В эту ночь Кестрель так и не легла. Она бродила по спящему дому, разглядывала медные кастрюли на кухне — сверкающие, маленькие луны. Она поднималась и спускалась по лестницам, ступая тихонько, как мышь. Кестрель нашла библиотеку, вспомнила, как когда-то давно касалась корешков книг, и теперь снова провела по ним рукой. Воспоминания превращались в прикосновения, а те в свою очередь оживляли память. Вот фортепиано, огромный темный силуэт в гостиной. Арин привез его из дома Кестрель. Это было еще до тюрьмы, до императорского дворца. Арин попросил ее остаться с ним. А Кестрель сбежала, добралась до гавани и украла рыбацкую лодку. Шторм в море. Император. Выбор. Столица. Тугие корсеты. Сахар. Снег. Темные капли крови. Ободранные до костей пальцы.

«Выбирай», — потребовал император в их первую встречу. Кестрель сразу поняла, что он хитер и безжалостен. Она сделала свой выбор. Решила выйти за принца. Отец так ею гордился.

Воспоминания мурашками пробегали по коже. В окно Кестрель увидела гавань. Посеребренный луной залив сиял, точно гигантское ведро, наполненное светом. Несмотря на теплую погоду, она обхватила себя за плечи и растерла их. Это была привычка человека, который долгое время мерз. Когда Кестрель осознала, что делает, то замерла в удивлении. Казалось, у ее сознания одна память, а у тела — другая, и не все воспоминания совпадают.

Кестрель знала, что здесь тепло, но все равно чувствовала холод, словно в сердце попал осколок льда. Она не могла решить, что скажет Арину на рассвете. Необходимость выбора заслонила собой все. В голове не осталось даже слов «уезжай» или «останься», только «выбор». Кестрель боялась этого больше всего. Ей не раз уже приходилось расплачиваться за принятые решения.

Она взглянула на гавань и вспомнила, как стояла на причале зимой, выдыхая облачка пара. Арин тоже был там. Рука Кестрель потянулась к острому осколку цветочного горшка, заменявшему ей нож. Потом в памяти всплыла рыбацкая лодка, которая покачивалась на волнах у причала. Тогда Арин отпустил Кестрель. Предпочел подарить ей свободу, рискуя собственной жизнью, потому что мысль удерживать ее силой была невыносима.

Нет, холод в сердце не связан с Арином. Не он вызывал у Кестрель этот безотчетный страх, мешавший вспомнить, кто она и что совершила — и что сделали с ней. Кто же такая Кестрель? Она перебрала в уме все, что знала, внимательно изучила осколки прежней себя. Достойная преклонения, если верить Арину. Смелая, судя по чужим рассказам. Она представила эту Кестрель, легендарную героиню, и подумала, что хотела бы походить на нее.

Ноги уже несли ее куда-то. Кестрель добралась до комнат Сарсин. Бесшумно ступая по половицам, она распахнула двери, открыла шкаф, оделась, потом натянула сапоги. Войско отправится на юг с рассветом. У нее еще есть несколько часов. Хорошо, что луна яркая. Кестрель вышла из дома через черный ход для слуг. Оказавшись на воздухе, она прибавила шагу, прошла через сад и поспешила к конюшне.

Высокая темно-зеленая трава шелестела вокруг виллы под дуновением теплого ветра. Кестрель пустила Ланса шагом по направлению к дому. Наверное, где-то поблизости скрывался пруд или ручей: слышалось кваканье лягушек. Над головой светила, затмевая звезды, полная луна. Молчаливый дом казался огромным. Все окна были закрыты. По телу Кестрель пробежала дрожь. Страх, который она испытывала, вдруг стал отчетливее и приобрел совершенно конкретную форму. Это был страх боли.

Кестрель перекинула ногу через седло и спрыгнула. Трава щекотала кожу, но Кестрель упрямо шла вперед, сосредоточившись на этих раздражающих прикосновениях. «Это трава, — сказала себе Кестрель. — Просто трава. А дом обычный. И луна — всего лишь луна. Самые обычные вещи, ничего больше». Земля под ногами сменилась плиткой, превратившись в заросшую мощеную дорожку. Кестрель пошла дальше, сжимая в руке незажженный фонарь, который достала из седельной сумки. Ей хотелось зажечь его, и в то же время она боялась того, что может увидеть. Этот дом, окна верхнего этажа, парапеты, портик казались такими родными, знакомыми — и хранили тайну, которую Кестрель должна узнать.

Когда она вышла из травы, то сразу почувствовала себя обнаженной и беззащитной. Кестрель оглянулась и увидела выгнутую шею Ланса. Потом она снова повернулась и посмотрела на окна виллы, напоминающие черные глазницы. «Там ничего нет, — заверил ее Арин. — Дом стоит пустой». Но там точно что-то пряталось, разрастаясь внутри стен. «С тобой буду я», — пообещал Арин в тот день на конной тропе. Кестрель знала, что может прямо сейчас развернуться, поехать домой, разбудить его. Он бы не стал задавать вопросов, просить «подождать». «Там что-то страшное», — сказала бы она и замолчала, не в силах продолжать. «Я поеду с тобой, — ответил бы он. — Ты будешь не одна».

Дверь тихо заскрипела и подалась. Аромат поразил Кестрель. Он казался таким знакомым: апельсиновое масло, уксус, которым мыли окна. Ее родной убранный дом. Запах чистоты из детства, который она успела забыть и вспомнила лишь теперь, когда снова вдохнула его. Чувства, которые он вызвал, лишили ее решимости. Кестрель, охваченная паникой, спотыкаясь, выскочила за дверь, в темноту ночи. Но потом у нее в голове мелькнула новая мысль, успокоившая ее. Кестрель остановилась. Запах дома показался ей знакомым не только потому, что она провела в поместье детство. Этот аромат (апельсиновый уксус) встречался ей совсем недавно, но был таким мимолетным.

Кестрель зажгла фонарь, свет которого выхватил дом из темноты. Внутри было пусто, лишь метались тени от фонаря. Плитка на полу отражала свет. Кестрель шагнула в гостиную, будто ее подтолкнули. Здесь эхо раздавалось не так громко. На полу лежал паркет, и там, где раньше стояла мебель, остались светлые пятна. Дощечки, покрытые лаком, мягко блестели. Вилла была в полном порядке, хотя и простояла пустой много месяцев, так что вокруг дома все успело зарасти высокой травой. Нигде ни пылинки. Кестрель пошла дальше, заглядывая в комнаты. В одном из залов со стеклянными дверями, выходившими в сад, она остановилась. На встроенных в стену полках, разделенных специальными держателями, в безупречном порядке стояли ноты. Однако, просматривая тонкие книжечки и прислушиваясь к мелодиям, зазвучавшим в голове при виде нот, Кестрель вдруг поняла, что они стоят не совсем в том порядке, в котором их расставляла она.

Гэрранские произведения были распределены по композиторам (Кестрель словно увидела прежнюю себя: изящный призрак, приводящий в порядок ноты на полке). Валорианскую музыку — которой, к слову, было не много — упорядочили по такому же принципу. Но Кестрель никогда бы так не сделала. Валорианцы расставляли книги по цвету корешка, который соответствовал теме, а музыкальные произведения группировали по жанру. Кестрель снова посмотрела на ноты, вспоминая, как скучала по этим пьесам в столице. Она не стала просить привезти их, потому что хотела скрыть, что скучает по вещам, которые остались в родном поместье. Вспоминать о доме было тяжело, а признаваться в том, что она скучает, опасно.

Книжки с нотами расставил кто-то другой. Не она. Не валорианец. Кестрель вспомнила слова Арина: «Какое мне дело до музыкального зала?» Даже тогда это не было похоже на правду. Теперь тем более. Наконец она поняла, почему все-таки не ушла отсюда. Легкая, как перышко, мысль все еще парила где-то на границе сознания. «Ты знаешь, где еще встречала этот запах. Апельсин, уксус и сода».

Арин. Тогда Кестрель еще не вставала, лишь изредка приходя в себя, мучаясь от боли, а он спал в кресле у ее постели в комнате, принадлежавшей его матери. Потом Арин проснулся. «Спи дальше», — пробормотал он. От него пахло чем-то странным. Этот самый аромат. Кестрель сразу подумала, что Арин казался слишком чистым. Мягкое сияние лампы. Его низкий голос. Блеск глаз. Молчание. Сон.

Кестрель повыше приподняла фонарь, хотя глаза уже привыкли к темноте и свет больше не был так нужен. Кестрель обнаружила, что эта комната — пустое помещение, которое некогда заполняли вещи. Страх перед тем, что она может обнаружить внутри, уже не сковывал ее. Чувство одиночества отступило. Кестрель продолжила осматривать дом.

Ночь подходила к концу. Тени в углах таяли. Кестрель не замечала, что уже рассветает, — или замечала, но думала, что это проясняется у нее в голове, а не перед глазами. Она словно брела по чертогам своей памяти. Мать. Энай, ее няня. Любовь к тем, кого Кестрель потеряла, переполняла грудь. Вот и ее покои. Расписные стены. На стене в спальне, там, где раньше висела штора, одно слово: «Джесс». Они нацарапали это имя еще в детстве. Округлые буквы не удались, сплошные углы. Кестрель провела по ним пальцем. Почему-то она уже знала, что в покоях Джесс точно так же нацарапано ее имя. Кестрель вспомнила, как сжимала в руках булавку. Глаза защипало.

Фонарь горел все слабее и сильно нагрелся. Умом Кестрель понимала, что скоро наступит утро. Но она потерялась во времени и уже не осознавала этого. Теперь Кестрель шла по комнатам быстрее. Сердце кто-то будто обвязал бечевкой и тянул ее за кончик. И снова из ниоткуда возник страх боли и уверенность в ее неизбежности. Кестрель резко остановилась и заметила серый предутренний свет в окне.

Она вспомнила обещание, данное Арину. Его взволнованный голос: «Ты не хочешь пожелать мне удачи?» Кестрель подумала о человеке, который прибрался в ее доме, потому что не хотел, чтобы тот стоял грязным. По крайней мере, никакой другой причины Кестрель не видела. Она представила, что почувствует Арин, когда ему придется покинуть город, не получив ответа на свой вопрос, зная, что она даже не захотела пожелать ему удачи. Эта мысль больно обожгла ее, как пощечина.

Если выехать сейчас же, она еще успеет к рассвету. Кестрель зашагала по коридору. В доме разносилось эхо ее шагов. Она уже дошла до лестничной площадки. Оставалось только пробежать вниз по ступенькам и выскочить наружу, в море травы. Но веревочка, привязанная к ее сердцу, натянулась до боли. Кестрель сама не заметила, как пересекла площадку и вошла в узкую зеркальную галерею. Ее тень едва поспевала за ней. В конце галереи оказалась дверь в покои. Стены, обшитые панелями из темного дерева. Карнизы пустовали, но Кестрель вспомнила шелковые занавески. «Их подбирала твоя мать», — говорил отец, глядя на блестящую ткань так, будто не мог сам определить ее цвет. Кестрель попала в комнаты отца. Она бросилась обратно к лестнице, пробираясь наощупь. Фонарь она где-то оставила. Кестрель пробежала через небольшой бальный зал. Затем столовая, гостиная. Она схватилась за ручку еще одной двери. Библиотека.

Здесь воспоминания об отце стали ярче, чем в его покоях, где Кестрель бывала редко. Генерал не любил, когда нарушали его уединение. Библиотека выглядела до боли знакомо, пусть даже на полках не осталось книг. В комнате не было никаких следов разбоя, но Кестрель отчего-то показалось, что здесь совершилось преступление, будто книги силой вырывали с родных полок. Когда-то на низеньком мраморном столике лежало красное полупрозрачное пресс-папье из дутого стекла. Кестрель вспомнила, как касалась его изгибов подушечками пальцев. Отец использовал его, когда разворачивал карты. Куда оно делось, Кестрель не знала.

Она села на пол в том месте, где когда-то стоял стул. Сквозь пелену слез Кестрель увидела, как солнце показалось над горизонтом, окрашивая комнату в оранжевый, розовый и желтый цвета. Теперь Кестрель поняла, что пришла сюда с одной-единственной целью — найти отца. Ее память выползла из дальнего угла, как хромой зверек, и свернулась в клубочек на коленях. Хотя Кестрель вспомнила не все, этого было достаточно.