Песня про фрегат упрямо не выветривалась из головы, хотя Клим Петельников сам приказал себе о ней забыть.

Дел хватало без всяких странных песен — немцы упрямо и упорно ломали Лужский рубеж и ясно было, что вот-вот сломают.

На стол ложились донесения, сводки, ориентировки. Из области непрерывным потоком шли беженцы; настоящие диверсанты попадались тоже. Не так много, как казалось некоторым горячим головам, но попадались. Работа была привычная, тяжёлая и вполне понятная.

А вот Шереметьев понятным не был; Клим же очень не любил загадок.

За двадцать с лишним лет службы он усвоил простую истину — если человек кажется необъяснимым, значит, ты просто ещё не увидел объяснения.

Обычно оно находилось; иногда — через час, порой через месяц, а случалось, что и через несколько лет. Клим давно отучился спешить с выводами.

Слишком дорого обходились поспешные выводы.

Он помнил людей, которых сначала считали безусловно виновными, а потом выяснялось, что ошиблись.

Помнил и других — жестких, жестоких, набитых правильными фразами, подписывавших направо и налево списки «на первую категорию» — а потом подтверждалось, что они фабриковали дела, пытками выбивали признания и обрекали на смерть невинных.

Люди вообще редко оказывались такими, какими выглядели при первой встрече.

Поэтому он давно перестал доверять первому впечатлению, но и забывать его не привык.

Шереметьев не выходил из головы именно потому, что первое впечатление никак не хотело складываться во второе; документы говорили одно, а поведение — совсем иное.

Девятнадцать лет. Шереметьеву девятнадцать.

Клим несколько раз специально проверял личное дело — потому, что не верил собственным глазам.

Девятнадцатилетние ему встречались самые разные — храбрые и трусливые, шумные и скромные, талантливые и обычные, но у всех было одно общее свойство — они ещё плохо знали цену ошибкам.

Шереметьев — знал, и не на словах; но не потому, что был осторожен, нет, зачастую он лез напролом, но каждый раз, прежде чем что-то предложить, словно успевал мысленно просчитать последствия своего предложения.

Так обычно рассуждали люди, которым уже приходилось отвечать за чужие жизни.

Однако ещё больше смущало Клима то, что Шереметьев никогда не производил впечатления человека, который хочет оказаться самым умным в компании, наоборот — он всё время искал людей, которые смогут сделать работу лучше него, будто заранее знал, кому что поручить.

Иногда Петельников ловил себя на совсем уже странной мысли.

Если закрыть глаза и концентрироваться только на содержании того, что говорил Шереметьев, абстрагируясь от молодого голоса, то можно было подумать, что говорит человек, проживший длинную жизнь — не обязательно счастливую, но куда дольше девятнадцати лет.

Поэтому следующим утром Клим поехал в химический техникум, где учился Шереметьев, несмотря ни на какие дела. Загадка не отпускала, не давала покоя и её надлежало разрешить хотя бы для того, чтобы более эффективно заниматься текущими заданиями.

Разочарование наступило быстро — программа оказалась именно такой, какой и должна была быть. Общая химия, органическая и неорганическая, математика, технологии химического производства, немного физики, немного микробиологии;

Дрожжи упоминались лишь вскользь — хлебопечение, спиртовое брожение, санитарные требования. Никакого выращивания на гидролизатах, никаких непрерывных процессов, никаких разговоров о промышленных культурах торулы. Даже преподаватель микробиологии, пожилой доцент с усталыми глазами, честно признался:

— Да что вы… На это часов просто нет. Основы даём, чтобы выпускник понимал, чем бактерии от дрожжей отличаются, а дальше уже институт, для тех, кто бы поступил.

Клим задавал вопросы ещё почти час; попросил показать лабораторию, заглянул в учебные журналы, перелистал конспекты лекций.

Нет, ничего похожего. Шереметьев здесь действительно учился, и учился хорошо.

Но ничему такому, что объясняло бы происходящее, его здесь научить не могли.

Зато о самом Александре говорили охотно.

— Голова светлая, — сказал один из преподавателей. — Схватывал быстро.

— Очень добросовестный, — подтвердил другой. — Если чего не понимал — сидел, пока не поймёт.

— Скромный он был, — добавил третий. — Никогда не лез вперёд.

Все характеристики целиком и полностью совпадали с тем, что Клим уже читал в личном деле — способный, старательный, перспективный. Но — обычный парень. Таких же, как он, способных и старательных, на курсе было немало.

И Клим не нашёл ничего, которое хотя бы отдалённо объясняло бы зрелость его сегодняшних решений.

Перед уходом Клим, сам не понимая зачем, задал ещё один вопрос.

— А песню про фрегат никто у вас не поёт?

Преподаватели переглянулись.

— Про какой ещё фрегат?

— Да вот про такой, который «давно уже на рейде»… — он продекламировал первые строки.

Один из мастеров пожал плечами.

— В первый раз слышу.

Другой усмехнулся:

— У нас больше «Три танкиста» распевают. Или «Катюшу». А про фрегат… нет. Не слыхали.

Клим поблагодарил и вышел, но уже на лестнице остановился — странно, очень странно, ведь Шереметьев тогда ответил сразу.

«От ребят слышал».

Значит, либо соврал, либо слышал не здесь.

Но зачем было говорить неправду о такой мелочи? Большая ложь обычно прикрывала большие секреты, мелкая же зачастую выдавала человека гораздо вернее.

Он ещё раз мысленно восстановил тот разговор — нет, Шереметьев тогда не замялся, не заколебался, не подбирал слова, ответил спокойно, словно и впрямь вспоминал.

«От ребят слышал»… От каких именно ребят? Не из техникума, в этом он уже не сомневался. Либо песню принёс кто-то со стороны, либо…

Либо написал её сам, а прикрылся другим именем. Тем более, что Кира говорит — и впрямь похоже на этого Когана. Жене в этом Клим доверял, Кира хорошо играла на гитаре, на фортепьяно и пела, знала и песни, и стихи.

В записной книжке появилась ещё одна короткая строка — «проверить происхождение песни». Не потому, что была важна сама по себе, а потому, что она не укладывалась.

В общем, теперь Клим был уверен — в техникуме Шереметьев получил нормальное, добротное образование; но именно среднее техническое, а не высшее.

Но не получил, и не мог получить, того опыта, который теперь проступал в каждом его слове и поступке.

Оставалось искать дальше. В институте, среди людей, знавших его уже не как студента, а как человека. Именно поэтому следующим человеком в его списке значилась секретарь комитета комсомола Елена Крылова.

Клим отложил карандаш и недовольно поморщился — этого он не любил, очень не любил.

За долгие годы службы он привык расспрашивать людей о работе, деньгах, знакомых, поездках, письмах, встречах. Всё это относилось к делу.

Но когда приходилось лезть в чужую личную жизнь, всегда чувствовал себя неловко.

Не потому, что стеснялся — если расследование требует, стесняться нечего — но потому, что считал это последним средством. Хороший следователь, считал он, раскроет дело и так. А вот если уж приходится выяснять, кто кого любил, кто кому изменял, кто кому улыбался и почему одна девушка с другой здороваться перестала, значит, все остальные средства уже исчерпаны.

Клим всегда старался до такого не доводить, наверное, ещё и потому, что сам был устроен просто.

В молодости, конечно, всё было как у людей — на танцы ходил, девушек домой провожал, целовался, бывало. Другое тоже случалось — все мы люди, ничто человеческое нам не чуждо; но и отказов хватало. Переживал, бывало, потом в себя приходил, снова знакомился.

А потом пятнадцать лет назад встретил Киру — и внутри словно щёлкнуло что-то. Остальные женщины перестали существовать, не потому, что стали хуже, просто место рядом с ним оказалось занято раз и навсегда.

С тех пор он так и не научился понимать людей, у которых всё происходило иначе, и, честно говоря, не стремился — это была их жизнь, не его.

И потому в чужие отношения он предпочитал не заглядывать, если только без этого нельзя было докопаться до истины.

И вот как раз именно сейчас было нельзя — потому что человек раскрывается не только в работе, иногда гораздо больше о нём говорит то, как он ведёт себя с женщиной, которую любит.

Или… которую не любит.

Клим вздохнул, вышел из кабинета (не забыв запереть дверь) и отправился разыскивать товарища Крылову.

Дойдя до крошечного кабинетика, где помещался комитет комсомола, Клим осторожно постучал и из-за двери тотчас же донеслось:

— Войдите!

Лена Крылова сидела за столом, окружённая телефонами, какими-то списками, карточками и листами исписанной бумаги. Одной рукой она что-то быстро записывала, другой держала раскрытый справочник.

Увидев Петельникова, она сразу поднялась.

— Здравствуйте, товарищ старший лейтенант.

— Здравствуйте, товарищ Крылова.

Он закрыл за собой дверь.

Лена внимательно посмотрела ему в лицо — и вдруг разом побледнела.

— Что случилось?

Клим даже не успел ответить, как у неё уже вырвалось:

— С Сашей?.. Что он натворил, Клим Андреевич⁈

Вопрос прозвучал так быстро, так испуганно, что Петельников невольно поднял брови, не в силах скрыть удивление.

Лена не боялась за себя, не спрашивала «что вообще случилось», даже не «чем могу помочь?», а сразу — «что он натворил⁈»

— Почему вы решили, что речь именно о Шереметьеве?

Лена растерянно моргнула и опустила глаза.

— А… разве нет?

— О нём. Но почему вы так уверенны, что это окажется именно он?

Она беспомощно развела руками.

— Потому что… вы же ко мне не просто так пришли. И… Последнее время вокруг него всё время что-нибудь происходит. В обком вот вызвали…

Клим молча смотрел на неё — девушка явно ругала себя за несдержанность, щёки её порозовели, а пальцы она сцепила так крепко, что костяшки побелели.

И вдруг…

— Он… жив? — почти шёпотом спросила она.

— Жив, — поспешно ответил Клим — такая тревога читалась в этих двух коротких словах.

Лена на миг зажмурилась — совсем ненадолго, и впрямь на на одно мгновение, но этого оказалось достаточно, плечи её заметно опустились, она даже не пыталась скрыть облегчение.

Она искренне и очень сильно испугалась — не за себе, за Шереметьева.

— Тогда… — она глубоко вздохнула. — Тогда… ой, простите, что же вы стоите, Клим Андреевич… садитесь, пожалуйста…

Клим улыбнулся, сел напротив.

— Не волнуйтесь, товарищ Крылова. Товарищ Шереметьев жив-здоров и никакого преступления он не совершал.

— Правда? — совсем по-детски спросила Лена.

— Правда. Честное большевистское.

— Тогда… — она попыталась улыбнуться, получилось это плохо, — тогда я совсем ничего не понимаю.

— Это нормально, — кивнул Клим. — Я тоже пока не всё понимаю. Именно поэтому и пришёл к вам. Не потому, что я Александра Сергеевича в чём-то обвиняю, а потому что именно не понимаю.

Лена кивнула. Она ждала, пристально глядя на Петельникова, и от этого ему стало совсем нехорошо.

Клим помолчал, собираясь с мыслями; хотя вопросы ему предстояло задавать самые обыкновенные, и поэтому особенно неприятные.

Он никогда не понимал следователей, что с видимым удовольствием копались в чужих романах, изменах и семейных ссорах.

Да, случалось, что именно там и крылась разгадка, но радости в этом было не больше, чем во вскрытии трупа.

Необходимая работа, которую надо сделать, и только.

Он мысленно вздохнул.

«Ладно, Клим Андреевич. Сам ведь решил, что другого пути нет».

— Елена Павловна… вы ведь хорошо знаете Александра Сергеевича?

Она, кажется, удивилась простоте вопроса.

— Насколько вообще можно узнать человека за два месяца. Он же к нам после техникума пришёл, в самом конце мая.

Клим кивнул — да, именно так и было записано в личном деле.

— Каким он вам тогда показался?

Лена улыбнулась, на этот раз уже почти по-настоящему.

— Мальчишкой. Самым обыкновенным мальчишкой. Умный, сообразительный, старательный. Хороший. Но мальчишка. Футбол любил. Мяч с приятелями они гоняли. Ребята эти уже все на фронте…

Клим сделал ещё одну короткую пометку — футбол, приятели, все на фронте… А у Шереметьева бронь, на которую ему подал директор института — по представлению Шаркова.

Да, футбол… Ещё один штрих к тому самому мальчишке, которого он пытался себе представить по обрывкам чужих воспоминаний — живой, обыкновенный, девятнадцатилетний.

Клим попытался представить этого нового Шереметьева стоящего на воротах или идущего в обводку — и ничего не получилось. Не вязалось это совершенно с тем человеком, которого Клим видел теперь.

Вот теперь наступал тот самый момент, которого он бы так хотел вообще избежать, и говорить а о том, что два совершенно чужих друг другу человека обычно не обсуждают.

— Простите меня, Елена Павловна… — он редко начинал вопрос с извинения, но сейчас иначе не получалось. — Сейчас мне придётся задать несколько вопросов… довольно личных.

Лена удивлённо посмотрела на него, а потом неожиданно улыбнулась, не весело, но понимающе.

— Это ведь тоже касается Саши?

— Да.

Она несколько секунд молчала.

— Спрашивайте, — сказала тихо. — Что бы там ни было… я отвечу.

Клим кивнул, на душе стало ещё тяжелее.

Он помолчал ещё секунду, словно всё ещё надеясь найти какой-нибудь другой путь, но другого пути не существовало.

— Скажите… Александр Сергеевич был в вас влюблён?

Лена не отвела взгляда, только едва заметно покраснела.

— Был, — ответила она просто. — По крайней мере… мне так казалось. Почти сразу начал за мной ухаживать. Неуклюже так… очень по-мальчишески, но настойчиво.

Она улыбнулась своим воспоминаниям.

— То цветок где-то раздобудет… Один-единственный, неизвестно, где сорванный. То возле кабинета ждёт, будто случайно мимо проходил.

— И в кино приглашал?

Лена тихонько засмеялась.

— Дважды.

— Вы отказали?

— Оба раза. Потому что… потому что… — она собралась с духом. — За мной ведь другой человек ухаживал… и ухаживает… — она вновь покраснела, пальцы нервно теребили платок. — Совсем другой человек…

Клим молча кивнул.

— Пётр Петрович Шорников?

— Да.

Она помолчала, потом торопливо добавила, словно оправдываясь:

— Я ведь тогда уже почти решила… ну… что, наверное… — она беспомощно улыбнулась, — не знаю даже, как правильно сказать. Если человек за тобой всерьёз ухаживает, если ты принимаешь его внимание… если сама понимаешь, что он тебе небезразличен…

Она покачала головой.

— А Саша мне всё равно нравился.

Последнее слово прозвучало неожиданно твёрдо.

— Да, Клим Андреевич… у нас, девушек, так бывает. Один нравится… и другой тоже, — она запнулась. — Но это ведь не значит…

Пальцы вновь принялись теребить платок.

— Не значит, что можно… сразу с обоими…

Она окончательно смутилась и договорила почти шёпотом:

— … гулять.

Несколько секунд в кабинете стояла тишина, потом Лена вдруг вскинула голову, словно боясь, что он поймёт её неправильно.

— Я вовсе не хотела Сашу обидеть. Наоборот. Мне казалось, что так честнее. Лучше сразу сказать человеку «нет», чем заставлять его надеяться, если сама уже почти решила…

Она осеклась, покачала головой.

— Я вот начала говорить… про цветок и прочее… Смешной он был тогда. Такой серьёзный, готовился, наверное, полдня, а потом подойдёт, покраснеет до ушей и выпалит всё одним духом, мол, Елена Павловна, может быть… если у вас будет время… не согласитесь ли вы сходить в кино?.. И стоит, как приговора ждёт.

— А вы?

— А я… я смеялась. Говорила «нет». Ну, про это я уже рассказала…

— А потом Александр Сергеевич заболел, — негромко подсказал Клим.

Улыбка исчезла с лица Лены.

— Да. Заболел, и заболел серьёзно. А, когда вернулся… совсем другой человек. Банально звучит, да?.. Я сама тоже сперва решила, что мне кажется. И только потом поняла — нет, не кажется.

Да. Опять та самая болезнь с незакрытым больничным листком.

— Что же изменилось, Елена Павловна?

Лена надолго задумалась.

— Знаете… если бы вы тогда меня спросили, я бы не ответила. Потому что ничего не изменилось… и изменилось всё.

— Простите, не понимаю, — развёл руками Клим.

— И я не понимала. Тот же человек. Лицо, руки, глаза, голос — всё. Улыбается точно так же. Но… — она беспомощно вздохнула, — мальчишка тот будто исчез. Вот тот самый, который заранее каждую фразу продумывал, краснел, волновался, пытался понравиться… Его-то и не стало.

— А кто же появился? — осторожно спросил Петельников.

Лена долго искала ответ.

— Человек, у которого… есть цель. Очень личная. Не как у нас всех — врага победить, то есть и она тоже, но не только. И цель это такова, что рядом с ней никто уже не важен. Есть только дело, и ничего больше. А так, Клим Андреевич, не бывает. Не нужны Саше стали ни одобрения наши, ни… ничего. Странно, да?

Клим ничего не сказал, сделав лишь ещё одну короткую пометку.

— И что было дальше?

Лена грустно улыбнулась.

— Дальше произошло то, чего я сама от себя никак не ожидала. Он… перестал обращать на меня внимание.

— Перестал разговаривать?

— Нет-нет, напротив. Разговаривали-то мы всё время, работать начали вместе, да так плотно!.. Он… — она потупилась, — он больше не приглашал меня никуда, будто вопрос этот для себя решил раз и навсегда. Точнее, даже не решил… а перестал решать. Он… он перестал смотреть на меня, как на девушку. Только как на… боевого товарища. И тогда…

Она снова покраснела.

— Приглашать пришлось уже мне.

Клим впервые за разговор позволил себе лёгкую улыбку.

— Значит, пришлось проявить инициативу?

— Пришлось, — буркнула Лена. — Подошла к нему после работы и сказала что-то вроде, мол, другой ты стал, Саша, пока болел. Сказала, что война у всех у нас, а так сильно изменился он один. Ну, в таком духе. А потом вдруг сама говорю: «Знаешь что? Пойдём в кино».

— Так и сказали?

— Так и сказала. Надолго запомню…

— И что же он ответил?

Лена опустила голову.

— Я думала, он обрадуется… смутится… или просияет… или даже за руку попытается меня взять… а он… он посмотрел на меня совершенно серьёзно и говорит: «Ты ж меня прибить грозилась!». Это я тоже очень хорошо запомнила.

— А вы?

— А я… — Она закрыла лицо ладонью. — Господи, до сих пор стыдно… Пришлось признаться — что раньше он ужасно скучный был, когда ко мне подкатывался, а теперь мне самой интересно. Представляете⁈

Клим представлял. Это ведь было почти признание в любви; а Шереметьев или не понял, или…

Или ему и впрямь было всё равно.

— Мы в кино пошли, — тихо продолжала Лена. — Потом в буфете сидели, мороженое ели; он меня домой провожать пошёл. И вот тогда-то я и поняла, что рядом со мной человек идёт — а я его под руку держу, сама взяла! — которого я совсем не знаю. Уже не тот мальчишка, который ещё недавно ждал меня возле лаборатории с одним-единственным цветком, совсем-совсем другой.

Она крепко стиснула платок.

— А возле подъезда моего… мне вдруг ужасно захотелось, чтобы он меня поцеловал, — произнесла она едва слышно. — И, наверное… наверное, ещё секунда — и я бы сама его целовать начала. Но в тот же момент я и про Петю вспомнила, про то, что сама себе уже всё решила, про то, что нельзя так, — Лена вздохнула, покачала головой. — Испугалась… и убежала.

— А он? — осторожно спросил Клим.

— А он… — Лена грустно улыбнулась. — Мне так хотелось, чтобы он следом бы бросился, меня остановить… А он даже не попытался. Вот тогда-то я и поняла окончательно — тот мальчишка, что когда-то так старался мне понравиться… Его больше нет.

Она опустила глаза, сидела, терзая несчастный платочек. Клим понимал, что надо извиниться, встать и уйти, но дело требовалось довести до конца.

— А потом?

Лена тихо вздохнула.

— Потом началась совсем другая жизнь; как я сказала, мы с Сашей работали теперь бок о бок и плечо к плечу, с утра до ночи. Установки, автоклавы, дрожжи, штаммы, исполком, заводы… Говорили всё время, спорили, ругались порой даже… но…

Она невесело улыбнулась.

— Только всё это было уже не про нас. И однажды я поймала себя на том… что ревную его к каждой юбке. Ко всем. К любой лаборанточке смазливой. К любой девчонке, что на него хотя бы взгляд бросит.

— А они стали бросать, Елена Павловна? — осторожно спросил Клим.

Лена аж вскинулась.

— Стали бросать? Да они на него вешаться стали! До этого — будто и вовсе не замечали. Ходил себе человек, работал… А тут… как с цепи сорвались! Словно всем сразу стало ясно, что хороший жених вырос.

Она прикусила губу.

— Господи… что за вздор я несу…

— Это не вздор, Елена Павловна, — негромко сказал Клим. — Скажите, а Александр… он на этот… интерес женский… как отвечал?

— Да никак он на него не отвечал, — вздохнула Лена. — В том-то и дело. Вежлив был, спокоен. Разговаривал, как с товарищами по работе…

Она фыркнула, вспомнив что-то.

— А потом одна девушка из райкома тут повадилась, вроде б по делу; а сама к Саше так и льнула. И уж так перед ним… — Лена приостановилась, подбирая приличное слово, не нашла и докончила, — ну, прямо из юбки выпрыгивала.

Клим не удержался от улыбки.

— И что же вы?

— А я… я рассвирепела. И подумала, вот честное слово, надо б эту фифу… по деревенски, за косы да в крапиву. — Она посмотрела на Клима и неожиданно закончила совсем серьёзно, — Вот тогда я и поняла окончательно, что не я одна заметила, как он изменился, его вообще все стали видеть иначе.

Вот оно. Подозрения Клима Петельникова не были подозрениями только Клима Петельникова.

— Благодарю вас, Елена Павловна, вы мне очень помогли. Не сомневайтесь, абсолютно всё, что вы мне рассказали, останется строго между нами.

Лена тоже поднялась.

— Клим Андреевич… простите… но я должна спросить. Если Сашу ни в чём не подозревают и не винят… Зачем всё это было? Люди вашей профессии не ведут таких разговоров… просто так.

Клим мог бы отговориться какой-нибудь официальной формулой, навроде «прошу прощения, раскрыть всего не в моих полномочиях», но вместо этого ответил честно:

— Потому что мне нужно было понять, с кем я имею дело — с человеком, который изменился… или с человеком, который появился неведомо откуда.