Из артели я вышел почти бегом.

На Левашовском всё оставалось по-прежнему — лабиринт артельных дворов между большими лесопильным и газовым заводами, торопились запоздавшие прохожие, изредка проезжала полуторка, подпрыгивая на брусчатке. Ничего не замечая вокруг, я помчался прямо на работу — сорок восемь сепараторов это не шутка, это сорок восемь новых производственных линий. А если аппараты окажутся достаточно мощными, вокруг каждой можно строить непрерывный цикл, чтобы работал в три смены не только сам сепаратор, но и всё производство. Теперь только бы успел эшелон…

Думать о том, чем я теперь обязан Кириллу Сергеевичу, я не хотел. И о том, что об этом нужно как-то сказать Инне, думать не хотелось тоже. Вообще её надо из этой артели вытаскивать — попросить Шаркова, в институте хватало ставок ещё до войны, а после эвакуации персонала, да ещё в связи со всё тем же распоряжением исполкома, это и подавно можно устроить. Не лаборантом — так техником, препаратором, хоть делопроизводителем. Лишь бы не здесь.

Правда, Ленка наверняка ревновать станет. Вот странная девица — у самой роман с Петей Шорниковым, а тут тигрицей кидается.

На мысли о «романе с Петей Шорниковым» память младшего Шереметьева болезненно содрогнулась.

Ну да, я-нынешний смотрел на эту парочку — Лену с Петей — со снисходительностью своих прожитых лет, совет вам, ребята, да любовь; а вот оставшееся от юного Саши Шереметьева начинало корчиться от боли, самой настоящей, невыдуманной.

Но с этой болью мы справимся. В конце концов, справлялся же я сам в свои девятнадцать и двадцать!..

Нет, сейчас думать надо только о сепараторах; я шагал к институту и уже мысленно делил их между площадками.

Два — на фабрику имени Микояна. Нет, Валя Горохова там развернулась, так что пары там будет мало, если они действительно запустят все ферментёры — четыре надо. Ещё четыре нам, Институту, иначе мы так и останемся опытной лабораторией. Лесотехнической академии… интересно, дошли ли к Шорникову его «спецзаказовские»?.. Дрожжевому заводу не надо, там свои есть, да и удастся ли его вернуть?.. Вряд ли — постановление ГКО это не шутка.

Остальные — новым установкам, артелям, пивоваренным заводам, туда, где прежде приходилось либо отстаивать массу, либо гонять её через молочные сепараторы, которые забивались прежде, чем успевали открутить хоть сколько-нибудь значимые количества.

Дрожжевая суспензия только на словах зовётся «дрожжевым молоком», а на деле же не имеет с ним ничего общего и дрожжевые сепараторы куда сложнее молочных.

И да, можно ставить на кондитерские фабрики, на хлебозаводы, в артели…

В артели.

Ну да, интерес Кирилла Сергеевича был вполне понятен. Как сказали бы в двадцать первом веке, налицо «желание вписаться в госбюджетную программу», «получить финансирование», и…

Тут у меня автоматически всплывали в памяти слова «…распилить, откатить кому надо и вывести в офшор», но это был явно не наш случай; я аж усмехнулся и головой потряс — инерция мышления, дорогой товарищ. Пора б уже отучиться.

Никаких средств Кирилл Сергеевич не распилит и никуда их не выведет. Просто некуда выводить. А вот заработать ему, конечно, хочется; но не только заработать — он явно увидел работу для своих людей. И, если всё получится, хотел, чтобы артели эту работу получили раньше, чем их начнут растаскивать по случайным мобилизационным заданиям. Время хоть и военное, но хороший хозяин остаётся хорошим хозяином; если видит возможность дать своим людям работу — он за неё будет бороться.

Сорок восемь сепараторов — ещё неделю назад это число показалось бы мне ненаучной фантастикой.

Кабинет Шаркова оказался пуст. Я нашёл Василия Ивановича этажом ниже, в аппаратной, где он вместе с механиком разбирался с очередным насосом. Насос лежал на верстаке со снятым кожухом, вокруг были разложены ключи, прокладки и почерневшие от масла болты.

Шарков стоял ко мне спиной и, не оборачиваясь, говорил:

— Да, товарищ Белов, я понимаю — кислостойкого паронита сейчас нет. Ничего не поделаешь, ставьте прокладку из обычного…

— Так разъест же! Через пару-тройку дней кислота уже разъест!

— Разъест. Но пару-тройку дней продержится. А там или паронит-пк достанем, или… или будем эти менять. Обычного-то паронита у нас на складах хватает. Спасибо Капитону Ивановичу, запас сделал…

Капитона Ивановича эвакуировали вместе с основой частью сотрудников — налаживать работу института на Урале.

Тут механик заметил меня.

— Василий Иванович, к вам.

Шарков обернулся. Посмотрел на меня и враз нахмурился.

— Что произошло?

— Сепараторы, Василий Иванович, они —

— Что с ними ещё?.. — с ноткой раздражения перебил Шарков. Вздохнул, покачал головой. — Простите, Саша. День сегодня… такой… всё ломается, всего нехватка…

— Сепараторы нашлись, Василий Иванович. Наряжены к нам прямо с завода. Сорок восемь штук двумя партиями.

Шарков аж замер.

— Наряжены? Вы имеете в виду, нам выделены фонды?..

— Выделены.

— Идёмте, — он потащил меня за рукав к себе в кабинет.

— Саша, — Шарков закрыл дверь и воззрился на меня в упор. — Саша, я не люблю чудес и в старика Хоттабыча не верю. Сорок восемь сепараторов — откуда? Как? Кто подписал?..

Я принялся рассказывать, опуская, само собой, кое-какие подробности; про Инну и её к этому отношение Василию Ивановичу знать не следовало.

— … Так что покупает исполком, — закончил я. — Завод-изготовитель затоварен, двадцать четыре штуки уже отгрузил, под акцепт счёта исполкомом.

— Чья это работа, Саша? — негромко спросил Шарков. — Механизм мне понятен, но… Я ж не вчера родился. С бухты-барахты такое не делается и само собой не происходит. Кто-то очень, очень сильно постарался, пробивая такое. Вот я и хочу знать — кто?

— Помните, одна артель заказывала у нас анализы микрофлоры? «Ленкожмехпром».

— Положим, помню, хоть и смутно. А они-то здесь при чём?

— Там одна моя знакомая работает, — вдаваться в подробности я не собирался. — От неё узнал про их заместителя по снабжению — Кирилла Сергеевича. Очень способный человек, по её словам.

— И вы решили проверить?

— У нас были проблемы, — сказал я спокойно. — Сепараторы отсутствовали, дрожжевой завод стоял. Я пошёл к нему и спросил сразу о том и о другом.

— К снабженцу кожевенно-меховой артели?

— Да.

Шарков посмотрел на меня с выражением, в котором смешались разом и удивление, и недоверие.

— Странная идея, — проговорил он с оттенком недовольства. — Артели, они вообще… такие…

— Сегодня я пришёл за ответом, — я решил не комментировать слова Василия Ивановича насчёт «странности». — С заводом он ничего сделать не смог, поскольку там всё упирается в постановление Наркомата и решение ГКО. А вот сепараторы он выбил.

— Сорок восемь?

— Сорок восемь. И теперь мне надо слегка подтолкнуть исполком…

— Который об этом, конечно же, ничего не знает?

— Знает, — спокойно сказал я. — Он просто должен оплатить счёт и принять сепараторы на баланс; после чего передать их нам уже официально.

Шарков выразительно поднял брови и покачал головой.

— Саша, я понимаю ваши намерения. Вы хотели помочь. Но… вы же понимаете, насколько надо быть осторожным? Малейшая ошибка, допущенная даже не по умыслу, не по халатности, а из-за непонимания существующих правил… Одну подпись поставили не там, один баланс перепутали — и вместо помощи получится самоуправство. А за самоуправство в военное время спрашивают очень серьёзно. — он махнул рукой.

Формально Василий Иванович был прав. Но…

Но через несколько месяцев всё это перестанет иметь значение.

— Риск — благородное дело, — решил отшутиться я. — Пусть у нас будет сорок восемь сепараторов, чем не будет. А с подписями разберёмся.

Шарков помолчал, качая головой. Видно было, что идея вся ему не очень нравится.

— Вы правы, что сепараторы нам очень нужны. Но, Саша, прошу вас — будьте очень осторожны. Особенно в исполкоме. Помните, что люди есть всякие. Иные ради карьерной ступеньки мать родную продадут, не то, что вас. Когда заседание в исполкоме?

— Я так понял, что специального не будет. Надо прямо идти в финотдел. Телеграммы у меня.

— Поедем вместе, — решительно сказал Шарков.

Я покачал головой.

— Нет, Василий Иванович, не надо. Я придумал — мне и отвечать, если что. А вы про это вообще ничего не знаете и не знали.

— Как это «не знал»⁈ — возмутился Василий Иванович.

— Дрожжевой проект куда важнее. Даже если я в чём-то ошибся, даже если за что-то придётся отвечать — главное, чтобы сепараторы были бы здесь и работали бы.

— И всё равно, геройствовать в одиночку тут не надо, — резковато сказал Шарков. — Дайте я вам записку в исполком напишу, завтра с утра туда и езжайте…

В исполком я и впрямь поехал на следующий день с утра.

Была пятница, но сейчас, похоже, все учреждения перешли на постоянную работу. Никакого «давайте уже в понедельник».

Сперва я хотел попросить Лену, чтобы заказала бы пропуск в исполком, но она куда-то скрылась — и вообще последние дни словно меня избегала. Впрочем, обошлись и без неё — хватило авторитета Шаркова.

Ну и хорошо, подумал я. Ленку всё время просить тоже неудобно как-то. Пора собственным каналом обзаводиться.

В исполкоме стало заметно больше людей в форме; телефоны звонили не переставая, но, в отличие от обкома, здесь занимались делами, как сказали бы в моём времени, «которые на земле».

В финотдел я вошёл, вооруженный телеграммой с завода, копией решения исполкома и записной книжкой, куда были аккуратно занесены все номера и даты.

Финотдел был самым настоящим финотделом, только вместо компьютеров и мониторов с кактусами, «защищавшими от излучения», тут имелись счёты и арифмометры «Феликс». Арифмометр я узнал — они ведь дожили до моего детства.

— Вы к кому, товарищ? — окликнули меня.

В такого рода учреждениях самое главное — говорить без тени сомнения в том, что по твоему указанию весь этот отдел должен встать по стойке смирно.

Я показал телеграмму, копию решения.

— Так что теперь нужно просто оформить оплату по этой поставке.

Внушительная дама с тщательно завитыми волосами — вечный тип нашего отечественного бухгалтера — внимательно прочла телеграмму, затем решение исполкома, ещё раз посмотрела телеграмму и наконец подняла на меня глаза.

— Основания для оплаты нет.

— Это почему же, простите?

— Решение о развёртывании производства есть. А распоряжения финансовому отделу оплатить именно эту поставку нет.

Ах, хитрец Кирилл Сергеевич!.. Понятно, почему ты отправил меня в исполком пробивать оплату.

— Оборудование уже отгружается, — решительно сказал я. — Фонды уже наши. Оплата — на данный момент простая формальность.

— Может быть, товарищ, — бухгалтер на меня не смотрела. — Только оплачивать его мы имеем право лишь после соответствующего решения.

Говорила она без раздражения — просто констатировала факт.

Я уже открыл было рот, чтобы возразить, как сидевшая рядом другая сотрудница вдруг спросила:

— Тань, это часом не про сепараторы?

Рекомая Таня повернулась к спросившей.

— Какие ещё сепараторы?

— Ну… Вадим Степанович вчера что-то говорил. Что вроде бы должен кто-то прийти.

Татьяна задумалась.

— А… Да. Кажется. Тогда вам и впрямь лучше к Вадиму Степановичу. Третий этаж, двести семнадцатый кабинет.

Вадим Степанович оказался высоким, худощавым мужчиной лет пятидесяти в аккуратно застёгнутом кителе.

Моему появлению он отнюдь не обрадовался.

— Вы по какому вопросу, товарищ?

— По вопросу сепараторов, — сказал я, кладя на стол документы.

Вадим Степанович поджал губы, брови его сошлись.

— Вы Шереметьев? — неприязненно осведомился он.

— Да.

— Закройте дверь и садитесь.

Когда дверь закрылась, он сердито уставился на меня.

— Зря вы сюда сами пришли, — вполголоса проговорил он. — Лучше бы я вовсе никогда ни вас не видел, ни фамилии не слышал.

— Почему, простите?.. Меня сюда направили из финотдела.

— Разумеется, направили, — вздохнул он. — Иначе как бы вы тут оказались?

— Простите, — вновь сказал я. — Просто Кирилл Сергеевич…

В ответ раздалось сердитое фырканье.

— Кирилл Сергеевич вам объяснил, как всё должно пройти?

— Нет. Он только сказал, что вопрос с поставкой решён. И что именно мне стоит… прийти сюда и… продвинуть оформление оплаты.

— Именно. Продвинуть оформление… — он невесело усмехнулся. — Самое простое.

Вадим Степанович покачал головой.

— Кирилл Сергеевич, конечно, человек удивительный. Всегда ухитряется решить половину задачи так, что вторую приходится заканчивать уже другим.

Он достал чистый исполкомовский бланг, быстро написал несколько строк, расписался и поставил дату.

— Ждите меня тут. Сейчас на этой бумаге появится печать, с документом идите обратно в финотдел. Татьяна оформит. И… и передайте Кириллу Сергеевичу, что в следующий раз пусть приходит сам, или хотя бы предупреждает, кого именно присылает. Я предпочитаю не знакомиться с людьми подобным образом. А с ним мы ещё поговорим. Лично.

Я кивнул. Слова этого Вадима Степановича мне не очень нравились, как и он сам.

— Я всё передам, не сомневайтесь.

Он немного помолчал.

— И ещё, молодой человек. Не надо никому рассказывать, кто именно подписывал бумаги и через какие кабинеты вы ходили. Ни к чему это.

— Хорошо, — я кивнул, хотя тут мне происходящее перестало нравиться уже целиком и полностью.

— Если будут спрашивать, отвечайте просто — вопрос решён исполкомом в установленном порядке. Это чистая правда.

— Хорошо, Вадим Степанович.

— А Кириллу Сергеевичу слова мои передайте как можно скорее. Не забудьте, хорошо?

— Не забуду, — сказал я. — Передам сегодня же.

Этот Вадим Степанович не шутил. И для дела лучше и впрямь было передать всё Кириллу Сергеевичу, не откладывая ни на день.

В финотделе отношение изменилось мгновенно.

Стоило положить на стол подписанную бумагу с печатью, как та самая Татьяна молча кивнула, достала нужный бланк и начала быстро заполнять графы.

Счёты защёлкали, арифмометр провернулся несколько раз, из шкафа достали толстенную прошитую книгу. Отпечатали несколько страниц, поставили на каждый по три или даже четыре штампа, унесли куда-то и почти сразу же вернулись — внизу каждой из бумаг красовались витиеватые росчерки подписей.

— Всё, — сказала бухгалтер Татьяне. — Платёжные документы будут акцептованы. Завод может предъявлять их в Госбанк. Им уйдёт срочная телефонограмма.

Я поблагодарил и вышел на улицу.

Нет, Инне надо убираться оттуда.

А мне…

Мне, чувствовал я, с Кириллом Сергеевичем дело иметь ещё придётся.

И не могу сказать, что я от этого был бы как-то особенно счастлив.

Шаркова я, само собой, ни в какие детали не посвятил. Просто приехал в институт, сказал ему, что всё, мол, удалось, и оплата будет произведена.

Василий Иванович, однако, слушал меня совершенно механически, время от времени кивая невпопад и глядя в стену невидящими глазами.

Я умолк на полуслове.

— Что случилось, Василий Иванович?..

Он тяжело вздохнул, ссутулился, прикрыл глаза ладонью.

— Только что передали сообщение. Закрытое, но… вам можно. Лужский рубеж прорвали, Саша. Кингисепп фрицы взяли. По шоссе прут вперёд…

Теперь и я прикрыл глаза и дыхание моё на миг прервалось.

За всеми этими сепараторами, запуском новых установок, поддержанием штамма и поиском новых, более продуктивных клонов — я совершенно забыл, что прошла уже половина августа.

Сегодня была пятница. Пятнадцатое число.

Вчера к ночи на фронте возле Кингисеппа был окончательно прорван на всю глубину Лужский рубеж.

Враг устремлялся к Ленинграду.

До замыкания кольца блокады оставалось чуть больше трёх недель.