуть меньше воздуха, чуть выше температура, чуть больше всяких примесей в гидролизате, или чуть дольше не меняли фильтр; каждая мелочь сама по себе почти незаметна, но, взятые все вместе…

И однажды выясняется, что штамм перестал расти вовсе не потому, что оказался плохим.

Валя подошла, смущённо потирая руки.

— Саша, но… так же нельзя. То одно отвалится, то другое.

— Будем работать на том, что есть, — я развёл руками.

— Людей забирают, — негромко сказала Валя. — Только обучатся чему-то, а их на фронт. Я всё понимаю, но… надо ведь как-то создать условия… а то ты же знаешь, Саша, сколько и впрямь на глаз приходится делать.

— Иначе никак, — больше мне, увы, сказать ей или утешить её было нечем.

Три недели до блокады…