Она быстро скользнула по темному дому. Босые ноги беззвучно ступали по плиткам пола, коврам и лестницам. Кестрель прошла один пролет, проводя пальцами по перилам. На площадке она коснулась точеного столбика на углу балюстрады и повернула налево. Кестрель отлично знала дом Арина и сейчас, и раньше. Время словно расслоилось. Настоящее накрыло прошлое.

Раньше она никогда тут не ходила, но помнила, что однажды думала об этом. Кестрель перебрала ключи, нашла подходящий, вставила его в замок внешней двери от покоев Арина и открыла ее. Внутри все было озарено белым светом. Кестрель испугалась нереальности, невероятности происходящего, будто она упала в серебряный пруд. Но потом она подняла взгляд и увидела, что в потолке над входом есть окно. Огромная луна висела прямо над ним. Масляные лампы не горели, но в коридоре было светло, как днем. Только в конце его сгущалась темнота. Где-то в глубине покоев что-то звякнуло.

Кестрель прошла по коридору, нырнула в тень и оказалась в темной приемной. Задев бедром столик у стены, она тихо выругалась. Снова коридор, поворот. А потом… мягкое сияние. Лампа. Звук льющейся воды. Тихий стук, будто стеклом стукнули о дерево. Кестрель шагнула в комнату, освещенную лампой.

Арин, сидевший за столом, поднял взгляд и уставился на нее. Его пальцы стиснули стакан. Кестрель покраснела, вспомнив, что забыла накинуть халат на ночную сорочку. Вот только правда ли забыла? Или все-таки решила (эта мысль промелькнула в глубине сознания слишком быстро для того, чтобы обдумать ее), что именно так и нужно? Она бросила взгляд на подол сорочки, который едва прикрывал колени. Ткань была прозрачная, как топленое масло. Кестрель покраснела еще сильнее. Она увидела, с каким выражением смотрит на нее Арин. Тот отвел взгляд.

— О боги, — выдохнул Арин и отпил из стакана.

— Да, вот именно.

Он снова взглянул на Кестрель, сглотнул, поморщился и пробормотал:

— Возможно, я уже потерял способность связно мыслить. Так или иначе, я не понимаю, о чем ты.

— О твоих богах.

Арин приподнял черные брови. Его глаза округлились. На дне стакана с прямыми стенками, который он сжимал в руке, плескалась темно-зеленая жидкость, похожая на кровь листьев. Арин прокашлялся и хрипло спросил:

— И что?

— Ты им молился?

— Кестрель, я и сейчас призываю их. С огромным усердием.

Она помотала головой.

— Ты молился… — Кестрель покопалась в немногочисленных воспоминаниях, — богу душ? — Она вполне готова была поверить во вмешательство высших сил. Это объяснило бы, откуда у него такая власть над ней.

Арин закашлялся, потом издал короткий смешок.

— Это божество меня не слышит. — Он поставил стакан на стол рядом с графином и помолчал, задумавшись. Когда его голос раздался снова, он звучал совсем иначе, плавно и тягуче: — Разве что сегодня. — Арин подпер щеку ладонью и, прикрыв один глаз, потер пальцами веко. Затем кивком указал на стул, стоявший с другой стороны стола. — Не хочешь присесть?

Теперь, оказавшись здесь, Кестрель не была уверена, что готова подойти к нему еще ближе. Сердце бешено стучало.

— Меня и так все устраивает.

— А меня нет.

— Если я тебя смущаю, почему не уйдешь?

Он снова рассмеялся.

— О нет, спасибо. Вот, держи. — Арин резко подвинул стакан.

Напиток чудом не расплескался. Кестрель села, поддавшись любопытству: какая она на вкус, кровь листьев?

— Только не пей сразу много.

— Это не вино.

— Определенно нет.

— А что?

— Восточный ликер. Мне его дал Рошар. Сказал, после нескольких стаканов эта дрянь начинает казаться сладкой. Подозреваю, что меня разыграли.

— Но ты ведь обычно не пьешь.

Арин взглянул на нее испуганно, отчего ей самой стало не по себе.

— Ты так много забыла, а это почему-то помнишь.

Пытаясь заснуть, Кестрель вспомнила еще кое-что, почему она и пришла сюда. Но теперь слова застряли в горле. Кестрель окинула Арина оценивающим взглядом.

— Ты вроде не так уж пьян.

— Еще рано. Впрочем, я бы не был так уверен. Этот разговор похож на галлюцинацию.

Кестрель повертела стакан в руках:

— Я хочу прояснить несколько вопросов.

— Спрашивай.

Кестрель пока не готова была поделиться своим внезапным воспоминанием. Она поставила стакан на стол.

— Что ты сказал королеве?

— Я рассказал Инише о тебе.

— Что именно?

Арин помедлил.

— Я боюсь тебе говорить.

— Но я же сама попросила.

— А вдруг ты уйдешь?

— Не уйду.

Арин помолчал.

— Даю слово, — добавила она.

— Я сказал, что принадлежу только тебе. И попросил прощения.

Кестрель невольно испытала удовольствие… и одновременно перестала себе доверять. Ей действительно захотелось уйти после слов Арина. Она ведь тоже принадлежала ему и боялась, ведь ничего не могла с этим поделать. На самом деле Кестрель совсем его не знала, а Арин знал обе части ее души, которые она никак не могла соединить.

Арин, не двигаясь, ждал ее ответа. Кестрель заметила, что он даже задержал дыхание.

— Это политическое самоубийство, — произнесла наконец она.

Он улыбнулся уголками губ.

— Что она ответила?

— Сказала: «Ты переоцениваешь свою значимость».

— Поэтому ты решил напиться?

— Кестрель, ты прекрасно знаешь, почему я решил напиться.

Она окинула взглядом темные углы комнаты. Всякий раз, когда она говорила с Арином, внутри нее невидимый цветок разворачивал лепестки, а потом резко закрывался.

— Почему ты зовешь ее Инишей? — тихо спросила Кестрель. — Ее зовут по-другому.

— Это ее… уменьшительное имя.

Она не могла не заметить, что Арин сделал паузу, будто ему пришлось перевести это слово с дакранского. Но, с другой стороны, он явно понял, на что намекала Кестрель этим вопросом, и признал, что они с королевой действительно были довольно близки. Он поймал взгляд Кестрель.

— Между нами ничего не было бы, знай я всю правду о тебе. Почему я не догадался? Никогда не смогу себя простить за эту ошибку. Но я не знал и… Вчера в саду ты спросила, не пытался ли я таким образом добиться политической выгоды. Нет. Я пытался забыть тебя. Ты, наверное, не хочешь об этом слышать. Но я должен был тебе сказать, потому что не могу больше скрывать. Еще немного, и я не выдержу.

Кестрель покосилась на зеленый ликер в стакане. Перед ней стакан. Арин не хочет ничего от нее скрывать. Это простые, очевидные вещи безо всяких скрытых смыслов. Кестрель окунула палец в остатки напитка и слизнула капельку. Язык обожгло.

Из горла Арина вырвался хриплый стон. Кестрель подняла взгляд. Она не знала, куда подевался ее голос. Ее охватило волнение. Все тело горело при мысли о том, с какими вопросами она пришла сюда. Все, что происходило до этого момента, не шло ни в какое сравнение. Арин молча следил, как Кестрель встала и начала обходить стол. Кестрель остановилась совсем рядом и посмотрела на Арина сверху вниз. Ее распущенные волосы рассыпались по плечам.

— Я кое-что помню. Но не знаю, было ли это на самом деле. Можно спросить?

— Да, — прошептал он.

— Я помню, как мы с тобой лежали на лужайке в Весеннем саду императорского дворца.

Арин поерзал. Неровный свет лампы освещал его лицо. Он покачал головой.

— Я помню, как пришла к тебе в покои. — Воспоминание ожило у Кестрель в голове, чем-то напоминая предыдущее. — Я пообещала открыть тебе все свои тайны. В руках ты держал книгу или растопку? Кажется, ты разводил огонь.

— Такого не было.

— Я тебя поцеловала. — Кестрель коснулась шеи Арина и почувствовала, как бешено стучит его пульс.

— Это произошло не так, — выдохнул он наконец.

— Значит, все-таки было. — В голове пронеслось множество картин, будто мелодию, которую она вообразила, лежа в темноте, окунули в зеленый ликер. Все нестыковки исчезли, и звуки слились в единую мелодию. Вспомнить Арина было легко, особенно сейчас. Рука Кестрель скользнула по его груди. Хлопковая рубашка на нем казалась горячей наощупь. — Я помню твою кухню. Стол. Мед и муку.

Сердце Арина гулко билось под ее рукой.

— Да.

— Еще карету.

— Да.

— Балкон.

Он то ли резко выдохнул, то ли издал смешок.

— Не совсем.

— Я помню, как уснула в твоей постели, пока тебя не было дома.

Арин отстранился, вглядываясь в ее лицо:

— Этого не было.

— Нет, было.

Его губы приоткрылись, зрачки ярко заблестели, но он ничего не сказал. Что будет, если Кестрель поддастся стремлению, которым охвачено ее тело? Оно как будто знало то, чего сама она не помнила. Сердце застучало быстрее, кровь бежала по венам пьянящей рекой.

— Самый первый день, — продолжила Кестрель. — Прошлым летом. Ты был такой взлохмаченный. Я хотела заправить волосы тебе за ухо, заставить взглянуть мне в глаза.

Грудь Арина приподнялась на вдохе, а вместе с ней и рука Кестрель.

— Я не знаю. Не могу… О твоих желаниях мне ничего не известно.

— Я не рассказала тебе об этом?

— Нет.

Кестрель наклонилась и прижалась к его губам, попробовав его на вкус: все тот же обжигающий ликер. Кестрель услышала, как Арин тихо сглотнул. Он потянул ее на себя, запутался пальцами в ее волосах, пил ее дыхание. Но сама Кестрель уже не понимала, где заканчивалось ее дыхание и начиналось его. Он продолжил целовать ее. Кончики пальцев скользнули по ее щекам, потом исчезли. Затем Кестрель почувствовала легкое прикосновение к своему бедру, будто умелой рукой подбросили камешек, который запрыгал по воде.

— Странно, — пробормотал Арин, не отстраняясь.

Кестрель не слушала. Она была как вода, по которой кругами расходятся ощущения от прикосновения. Вот он, камешек, запрыгавший по поверхности озера, оставлял за собой воронки на пару секунд.

Внезапно Кестрель поняла — или ей так померещилось, — что именно показалось Арину странным. У нее на бедре не было кинжала, исчезла важная деталь. Кестрель все острее ощущала, сколько она потеряла и как много в ней осталось пустот. В голову пришла дикая, нереальная идея: вдруг она стала прозрачной и, когда Арин снова прикоснется к ней, его рука пройдет сквозь ее тело, как будто это не плоть, а воздух? Словно Кестрель состоит из пустоты. Она не хотела исчезать. Кестрель мечтала снова стать целой.

— Я хочу вспомнить тебя, — выдохнула она.

В темных глазах Арина вспыхнула страсть. Он обхватил ее за бедра, прижал к себе, глядя на нее из-под полуприкрытых век. Его губы влажно блестели. Кестрель не понимала, что сейчас означает выражение его лица. Она склонилась к Арину, чтобы попробовать новое чувство на вкус.

Поцелуй получился почти грубым. Кестрель сама так хотела. Она почувствовала, как Арин прикусил зубами ее губу. Это привело ее в восторг: такого между ними точно еще не было. Но в то же время Кестрель как будто заново пережила все их прошлые поцелуи. Губы Арина скользнули ниже, к шее. Он прижался щекой к ее коже.

Кестрель снова поймала его губы своими и почувствовала, что их вкус изменился. Теперь она уловила медный привкус собственной кожи и тут же провела языком по губам Арина.

— Кестрель…

Она не ответила.

— Это плохая идея.

— Нет, отличная.

Арин отстранился, прикрыл глаза и уткнулся лбом в ее живот. Она почувствовала, как он что-то бормочет. Его дыхание обжигало даже сквозь тонкую ткань ночной сорочки. Потом Арин отодвинул стул с резким звуком и отстранился.

— Так нельзя.

— Почему, именно так и нужно. — Кестрель попыталась подобрать слова, чтобы объяснить, как это помогает ей. Она словно рисовала карту своей души, и каждое прикосновение добавляло новые детали: горные цепи, холмы и долины.

— Кестрель, мне кажется, ты… используешь меня.

Кестрель застыла в испуге. Арин практически выразил то, что она пыталась сказать, но немного под другим углом.

— Не то чтобы я был против. — Он печально улыбнулся. — Не буду врать, я тоже х-хочу…

Кестрель еще не слышала, чтобы он заикался. Хотя она не всегда могла доверять своей памяти, на этот раз она знала наверняка. «Тебя так легко вспомнить», — хотелось сказать ей. Воспоминания об Арине быстро возвращались. Было не больно — сейчас Кестрель не ощущала того страха, как когда думала об этом в тундре или лежала в его пустой кровати.

Безликий ужас. Чудовище, которое пряталось у нее внутри. Оно росло, приобретая неясные, размытые очертания. Кестрель не желала прикасаться к нему, даже боялась подходить близко. Арин оказался прав, когда предположил, что, возможно, ее память просто отказывалась хранить какое-то страшное событие.

— Но этого недостаточно, — сказал он.

Кестрель не сразу сообразила, что Арин все еще пытается объяснить свой отказ, а не отвечает на ее мысли, которые так громко звучали в голове, будто она их прокричала.

— И чего же не хватает?

Арин покраснел.

— Не бойся, скажи.

— Ну… мм, меня.

— Не понимаю…

— Я хочу, чтобы тебе был нужен… именно я.

— Но так и есть.

Арин провел рукой по взлохмаченным волосам.

— Я не об этом. — Он жестом указал сперва на нее, потом на себя. — Я… — Арин запнулся, устало потер веки и лишь потом продолжил: — Я хочу, чтобы ты принадлежала мне целиком. Не только телом, но и душой. Хочу взаимности.

У Кестрель внутри что-то оборвалось. Она ведь обещала больше не лгать ему. Ее взгляд сказал ему все без слов. Глаза Арина потускнели. Он молча поправил прядки, которые упали ей на лицо, запутались в ресницах и налипли на губы. Подушечки его пальцев скользнули по ее нижней губе. Вдоль позвоночника пробежали мурашки, а внутри что-то перевернулось. Потом Арин убрал руку, и Кестрель тут же почувствовала себя одиноко.

— Завтра утром я уеду вместе с Рошаром, — вздохнул он. — Вернусь нескоро.

В душе затлел уголек обиды. Хорошо знакомое чувство, которое преследовало ее всю жизнь. Ее всегда бросали. Война вечно оказывалась важнее. Кестрель вспомнила себя, маленькую девочку, которая с большим трудом держала лежащий в ножнах меч — огромный, длиной в ее рост. Руки болели, но опускать его было нельзя. Только человек на лошади мог забрать клинок. Он смотрел на Кестрель сверху вниз и словно специально выжидал, проверяя, как долго она выдержит. Потом улыбнулся, и ее сердце — и настоящее, и прошлое, сердце девочки и девушки — наполнилось одновременно гордостью, печалью и яростью.

— Возьми меня с собой, — попросила она Арина.

В его глазах промелькнула тень.

— Нет. Ни за что.

— Я могу помочь. Я в курсе, как отец проводит разведку, знаю его тактику, шифры, боевой порядок…

— Нет.

— Кто дал тебе право решать за меня?

— Ты не поедешь! — отрезал Арин, но потом, видимо, понял, что оба они перешли на слишком враждебный тон, и добавил уже мягче: — Это слишком опасно.

— Я умею за себя постоять.

— Я не могу потерять еще и тебя, — с горечью произнес он. — Хватит с меня потерь.

Его глаза потемнели, словно в них отразилась ночь, о которой Арин рассказывал недавно. Ночь, когда началась война.

Во всем этом был виноват отец Кестрель. Его образ встал перед глазами. Воспоминание сжало, точно тиски, до хруста в костях. Арин, похоже, догадался, о чем она подумала. Кестрель поняла, что тем самым сделала ему еще больнее. Маленькая Кестрель умоляла отца взять ее с собой на войну. Он обещал, что однажды она сможет поехать. Но Кестрель выросла. Их желания разошлись. Она все чаще просила его остаться, но генерал не соглашался.

История Арина переплеталась с ее историей, складываясь в странный узор. Молчание затянулось. Наконец Арин тихо произнес:

— Я останусь.

Кестрель подняла взгляд. Его слова оказались настолько неожиданными, что она потеряла нить своих мыслей.

— Если хочешь, — добавил он, — я останусь. Мы сможем побыть вместе.

— Если ты останешься здесь, а дакраны отправятся на юг воевать за тебя, союз развалится.

Арин уставился на свои руки.

— Или нет, если ты останешься ради королевы.

Он посмотрел на Кестрель с укором.

— Тогда нельзя.

— Так ты хочешь или нет, чтобы я остался?

Почему так всегда? Неужели, задавая любой вопрос, ты отдаешь свою судьбу в чужие руки?

— Это слишком дорого тебе обойдется.

— Подумай об этом. Хорошо? Мы уезжаем на рассвете. Ты можешь прийти к ручью возле конной тропы и сказать свое решение.

Кестрель следовало сразу ответить «нет», но она не смогла.

— В любом случае приходи, — добавил Арин. — Пусть даже затем, чтобы попрощаться. Пожелаешь мне удачи?

Перед глазами у Кестрель стояла страшная картина: истоптанная трава на поле боя и он — окровавленное, изломанное тело. Пепельно-серая кожа. Пустой, остановившийся взгляд глаз, чей свет давно погас. «Останься», — хотелось сказать Кестрель. Но невидимая рука зажала ей рот, напоминая о политических последствиях. Арин был обречен в любом случае. Смерть в битве — или же немногим позже, когда союз развалится и империя победит. Слезы подступили к глазам. Кестрель отвернулась, чтобы скрыть их.

— Ты не хочешь пожелать мне удачи?

— Хочу. Удачи.

Арин неуверенно произнес:

— Если я не увижу тебя на рассвете, то пойму, что ты хочешь, чтобы я уехал.

— Я приду, — сказала Кестрель. — Обещаю.