Поляков ещё раз возмущённо фыркнул, раздражённо-резко поднялся, прошёлся по тесному кабинету. Мы с Василием Ивановичем молча смотрели на него.

— Вы, товарищи, всё прекрасно понимали с самого начала. С решением возложить на товарища Шорникова научное руководство проектом вы согласны не были — так?

— Позвольте возразить, товарищ Поляков — мы не чинили никаких —

— Да знаю, знаю, что вы «не чинили», товарищ Шереметьев! Вы тоже, вижу, в бумажных делах поднаторели, несмотря на молодые годы — когда только успели?.. Вы, Василий Иванович — вы понимали мотивы нашего решения?

— Нет, — ровным голосом сказал Шарков. — Но это не мой уровень компетенции. Если обком партии счёл товарища Шорникова заслуживающим этого высокого доверия —

Поляков досадливо выдохнул.

— Василий Иванович, давайте без этих… формальных фраз. Нам прекрасно известно, насколько вы загружены. У вас и кафедра в Лесотехнической академии, и замдиректорство в Гидролизном институте. У вас завод на Васильевском острове. Нагружать вас научным руководством ещё и здесь мы сочли неразумным. Тем более, что Пётр Петрович Шорников — молодой, но уже грамотный специалист. Вы сами давали ему блестящую характеристику…

— Давал, — ответил Шарков спокойно. — Пётр и в самом деле способный учёный, хороший производственник. Однако у него имеются и недостатки, о чём я писал и в характеристике, и лично ему говорил — прямо, в глаза.

— И вы считаете, что товарищ Шорников не справляется? Что он, как говорится, «заваливает дело»?

— Нет, — Василий Иванович покачал головой. — Не заваливает. Просто он делает совсем другое дело, не то, что делаем мы.

— Понимаю, — сердито сказал Поляков. — Формально решение обкома не содержало слов «запретить проведение любых работ, кроме как на кафедре Лесотехнической академии» и вы, товарищи, этим воспользовались. А теперь смотрите на меня невинными глазами!..

— А в чём мы виноваты, товарищ заместитель заведующего? — сказал я чуть резче. — Мы не сорвали никаких производственных планов. Гидролизный завод на Васильевском работает, как часы, своевременно получая от нас всю методическую помощь, в частности — с поддержанием дрожжевого штамма, обладающего хорошей выживаемостью на неидеальном гидролизате. Вы спрашивали о торфе?.. Но, если мы не подготовимся к зиме, не сделаем запасы — а по военному времени кто может утверждать, сколько этих запасов окажется «достаточно»? Лучше уж заполнить склады, улицы завалить, да хоть на Двор… то есть на площади Урицкого складировать!.. — чем зимой остаться с холодными котлами!..

Как ни странно, Поляков не рассердился, только вздохнул и вдруг сказал:

— На Дворцовой, на Дворцовой, товарищ Шереметьев. Я знаю, все так говорят, и я тоже. Не приживается это новое название, нет… [1] Не надо бояться, — он вновь вздохнул. — Да, формально вы ничего не нарушили и ничего не сорвали — иначе говорили бы, как нетрудно понять, совсем не здесь и не со мной. Нет, товарищи, дело совсем не в этом. Вы ведь не просто «не пришли в обком». Вы исключили партийные органы из принятия важнейших решений.

Я невольно переглянулся с Василием Ивановичем.

— Исключили? Константин Михайлович, но… нельзя же мчать в обком партии с каждой хозяйственной мелочью!..

Поляков только рукой махнул.

— Постановление обкома было? Было. Научное руководство передано товарищу Шорникову? Передано. Если вы считали это решение ошибочным, должны были явиться сюда, спорить, доказывать, убеждать. Мы тоже можем ошибаться — дело не в том, чтобы никогда их не допускать, этих ошибок, а оперативно их исправлять, — он перевёл дух, явно стараясь успокоиться.

— Но речь сейчас вообще не об этом, товарищи. Вы, Александр Сергеевич, только что сказали: «нельзя же бежать в обком с каждой хозяйственной мелочью». Так?

— Так, — подтвердил я. — Нельзя. Это невозможно — решить все вопросы многомиллионного города силами нескольких десятков человек.

— Совершенно верно, — кивнул Поляков. — Вот и решайте сами свои «мелочи». Насос сломался — в обком бежать нечего. Хотя, — он вдруг усмехнулся, — хватает у нас и таких товарищей. Они, чтобы пол в конторе подмести, и то бумажку от обкома требуют. Так вот, если вам ещё один автоклав нужно переделать из имеющихся — тоже сами. Директор завода просит помочь с подбором наилучшего режима выращивания дрожжей — само собой, без нас управитесь. Но проблема в том, — он вдруг резко наклонился, упираясь в стол ладонями и глядя на нас в упор, — проблема в том, что вы давно перестали заниматься «мелочами».

— Простите, товарищ Поляков, — холодно ответил Василий Иванович. — Поистине, я вас не понимаю. Партия требует от нас проявлять инициативу, использовать местные резервы — хоть «Ленправду» вот почитайте, в каждом номере про это!..

Поляков вздохнул.

— Кто решил, какого типа установки нужны городу?

— Мы решили, — сказал я. — Потому что установка товарища Шорникова —

— Отставить товарища Шорникова. Следующий вопрос — кто решил, что производство дрожжей надо развивать на тех фабриках, где оно развивается?

— Мы решили, — повторил я. — Но, товарищ Поляков! На этих фабриках имелось оборудование —

— А решение приняли всё равно «вы». Не главк, не отдел исполкома, не говоря уж о нас — отделе пищевой промышленности!.. Вы, вы сами!.. Кто решил, что сейчас важнее торф, а не, скажем, ещё одна опытная установка и принялся убеждать всех в этом?.. Кто сумел убедить товарища Попкова подписать запрос о перенаправлении грузов пирита в наш город? Товарищи, это разве ваш уровень? Это уже вопросы, которые мы должны были поднимать перед Наркомпищепромом, перед Москвой!..

Вы же, товарищи… сами того не замечая, связали между собой заводы, институты, исполком, транспорт… Люди начинают сперва звонить вам, а уже потом — начальству. Директора договариваются друг с другом не через Главк, а через вас. Получается какая-то… — он раздражённо щёлкнул пальцами, подбирая слово, — какая-то собственная система, которая действует в городе, совершенно не оглядываясь на партийные и советские органы!.. Причём система, о которой обком узнаёт последним.

— Мы оглядывались, — твёрдо сказал я. — Исполком —

Поляков отмахнулся.

— Товарищ Попков прекрасный работник, но слишком уж погряз в текучке. День за днём пожары тушит — это тоже необходимо, конечно. Но порой за отдельными авралами уже не увидеть, что начинает меняться весь порядок управления городом. А вы, товарищи, вы, — перст его указал сперва на Шаркова, потом на меня, — вы уже перестали искать оборудование, специалистов, сырьё или даже топливо. Вы начали определять, что для города важнее. И система ваша работает, при этом непонятно даже, кто ею руководит!..

Я хотел возразить, но Поляков поднял ладонь.

— Не перебивайте. Я ведь не говорю, что вы сделали это нарочно, или, Боже упаси, со злым умыслом. Хуже — вы вообще не заметили, как это произошло. Посмотрите на армию. Война только началась, а государство сочло необходимым вернуть институт военных комиссаров. Почему? — да потому что нельзя оставлять принятие решений без партийного контроля. Потому что фронт должен жить единым замыслом, а не десятками самостоятельных. Потому что командир должен знать, что может командовать, принимать жёсткие, порой жестокие решения, и знать, что комиссар его поддержит и примет ответственность на себя.

Так вот, обком партии — это такой вот комиссар в Ленинграде. В прифронтовом городе. А у вас решения принимаются… не пойми кем.

Вот что тебя по-настоящему волнует, подумал я. Правильно Ленка сказала, умница — что в обкоме только сейчас поняли, что мы и впрямь без них обошлись.

— Да людьми же принимаются! — не выдержал я. — Грамотными, квалифицированными. Которые сутками с заводов не уходят!..

— Именно! — Поляков впервые повысил голос. — Людьми. Людьми, товарищ Шереметьев!.. Разными, пусть даже хорошими, умными, честными; но каждый отвечает только за свой участок работы. А за город весь — кто отвечать будет?

Он сделал ударение на последних словах.

— Понимаете, что это означает для меня? Не в смысле положения или должности, нет. Это означает, что, если завтра меня вызовут и спросят: «Константин Михайлович, а кто принимает решения по пищевой промышленности Ленинграда?» — а я не смогу честно ответить: «Отдел обкома партии».

И выходит, что сегодня дело получается у вас, завтра получится у кого-нибудь ещё. А послезавтра в городе окажется пять таких… кружков взаимного доверия. Каждый будет убеждён, что спасает Ленинград. Каждый будет принимать правильные, как ему кажется, решения. И очень скоро никто не сможет сказать, кто же всё-таки отвечает за весь город.

— А если единственный способ спасти город — действовать быстрее, чем успевает аппарат? — решительно спросил я. — Если мы видим, что надо сделать, но пробиваться к ответработнику обкома займёт невесть сколько времени?..

Поляков ответил не сразу; вздохнул, устало провёл ладонью по лицу.

— Вот с этим, товарищи, Василий Иванович, Александр Сергеевич… я и живу каждый день.

Он снял очки, медленно протёр их платком.

— Возьмём ваш дрожжевой завод… — он открыл папку, быстро перелистнул несколько страниц. — Нелепая история, правда? Вы чуть ли не в бочках дрожжи растить собрались, а тут целый завод простаивает. И вы, товарищи, уверены, что стоит только убедить нужного человека — и дело сдвинется?

— Именно так, — твёрдо сказал я. — Потому что есть завод с совершенно целым пока ещё оборудованием.

— Да, завод есть… — медленно проговорил Поляков. — Да только… Впрочем, приведу вам такой пример — для обороны города нужно срочно изготовить какие-нибудь изделия, неважно какие. Вот есть завод — судостроительный — который это может сделать. Есть кадры, есть станки, даже нужная сталь имеется. Вот она, уже лежит на складе — да только фондирована она под совершенно другие задания. И трогать её по существующему порядку нельзя. Вопрос надо решать, но, казалось бы, что проще? Снимет трубку мой товарищ, Иванов Всеволод Николаевич, зав промышленно-транспортным отделом — и дело в шляпе? Или, если не он, то первый секретарь обкома, Андрей Александрович Жданов? Или, если уж и не он, то нарком судостроительной промышленности, товарищ Носенко?..

Нет, Василий Иванович, нет, Александр Сергеевич. Не смогут они — потому что, как только речь заходит об изменении государственного плана, полномочия заканчиваются у всех и решение такое сегодня может принять только Государственный Комитет Обороны. И если потребуется изменить уже утверждённое распределение оборудования, материалов или судьбу целого предприятия — решение придёт за подписью товарища Сталина.

Он посмотрел на нас долгим взглядом.

— Теперь понимаете, почему я не обещал вам вернуть дрожжевой завод? Не потому, что не хочу, и не потому, что считаю вас неправыми. А потому, что обещать то, что не вправе решить — значит обманывать.

Мы все вновь замолчали.

Наконец Поляков вздохнул и придвинул к себе телефон.

— Значит, так. То, что можете сделать своими силами, — продолжайте делать. Останавливать вас я не стану.

Мы с Шарковым невольно переглянулись.

— Но будете теперь раз в три дня докладывать мне лично. Бумаги слать не надо, позвоните референту. Все вопросы, выходящие за пределы одного предприятия, проходят через отдел. Не потому, что я собираюсь учить вас дрожжи выращивать. А потому, что кто-то обязан отвечать за всю обстановку, за всё дело в целом.

Он снял трубку внутреннего телефона

— Соедините меня с товарищем Клеменчуком. Алексей Петрович? Да, Поляков беспокоит. Думаю, мы с вами несколько недооценили масштаб дрожжевого вопроса… Да. Именно товарищей Шереметьева и Шаркова. И именно вопроса. Да, предложения уже набрасываю. Что? Доложить вкратце? Хорошо, Алексей Петрович. Коллектив товарищей Шаркова и Шереметьева мы берём под плотный партийный контроль, дело стоящее. А дрожжевой завод — да-да, я докладывал — дрожжевой завод мы своими силами не вернём. Да, смысл имеет. Да, я уверен, товарищ заведующий отделом, — последняя фраза прозвучала очень строго и официально. — Да, я предлагаю готовить выход наверх, обращение в ГКО за подписью Андрея Александровича.

Он выслушал ответ, кивнул машинально.

— Да, всё верно. Понял, Алексей Петрович. Да, докладывать стану лично. Да, всего хорошего.

Поляков положил трубку на рычаг, взглянул на нас с Шарковым.

— А вот это, товарищи, и есть действительно партийная работа. Что ж, вопросы все улажены? Или ещё остались?

Шарков начал подниматься, качая головой и, похоже, уже собираясь протянуть руку.

— Остались, товарищ Поляков, — резко сказал я, и тоже встал.

— Остались? Какие же? — искренне удивился он.

— Бадаевские склады, — с напором сказал я. — Их надо рассредоточить, и как можно скорее.

— Бадаевские склады? — продолжал удивляться Константин Михайлович. — Зачем? Почему? И какое отношение младший лаборант Гидролизного института имеет к организации хранения городских запасов продовольствия?

— Такое же, какое к торфу, — я шёл в наступление с открытым забралом. — То есть формально никакого. Но, если зимой остановятся котлы — люди погибнут. Это всем понятно, даже младшим лаборантам. А если одновременно с этим сгорят продовольственные склады — погибнет весь город. Сейчас десятки тысяч тонн муки и сахара лежат распределены всего по нескольким точкам. Достаточно одной неудачной бомбы — и всё. Может, младшие лаборанты и не должны об этом думать. Но они всё равно думают. Потому что мы не зря планируем распределённое производство, наши установки не зря раскиданы по многим площадкам. Почему же это правило не соблюдается для продовольствия?

— Бадаевские склады — не единственные в городе, — возразил Поляков. — И они — маневренные, то есть с них идёт ежедневный вывоз на пищевые производства.

— И тем не менее, — упрямо продолжил я. — Разбомбить дрожжевую установку куда труднее, чем поразить огромный склад. Если у города есть несколько крупных продовольственных хранилищ, противник обязательно будет искать именно их. И увидит — постоянное движение вагонов и машин.

Поляков молчал.

— Вы сами только что говорили о системе. Так вот, товарищ Поляков, система должна выдерживать не только обычную работу, но и отказ любого своего элемента.

Шарков быстро взглянул на меня.

— Простите… любого своего узла. — тут же поправился я. — Поэтому я и предлагаю не ждать, пока возникнет необходимость. Если запасов много — пусть лежат не в нескольких местах, а в нескольких десятках. Можно приспособить и хлебозаводы, и элеваторы, и мельницы, и склады поменьше. Да, станет неудобнее возить, потребуется больше охраны; зато гораздо труднее окажется потерять всё сразу.

Поляков барабанил пальцами по столу; молчание затягивалось.

— Константин Михайлович, окажись вы на месте гитлеровского командования — разве вы бы не стали бомбить запасы продовольствия в огромном городе?..

— Может, и не стал бы, — вдруг сказал Поляков. — Если враг планирует захватить Ленинград с ходу — зачем уничтожать то, что может стать ценным трофеем? Со временно оккупированной территории партизаны сообщают, что фашисты отбирают у колхозников все продукты, какие только найдут. Им нужен провиант.

— Если так, товарищ Поляков, — кивнул я, — значит, тем более стоит рассредоточить. Если фрицы и впрямь рассчитывают взять город быстро, то могут надеяться, что склады окажутся в их руках целехонькими. Но если поймут, что быстро не получается…

Я не договорил, но Поляков уже сам закончил мысль:

— … тогда начнут уничтожать, — проговорил он негромко.

— Да. Мы ведь сейчас тоже готовимся сразу к нескольким вариантам. Строим много установок, завозим торф и колчедан — потому что не знаем, как именно повернётся война. Так почему же в отношении продовольствия пытаемся исходить только из одного, самого благоприятного для нас варианта? Что фашисты до последнего склады трогать не станут?..

[1] — в 1944 году с почти точно такой же формулировкой будет принято решение о возвращении исторических названий улицам Ленинграда — Дворцовой площади (вместо пл.Урицкого), Невскому проспекту (вместо пр. 25-го Октября), Марсову полю (пл.Памяти Жертв Революции), Большому проспекту (пр.Карла Либкнехта), Дворцовая набережная (Набережная 9-го января) Адмиралтейская набережная (наб. им. Рошаля) и других.