— Василий Иванович, — сказал я негромко. Видеть Шаркова в таком состоянии было нестерпимо больно. — Ленинград они не возьмут.

Шарков только мрачно усмехнулся.

— Вашими б устами, Саша, да мёд пить. Или, как матушка моя говаривает — ваши б слова да Господу в уши. Неделю целую фрицы под Кингисеппом напирали. И вот наконец… — он махнул рукой.

— Значит, будем дальше работать, — непреклонно сказал я. — Если сепараторы успеют, можно будет часть производства переключить на производство дрожжами жиров.

Шарков вздохнул.

— Рад уверенности вашей, Саша. Будем работать до последнего, ну, а коли совсем припрёт… — он усмехнулся, — стрелять мы с вами умеем.

— Вот на том и порешим, — сказал я решительно. — Что сейчас об этом говорить? Сделаем своё дело. Остальные сделают своё.

Василий Иванович выдохнул, поднялся.

— Вы правы, Саша. Что у нас с основной культурой?..

…Мы разбирались с основной культурой, в потом я, рассеивая колонии, думал о Пушкине и герасимовской коллекции. Там уже давно ввели строжайший пропускной режим и даже Шарков тут помочь не мог.

И вот я невольно подумал, что здесь придётся ждать чуть ли не последнего момента, когда старые запреты уже перестанут действовать. Я знал, сколько людей так и не смогло эвакуироваться из Пушкина; правда, никогда не понимал, почему.

Но от нас она не уйдёт, эта коллекция. Потому что дрожжи дрожжами, а про пенициллин я тоже не забывал.

…В тот же день я отправился разыскивать Кирилла Сергеевича. Он, к счастью, оказался в конторе; к несчастью, там же оказалась и Инна. Она лишь коротко взглянула на меня и плечи её тотчас опустились, словно в глубоком отчаянии.

Мы не обменялись с ней и едином словом.

— О, Александр Сергеевич! — улыбнулся мне он. — Всё прошло хорошо, не так ли?

— О да, благодарю. Вот только Вадим Степанович передать просили… — и я слово в слово пересказал, что должен был.

Кирилл Сергеевич не изменился в лице, не выразил ни смущения, ни озабоченности, просто кивнул.

— Спасибо, Александр Сергеевич. Товарищ Вадим… он слишком озабочен своим положением, скажем так. У него своя работа, а у меня — своя. Мы друг друга понимаем. А повидаться мы с ним повидаемся, непременно. Но вас это пусть не заботит. Давайте лучше поговорим, как вы собираетесь развивать свою программу? Потому что я думаю — артелям найдётся там достойное место. Вот смотрите…

И Кирилл Сергеевич на очень неплохом для полного дилетанта уровне начал излагать мне основы его собственной программы — рисовал карандашом квадраты со стрелками, подписывал фамилии директоров, кто что может сделать; обозначал котельные, склады, мастерские. Он не знал ни микробиологии, ни гидролиза. Но очень хорошо понимал другое — где, кто и что способен сделать; он точно знал, у кого можно заказать детали, где найдутся свободные руки, а где — оборудование.

— Вот, возьмите, — сказал он на прощание, вручая мне папку с аккуратно отпечатанными списками и предложениями. — Покажите своему начальству. Я уверен, что оно найдёт это… разумным.

— Непременно, — заверил я.

— А насчёт исполкома вы не волнуйтесь, — Кирилл Сергеевич поднялся, протянул мне руку. — Я с ними встречусь и всё улажу.

Я кивнул и вышел, притворив за собой дверь небольшого кабинета. В коридоре я почти столкнулся с Инной.

— Ой, извините, пожалуйста, — проговорила она вслух; и сразу после этого, приблизив губы к самому моему уху, едва слышно произнесла, — Зайди ко мне. Сегодня вечером.

И, не дожидаясь ответа, быстро пошла дальше.

Когда я пришёл к ней, уже вечером — Инна долго не открывала.

Я уже решил было, что она передумала, когда замок наконец щёлкнул.

— Проходи, — она говорила совсем тихо и зябко куталась в просторную шаль.

Светлые волосы свои она свободно распустила по плечам. И лёгкий, легчайший запах, аромат «Красной Москвы»…

Окно в её комнатке, как и у всех, было плотно затянуто тканью светомаскировки. Инна включила торшер, села на краешек дивана, вся напряжённая, натянутая как струна.

— Садись, — оно похлопала рядом с собой.

Я сел, однако она, чуть поколебавшись, вдруг вскочила. Резко развевернулась ко мне, руки прижаты к груди.

— Ты стал-таки с ним работать. — Она не спрашивала, она утверждала.

— Да. Инна, я должен. Он действительно способен —

— Часто? Часто ты его видишь?

— В последнее время — почти каждый день. Но, Ин, это же для дела —

Она отвернулась к наглухо занавешенному окну.

— Не надо, Саша. Пожалуйста, не надо.

— Что — не надо? — не сразу понял я.

— Не работай с ним. Забудь, что такой человек вообще существует. Если он к тебе вновь придёт… скажи, что, мол, извините, больше никак, начальство не позволяет. И пусть тогда он сам… разбирается.

— Инна… я и впрямь не понимаю. Ну, Кирилл Сергеевич, ну, снабженец ловкий…

Она закрыла глаза, плотнее стянула на шаль на груди.

— Знаю… Но, Саша… — она потупилась. Не кокетливо, не игриво, не бросая взгляды из-под длинных ресниц (совсем не как Наташа Говорова) — нет, с глубкой, неизбывной тоской.

— Ин, объясни. Я ведь пойму, ты же знаешь…

Она долго молчала, пальцы её сжимались и разжимались на краях шали.

— Просто не надо. Не работай. Пусть другие этим занимаются.

— Почему? Скажи, почему?.. Он ведь большое дело сделал, очень нам помог…

Она медленно покачала головой.

— Не могу. Не могу тебе ничего сказать, — она кусала губы.

Я ждал — Инна несколько раз начинала говорить и всякий раз осекалась.

Наконец произнесла, едва-едва, и большим трудом:

— Ты спрашивал тогда… как я осталась в Ленинграде. Беженка. С ребёнком. Приехавшая сама, «неорганизовано», когда и эвакуации объявлено не было…

Я кивнул.

Она долго молчала.

— Лучше бы ты и не спрашивал.

— Инна. Инна, что происходит?

Она резко вскинула голову.

— Не надо! Я же сказала — не спрашивай!..

И такой ужас звучал в её голосе, что я невольно умолк.

— Не спрашивай меня об этом. Никогда, — прошептала она наконец, уже почти спокойно.

Но именно «почти».

Я впервые видел, что слова давались бы ей с такими трудом и болью. Она боялась не меня — но своих собственных воспоминаний.

И, может, не только их.

— Хорошо, Ин, — я постарался улыбнуться. — Не буду спрашивать. Никогда.

Она благодарно кивнула, вздохнула — как мне показалось, с облегчением.

— Спасибо. Спасибо, Саша…

Я подождал ещё немного, но Инна молчала — только перебирала тонкими пальцами бахрому шали.

— Но тогда помоги мне понять другое. Чего ты боишься сейчас?

Инна почти шёпотом ответила:

— Что однажды он попросит тебя сделать что-нибудь для него.

— Он уже просил.

Она вскинулась вся, словно вспугнутая птичка.

— Нет. Не делай!.. Ни за что не делай!.. Пусть другие делают!..

— А какая разница, Ин?

Она села напротив меня — очень аккуратно, плотно сдвинув коленки, прикрытые простой юбкой.

— Ты хороший человек, Саша. Ты знаешь, какие… люди бывают. Такие, как ты, всегда думают, что, если человек помогает, значит… он хороший.

— А разве нет?

Инна не ответила; вместо этого спросила вдруг:

— Он тебе уже рассказывал, сколько всего сделал?

— Ну, да, конечно — про сепараторы, про завод дрожжевой…

Она только печально улыбнулась, покачала головой.

— Не про это, а про меня. Хорошо, что не рассказал и, значит, уже не расскажет.

И вновь наступило молчание. Тонкие пальцы впились в мягкую ткань.

— Я обязана ему жизнью, — совершенно спокойно сказала она. — Я и сын, мы оба. Работой, комнатой, пропиской…

— Погоди, это же жилплощадь твоей тёти была?..

Она тихонько рассмеялась.

— Была. Да только слишком много у тёти этой «жиплощади» оказалось. Мужичка того помнишь, что на Корнея ругался?.. Он сам на комнату эту метил. Вот, а досталось… мне.

— Так ты же родственница?

— Ах, милый Саша. Кого сейчас это волнует?.. В общем, всё это — и работу, и прописку и остальное — сделал…он.

Она грустно улыбнулась, провела ладонью по столу.

— А дальше…

Слова оборвались; несколько мгновений Инна сидела неподвижно.

Потом тихо сказала:

— Нет, Саша. Не могу. Не сегодня. Прости… Может быть, потом… — она не закончила.

Я понял, что и не закончит. Я хотел было сказать: «Ничего»; но это было бы неправдой.

Не «ничего».

Я видел, как ей больно и страшно. Видел, что она отчаянно хочет объяснить — и не может.

Значит, надо было искать не объяснение, а выход.

— Инна… Послушай меня. Зачем тебе там оставаться? Уйди оттуда, из этой артели, на ней свет клином не сошёлся.

Она непонимающе нахмурилась.

— Уйди? Куда я уйду?

— Да куда угодно, — горячо сказал я, — хоть к нам в институт!.. Работы полно, рук не хватает. Не лаборантом — так делопроизводителем, снабженцем, курьером, кем угодно. Василий Иванович человек хороший, я с ним поговорю.

Она покачала головой, слабо улыбаясь.

— Нет. Спасибо, Саша, но — нет.

— Почему?

— Не получится.

— Почему не получится? — чуть не вскипел я.

— Просто не получится.

— Инна, так не бывает. Если человек хочет уйти с работы — он увольняется и устраивается на другую. У нас же не крепостное право!..

Она посмотрела на меня с такой усталой печалью, словно перед ней сидел неразумный ребёнок.

— Ты правда так думаешь? Что я вот так вот могу —

— Конечно!.. Как же иначе?..

— Я тоже… когда-то так думала, — прошептала она после долгого молчания и отвернулась.

У меня внутри что-то словно оборвалось.

Я хотел ещё спорить. Предлагать, если не институт, то завод, оборонное предприятие — где, наверное, уже сейчас и снабжение лучше, и пользы для города больше. Хотел искать знакомых, говорить с директорами, придумывать какие-то обходные пути.

Но внезапно понял, что всё это она уже передумала за меня — и отвергла. Отвергла не потому, что капризно «не желала» — просто потому, что для неё такого выбора не существовало вовсе.

— Хорошо. — Я медленно поднялся, не зная, что ещё сказать и как помочь.

Она тоже встала; я сделал шаг к двери и вдруг услыхал за спиной тихое:

— Саша…

Я обернулся — она шагнула следом и застыла, опустив голову.

— Не уходи ещё.

Всего три коротких слова, без эмоций и объяснений.

Я молча вернулся.

Она села на диван, оставив рядом место — и некоторое время мы просто сидели рядом, молча, не двигаясь и не глядя друг на друга; а потом Инна, не вставая, потянулась и повернула выключатель.

Комната погрузилась в полумрак, гореть осталась только одна слабая лампочка; где-то за занавешенным окном глухо звякнул трамвай.

Прошла минута, быть может, две — а потом плечо её осторожно коснулось моего.

Ещё через несколько секунд она очень медленно, словно всё ещё сомневаясь, положила голову мне на плечо.

Я не пошевелился, не сказал ни слова; не попытался её обнять или поцеловать. Руки наши нашли друг друга, пальцы переплелись.

Инна тоже молчала, только дыхание её постепенно становилось ровнее, словно впервые за очень долгое время она позволила себе перестать бояться.

И сколько мы так сидели? — не знаю; коммунальная квартира за стенкой постепенно затихала, а ни я, ни Инна не шевелились.

Потом я осторожно высвободил руку.

— Мне домой пора.

Она медленно подняла голову — в полумраке лица её я почти не видел. Только глаза поблескивали.

Инна ничего не сказала, лишь кивнула едва заметно.

В комнате было тихо.

И я совершенно отчётливо почувствовал, чего хочет сейчас девятнадцатилетний Саша Шереметьев — не я, а именно он.

Тот мальчишка, который совсем недавно с первого взгляда влюбился в Ленку Крылову и сходил с ума от ревности, стоило ей чуть теплее улыбнуться Пете Шорникову. Которому казалось, что стоит сейчас только обнять девушку — и все сомнения исчезнут сами собой. Мысли у него… отключались. Говорило совсем другое.

Жажда её тепла. Боль и разочарование от того, что та, другая, отвергла его. Ему казалось, что от этой боли сейчас так легко избавиться.

Это желание было простым, сильным, почти нестерпимым и таким понятным, что на мгновение мне самому захотелось поверить, будто оно и есть любовь.

Но он — это не я. Прожитые годы учили меня совсем иному.

Я слишком хорошо понимал, что происходит; да, если сейчас осторожно взять Инну за руку, притянуть к себе, осторожно и нежно начать целовать — она возражать не станет. Больше того, наверняка ответит, и даже с радостью.

Только радоваться она будет не потому, что готова разделить со мной эту ночь, а потому, что ей страшно снова остаться одной.

Сегодня она впервые за долгое время кому-то поверила; и именно поэтому оставаться было нельзя.

Я не имел права превращать это доверие во что-то ещё.

Инна поправила волосы, разгладила шаль, словно вновь облачаясь в привычные доспехи.

До двери мы дошли молча; уже взявшись за ручку, я обернулся.

— Спокойной ночи, Ин. И не —

Она посмотрела на меня долгим, усталым взглядом.

— Спокойной ночи, Саша. Не волнуйся, я «не».

И после короткой паузы, почти шёпотом, она закончила:

— Но ты всё равно приходи… просто так.

В коридоре было темно; я вышел через парадную дверь на лестничную клетку, сделал несколько шагов к ступеням.

Замок не щёлкал.

И только уже спустившись на площадку этажом ниже, я услыхал за спиной тихий металлический «клинк!».

Всё это время она стояла у двери.