Утром перед визитом в обком мама вскочила ещё раньше меня, с утра принявшись наглаживать и без того жёсткую, словно доска, белую накрахмаленную рубашку.

— Не вертись, Саша, — строго говорила мама, расчёсывая мне волосы.

— Мам, ну что ты…

— Молчи. К самому товарищу Жданову идёшь, а воротник мятый.

Воротником, как мне казалось, можно было резать броневую сталь, но мама всё равно была недовольна — ловко расправила ткань, ещё раз провела горячим утюгом, встряхнула рубашку и помогла мне просунуть руки в рукава.

— Вот так… Теперь совсем другое дело.

Мама наконец отступила на шаг, критически оглядела меня, заметила едва заметную складку на плече и тут же её разгладила.

— Галстук, — сказала она твёрдо.

— Мам…

— Галстук.

Я вздохнул, полез в шкаф, выудив оттуда свой единственный тёмно-синий галстук.

— Не люблю я их…

— А сегодня потерпишь, — назидательно сказала мама.

Она ловко затянула узел — множество раз повязывала галстук отцу. А потом неожиданно меня перекрестила — совсем быстро, мелко, почти украдкой, словно сама испугавшись.

Я ничего не сказал, лишь на мгновение накрыл её руку своей.

— Не беспокойся, мам.

— Как же не беспокоиться… — тихо ответила она. — Война… А ты к самому Жданову идёшь…

Она помогла мне надеть пиджак, стряхнула с плеча невидимую пылинку и наконец удовлетворённо кивнула.

— Теперь можно.

Смольный совершенно изменился за то время, что я там не был. Казалось бы, совсем недавно ходили мы в исполком и был это ещё прежний Смольный —творение Кваренги, бело-песочное, лёгкое, почти воздушное. Теперь же его словно вовсе не существовало — аллеи исчезла под густой маскировочной сетью. Деревья переплетены были какими-то тросами и канатами; над крышей натягивались новые полотнища, превращавшие правильный силуэт здания в бесформенное пятно. Даже стены выглядели какими-то чужими — неровными, пятнистыми, словно их пытались растворить в зелени сада.

— Не узнаёте? — негромко спросил Шарков.

— Узнаю… только не сразу.

— Так и задумано.

Мы прошли первый пост — я заметил, что их сделалось существенно больше — где просто проверили документы. На втором, в вестибюле, пропуска сверяли уже по спискам. На третьем посту, возле лестницы, пришлось раскрыть портфель Шаркова и дежурный долго перебирал бумаги, остановился на аккуратно завязанной папке с расчётами.

— Что это?

— Докладная записка.

— Кому?

— Тому ответработнику обкома партии, кому мне велят её вручить.

— Развяжите!

Шарков повиновался; лишь после этого нас пропустили внутрь.

Обком занимал второй этаж правого крыла Смольного и, по сравнению с исполкомом, было здесь куда меньше пишбарышень и людей в гражданском, но куда больше — мужчин в военной и полувоенной форме.

Окна были плотно затянуты непроницаемой тканью, а лампы под потолком — прикрыты синими стеклянными колпаками, отчего коридор казался полутёмным.

У двери с простой табличкой — «ОТДЕЛ ПИЩЕВОЙ ПРОМЫШЛЕННОСТИ» нас уже ждали.

Совсем молодой инструктор, лет двадцати пяти, поднялся из-за стола, поставленного поперёк коридора, словно дополнительный пост охраны.

— Товарищ Шарков?

— Да.

— Прошу. Только придётся немного подождать.

Приёмная оказалась небольшой. Несколько стульев вдоль стены, длинный стол секретаря, два телефона — городской и ещё один, специальный, судя по необычно массивному чёрному аппарату и ряду кнопок возле привычного телефонного диска.

Мы были не одни.

У окна сидел пожилой директор Кушелевского хлебозавода с перевязанной рукой и перебирал какие-то ведомости; увидев нас, устало улыбнулся и коротко кивнул.

Мы были у него не прошлой неделе.

Рядом женщина в рабочем ватнике держала на коленях толстую папку с надписью «Кондитерская промышленность»; кто она, я понять не смог.

Из соседнего кабинета появился человек с петлицами военинтенданта 3-го ранга — одна «шпала» на зелёном фоне, коротко бросил секретарю:

— По муке решили.

— Хорошо, — тот сделал пометку в журнале и тотчас же сделав знак следующему посетителю.

Наконец очередь дошла до нас.

— Товарищ Шарков, ваше время.

Мы вошли; кабинет оказался неожиданно скромным, почти весь занимал огромный письменный стол, карта Ленинграда во всю стену, густо утыканная разноцветными флажками и со многочисленными карандашными пометками; несколько телефонов да пара шкафов с папками.

Никаких ковров, никаких портретов, даже товарища Сталина нет — словно карта была важнее.

Из-за стола поднялся невысокий плотный человек в полувоенном, как ходили тогда почти все работники аппарата; протянул руку.

— Здравствуйте, товарищ Шарков.

Потом посмотрел на меня.

— А это, стало быть, и есть ваш молодой специалист?

Шарков едва заметно улыбнулся.

— Именно так. Александр Сергеевич Шереметьев. Без него этого разговора, вероятно, вообще не состоялось бы.

Хозяин кабинета внимательно посмотрел на меня, не оценивающе, а словно пытаясь понять.

Потом указал на стулья.

— Садитесь, товарищи. Я Поляков Константин Михайлович, заместитель заведующего отделом пищевой промышленности, Алексея Петровича Клименчука.

— Очень приятно, — вежливо ответили мы с Василием Ивановичем.

Поляков аккуратно передвинул стопку бумаг, раскрыл изрядно пухлую папку. Поверх других бумаг там лежала копия той самой телефонограммы, которой мы были сюда вызваны.

— Товарищ заместитель заведующего, — очень официально сказал Шарков. — Мы не хотели бы отнимать зря ваше время, поэтому спрошу сразу — какова причина нашего вызова?

Поляков взглянул на лист, хотя, судя по всему, прекрасно знал, что там.

— Всё верно. Но, Василий Иванович, вы напрасно решили, будто вас здесь в чём-то обвиняют.

— Я этого не говорил.

— Не говорили, — слегка улыбнулся Константин Михайлович, — но о телефонограмме вспомнили. Так вот, повторяю, вас никто ни в чём не обвиняет. Но!.. — он перевернул страницу в деле и на верхнем листе я успел заметить несколько знакомых слов: «гидролизные дрожжи», «торф», «складские помещения». Ниже красным карандашом было дважды подчёркнуто название нашего института.

— К нам поступили сведения, — начал Поляков, — что под вашим, Василий Иванович, руководством в Ленинграде развёрнуты работы по производству пищевых дрожжей из непищевого сырья.

— Не совсем так, — поправил Шарков. — Более ранним решением обком возложил руководство на товарища Шорникова, Петра Петровича.

— Да, — кивнул наш собеседник. — Соответствующее решение бюро обкома у меня имеется, — он слегка похлопал по стопке документов. — Но Пётр Петрович занимается, так сказать, общенаучным руководством, трудится над созданием опытной установки, в то время, как вы, Василий Иванович, сосредоточили в своих руках руководство реальной работой. Причём развёрнутой на многих предприятиях — вот, у меня список: фабрика имени Микояна, Василеостровский гидролизный, и ещё ряд других…

— Совершенно верно, — хладнокровно ответил Шарков. — Наша инициатива получила поддержку Ленгорисполкома.

— До исполкома мы ещё дойдём, — Поляков перевернул страницу. — И вы запустили… сколько — девять опытных установок?

— На сегодняшний день — двенадцать.

— В институте, на фабрике имени Микояна, на предприятиях пивоваренной промышленности и ещё на нескольких площадках?

— Да.

— Без утверждённого общего проекта таковой установки? Без окончания опытно-конструкторских работ, разработки соответствующей документации и утверждения технических регламентов?

Я заметил на лице Василия Ивановича выражение тоскливого разочарования. Всё это мы уже объясняли не раз.

— Да, товарищ Поляков, без всего, вами перечисленного. Установки различаются в зависимости от оборудования площадки, времени ждать отработки идеальной конструкции у нас нет, во время войны трудно гарантировать своевременные поставки оборудования, особенно сложного и уникального. Мы взяли на себя ответственность и решили, что лучше у нас будут дрожжи на неутверждённой установке, чем кипа бумаг и… и груда неиспользуемого оборудования.

— Понимаю, — бесстрастно сказал Поляков. — И, если я не ошибаюсь, вы действовали также и без единой сметы?

— Финансирование отдельных видом работ ведут сами предприятия.

— И всё это началось без решения обкома? Точнее, в обход его решения?

Вот оно.

— Товарищ заместитель заведующего, — твёрдо сказал я. — Я буду настаивать, что никакого решения обкома мы не обходили. Товарищу Шорникову было передано —

— Да-да, я знаю. Вот, и копия акта передачи у меня тут тоже имеется, — Поляков немедля продемонстрировал нам оную. — Товарищ Шереметьев, вы производите впечатление умного и решительного человека. Вы прекрасно понимали, что решение обкома —

— Не обязывало нас прекратить все работы, — я смотрел прямо в глаза собеседнику. — Мы передали всё, что наработали, Петру Петровичу. Он занялся отработкой промышленной установки в полном соответствии со всеми регламентами. Мы ему ни в коей мере не препятствовали. Товарищ Елена Крылова, сотрудница нашего института, была специально прикомандирована к Лесотехнической академии для координации работ.

— Хм, интересно, — сказал вдруг Поляков со странным выражением, словно говорить ему пришлось совсем не то, что он намеревался. — А было ли у вас решение обкома о разворачивании ваших собственных работ?

— Такого решения обкома у нас нет, — сухо сказал Шарков. — Простите, Константин Михайлович, но это была сугубо хозяйственная, внедренческая, инженерная задача. Мы не считали решение обкома абсолютно необходимым условием начала работ.

— Да-да, я понимаю, вы сочли свою задачу сугубо инженерной… Однако потом в «Ленинградской правде» появилась заметка о вашей инициативе?

— Верно, — вновь вступил я. — Это была моя идея.

Как оно ещё всё выйдет, а Ленку надо было прикрыть.

Поляков отметил что-то себе карандашом.

— Вот и я о том же, товарищ Шереметьев. У меня в папке множество документов, с самых разных производств, из самых разных инстанций — и всюду вы. Даже не товарищ Шарков — доктор технических наук, профессор, завкафедрой и замдиректора вашего института. А вы — младший лаборант, несколько месяцев назад закончивший техникум.

В голосе собеседника не было ни угрозы, ни торжества человека, поймавшего нарушителя. Он говорил сухо и деловито, словно проверял производственную ведомость.

— Если молодость вы считаете моим недостатком, — сухо ответил я классической цитатой, — то он скоро пройдёт совершенно естественным путём.

Поляков поднял бровь, но всего лишь улыбнулся.

— Вы правы, молодость действительно проходит. Но… вы ведь занимались не только дрожжами. Вот, пожалуйста, — и он продемонстрировал нам ещё одну страницу, где красовался крупный штамп «с подлинным верно», — протокол заседания Ленгорисполкома. Вы убеждаете всех, что в город надо завозить торф. Его завозят из района Синявино, размещают где придётся, заваливают склады, скоро, я чувствую, у нас под окнами баржи начнут разгружать.

— Кроме того, — продолжил он, — по вашей заявке в город поступает торф. Его размещают на складах пищевой промышленности. Часть складов уже занята.

— Торф необходим для дальнейшего производства. Часть его можно будет гидролизовать, хотя это далеко не идеальное сырьё, но, главное, он послужит топливом, когда придёт зима.

— Почему вы так уверены, что нам потребуется столько торфа? — Поляков так и впился в меня глазами.

Я пожал плечами.

— Общее понимание обстановки. В отличие от привозных угля и мазута, торфом Ленинград способен обеспечить себя сам. Следовательно, во избежание каких бы то ни было неожиданностей необходимо иметь его запас прямо здесь, в городе.

— Возможно. Однако дело не только в торфе. Прибывают эшелоны с пиритом для Охтинского химкомбината. Разгрузить их оказалось некуда, поскольку поставки эти сверхнормативные, к тому же часть складские помещения заняты вашим торфом.

— И это тоже необходимо, — сказал я. — Вести гидролиз древесины невозможно без серной кислоты, а серную кислоту невозможно получить без серного колчедана, сиречь пирита.

— И в этом Ленгорисполком убедили тоже вы.

Я промолчал, только руками развёл.

— Товарищ Поляков, — напряжённым голосом сказал Василий Иванович. — Вы же знаете положение на фронте. Вы не видите, что эти меры — абсолютно необходимы на случай… крайне неблагоприятного стечения обстоятельств? Что лучше иметь запасы, чем не иметь их? Ведь тот же пирит — большая часть его направлялась на химкомбинаты в Белоруссии и на Украине, а там, как вы знаете… — он только рукой махнул.

— Вы, товарищ Шарков, и вы, товарищ Шеремтьев, — неожиданно ласково сказал Поляков, — возможно, считаете меня тупым бюрократом, которого, чтобы сдвинуть дело с мёртвой точки, нужно обмануть и обвести вокруг пальца. Ну, кем-то вроде гоголевского чиновника из комедии «Ревизор». Уверяю вас, вы ошибаетесь. Я не спорю, что городу нужны запасы. И да, Василий Иванович, положение на фронте… крайне серьёзное. Вы, похоже, не поняли, что прежде всего меня интересует другое. Почему, затеяв работу городского масштаба, вы не обратились в партийные органы? Почему, получив постановление обкома, с которым вы совершенно очевидно не были согласны, вы не пришли к нам? Почему в десятках документах вдруг оказываетесь вы двое, никем не назначенные, никем не уполномоченные?..

— Война, — прибег я к испытанному приёму. — Враг не станет ждать, пока мы подпишем все бумажки.

— Да нет же! — Поляков аж обеими ладонями прихлопнул. — Вы не понимаете, что должны были прийти сюда, чтобы мы помогли вам обойтись без этих бумажек⁈