Группа из восьми или десяти человек собралась на террасе. Джоэль представил Юджина быстро, спокойно, своим нетерпеливым шепчущим голосом, как всегда, со своей прекрасной, доброй интуицией, памятуя о его смущении и растерянности: освещенные лунным светом фигуры встали, посмотрели на него; они двигались, плавали и смешивались вокруг него неразборчивыми пятнами имен и белых в лунном свете лиц; вежливо бормотали какие-то слова. Потом все фигуры снова заняли свои прежние позиции; он стоял рядом с матерью Джоэля, беспомощно глядя на нее, она же быстро и легко положила руку ему на плечо и добрым, тихим голосом сказала ему:

— Сядьте здесь, рядом со мной.

Затем она снова села в кресло — большое плетеное кресло с огромной веерообразной спинкой, он сел рядом с ней и с благодарностью утонул в полузабытьи, в то время как другие люди возобновили прерванный разговор.

— Нет, но — Полли! Конечно нет! Ты знаешь, что она на самом деле не прошла через все это? — воскликнул громкий протестующий голос, в котором ярко прослеживалось жадное любопытство. — Ты знаешь, что они прервали их отношения, прежде чем она прошла через это?

— Мой дорогой, — сказала Полли твердо; она, очевидно, была из хорошей семьи; в лунном свете лицо ее было резким и острым, с большим носом, с проницательными, остроумными и довольно злобными чертами, делавшими ее похожей на попугая. — Мой дорогой, я знаю, что она сделала. Я была в гостях у Алисы Беллами в Ньюпорте, когда это случилось: я получила всю историю прямо из первых уст. Вся их семья совершенно сходила с ума, они вызывали Хью Беллами к себе или прибегали к нему сами десять раз в день, чтобы выяснить, можно ли что-то сделать — как же все это аннулировать… Но я говорю вам, — воскликнула Полли, упрямо качая головой и продолжая тоном, полным безошибочной убежденности, — я знаю, что я говорю! Как бы там ни было, сомнений нет, — она вышла за него замуж… церемония фактически случилась!

— И она действительно жила с ним… с этим… этим конюхом?

— Жила с ним! — закричала Полли. — Мой дорогой, они жили вместе в течение почти двух недель до того, как старый Дик Росситер нашел их. Впрочем, конечно, — сказала она невинным, ханжеским голосом, но с легкой злобной ухмылкой, — я не знаю, что они делали все это время… возможно, их отношения были довольно идиллическими, но да, мой дорогой, примените же собственное воображение. Мой собственный опыт отношений с конюхами довольно ограничен, но я не думаю, что они особенно отличаются своими платоническими добродетелями!

— О, нет, — сказала миссис Пирс тихо, но с безошибочно читающейся ноткой ровного и упрямого цинизма в голосе. — У Эллен Росситер никаких таких добродетелей нет, уж я-то знаю их породу!.. В конце концов, — продолжала она после паузы голосом, полным мрачной тихой убежденности, — что еще можно ожидать от этой семейки?.. Там дурная кровь! Дурная кровь у всех и каждого из них, — ее голос поднялся до грозного и мощного, неумолимого осуждения. — Все приличное общество знает, что старый Стив Бьюкенен, дедушка этой девицы, был редкостной дрянью, — она злобно выплюнула это слово. — Его репутация была настолько плохой, что большинство нормальных людей просто не принимали его в своем доме: вот почему он провел последние двадцать лет своей жизни во Франции. Он стал изгоем здесь, никто с ним даже не разговаривал, он вынужден был уехать! Но… Боже! Конюх! — она снова рассмеялась, и на этот раз ее смех был жестким и почти уродливым. — Какой удар для Миры… после стольких лет ее интриг и придумок, чтобы заполучить Тимми Уилсона и его миллионы в семью!.. Я знала это! Я так и знала! — она покачала головой с грозным, упрямым осуждением. — Я давно могла бы сказать им, что у них будут проблемы с этой девушкой, прежде чем им удастся выдать ее замуж! Там дурная кровь! Конечно, это должно было случиться рано или поздно, так или иначе, Мира чистой воды идиотка, у нее мозги кролика. Но подумать только! Боже мой! Что после всех ее козней дело закончится… конюхом! Бьюсь об заклад, так ей и надо!

— Тем не менее, — вставил молодой человек по имени Ховард в этот благоприятный момент своим неразборчивым, шепелявящим, женственным и очень воспитанным голоском, — как сказала Айрин Картрайт, это была единственная оригинальная вещь, которую Эллен Росситер когда-либо сделала за всю свою жизнь, и было довольно жалко, что эта любовная интрижка закончилась. Я, кстати, считаю, — продолжил он небрежно, — что история, которую они рассказали про конюха, была довольно трогательной! Попросил ее отправить обратно его любовные письма, знаете ли.

— О, нет! — воскликнула миссис Пирс изумленно. — Неужели… Ну же! — продолжала она с нетерпением. — И она вправду отправила их?.. Давай рассказывай, Ховард!

— Ну разумеется! — ответил Ховард. — И обручальное кольцо, и все остальное, что он подарил ей. Я прочитал письмо, которое он написал ей: это было действительно слишком пафосно — он сказал, что встречается с другой девушкой… по-моему, домработницей… и не хочет, чтобы выплыло наружу, что он оказывал внимание кому-то другому… Он написал ей, что обсудил все это снова со своей матерью, — весело процитировал Ховард, — и она, мол, думает так же, как и этот конюх, что Эллен должна все вернуть обратно!

— О, Ховард! — слабо вскрикнула миссис Пирс. — Но не мог же он в самом деле так поступить! Просто бесценно.

На мгновение ее великолепные ровные зубы сверкнули в лунном свете: она подняла длинный мундштук и нарочно долго, тщательно затягивалась: ароматный едкий дым турецкого табака закружился спиральками, поднимаясь вверх в лунном свете, как опилки светлой стали. Поворачиваясь к молодому человеку рядом с ней, она обратилась к нему с терпеливой и дисциплинированной добротой хозяйки, в первый раз принимающей в своем доме незнакомого гостя.

— Ну, — сказала она, — и как вам понравилась поездка по горам? Джоэль, наверное, напугал вас до смерти своим вождением? Все остальные его жутко боятся!

— Ну, он действительно ехал довольно быстро, — признался юноша. — Он заставил меня пару раз держаться покрепче, когда мы выехали на главную дорогу и проходили повороты на двух колесах, но он, как мне показалось, отлично знал, что делает!

— Уверяю вас, — сказала миссис Пирс с суровым смехом, — что он не знает. Я хотела бы разделять вашу уверенность, но не могу. Не думаю, что он имеет хоть малейшее понятие, что он вытворяет за рулем.

— Но, в конце концов, — молодой человек с очень спокойным, приятным, почти бесцветным голосом, по имени Джордж Торнтон, перехватил нить обсуждения, — в конце концов, я думаю, что любой разумный человек должен быть доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час. В конце концов, — очень тихо сказал он снова, — пожалуй, самые важные вещи в жизни не делаются на большой скорости… На самом деле, пожалуй, все вещи, ради которых более всего стоит жить, нельзя получить, мчась со скоростью более километра в минуту…

— Вот именно, Джордж! — вставила миссис Пирс с решительным удовлетворением. — Вот именно! Любой разумный человек будет доволен скоростью тридцать пять — сорок миль в час, — но Джоэль неразумный человек. Когда он попадает в автомобиль, он становится как ребенок, который только что получил новую игрушку и теперь жаждет с ней поиграть!

— Величайшие вещи в жизни, высшие ценности, — продолжал Джордж Торнтон своим тихим, уютным, почти бесцветным голосом, который сейчас, несмотря на убедительность и обоснованность, с которой он говорил, на интонации, полные трезвости, сдержанности и контроля, был неуловимо пропитан мрачным фатализмом: тон человека, крайняя разумность которого происходит от страха безумия, воздержание которого от любых фатальных импульсов сильно до невменяемости, — так вот, величайшие вещи в жизни, — продолжал он своим тихим, невыразительным голосом, как будто он говорил сам с собой и не слышал, что сказала миссис Пирс, — не зависят от машины, или скорости, или любого материального объекта в мире. Христос, — продолжал он тихо и рассудительно, как бы ставя точку в любых, даже еще не случившихся обсуждениях на эту тему, — сказал, что самая великая вещь в жизни есть любовь. Будда сказал, что самая великая вещь в жизни есть просвещение человеческого духа. Сократ счел, что самая великая вещь, высший долг человека есть послушание законам своей страны. Наконец, Конфуций, после взвешивания жизни и смерти относительно друг друга, нашел, что самая великая вещь и единственный смысл жизни человека состоит в максимальном соответствии правилам и законам общества, где он живет… Так что, Джоэль, пожалуй, настоящая причина, единственная причина, почему тебе не стоит водить машину с бешеной скоростью, состоит в том, что ты нарушаешь законы своей страны, делая так, а также причиняешь боль, беспокойство и тревогу другим людям, которые тебя любят. По этой причине, и ни по какой другой, тебе не стоит делать этого!

Он резюмировал это тихим, глухим голосом, без тщеславия или высокомерия, но с окончательностью, которая была почти пророческой и просто не оставляла места для спора. Когда он закончил говорить, на какое-то время воцарилось глубокое, безличное молчание, а потом раздался голос сестры Джоэля, Розалинды, — голос, одновременно еще девичий, и при этом сладкий, тихий и женственный, полный благородной нежности и тепла — во всей своей ласковой молодой импульсивности:

— Да, но, Джордж!.. Ты ангел во всех отношениях! Если бы все были такими, как ты, жизнь была бы раем! — она схватила его руку своими сильными, теплыми руками и сжала ее — импульсивный и естественный жест, который сразу показал, как ничто другое, суть ее души, ее глубокую и верную привязанность. — Дорогой, — сказала она, — ты заставляешь всех нас… всех остальных чувствовать себя такими банальными… жалкими… и мелкими… Я имею в виду, — она продолжала с правдивой и наивной искренностью, спонтанным восхищением своей щедрой и теплой девичьей души, — то, как ты живешь… То, как ты провел всю свою жизнь, Джордж, помогая другим людям, как ты узнал все эти замечательные вещи про… про… Будду, Конфуция и Сократа… Ты так много знаешь, Джордж, — воскликнула она с энтузиазмом, — ты так много знаешь, в то время как мы, остальные, просто ведем праздную, глупую, пустую жизнь… А ты живешь совсем иначе… Ты столько отдаешь другим! Ты даешь деньги тем, кто нуждается в них… И еще… — пролепетала она вдруг, задыхаясь от слез, — ты так самоотверженно присматривал за бедным Диком все эти годы, — выпалила она.

— Розалинда! — вскричала миссис Пирс резко и угрожающе, но не столько с укоризной, сколько с опаской.

— Да мне все равно, — воскликнула Розалинда порывисто. — Я думаю, что он замечательный! Джордж, ты святой! — сказала она и снова сжала его руку.

Все замолчали на мгновение: Джордж сидел спокойно на ступеньках террасы, и его прекрасной формы небольшая бронзово-загорелая голова с совершенно неподвижными глазами, в спокойных глубинах которых уже плескалось, уже было видно роковое безумие, готовое погубить его, повернулась от огромной травянистой лужайки, залитой лунным светом, к блеску, мерцанию и бархатной тайне благородной реки далеко внизу. В молчании, сковавшем всех этих людей, было чувство глубокого волнения: упоминание бедного Дика затронуло какой-то печальный факт, о котором все они знали, и теперь можно было ощутить это глубокое чувство в каменном молчании, в которое все они погрузились. Через некоторое время молчание нарушила миссис Пирс: хоть она и сохраняла свой обычный небрежный тон, эмоции, захлестнувшие и ее тоже, пробивались сквозь него.

— Но это удивительная вещь, Джордж, просто удивительная, особенно для молодого человека твоего возраста, — столько читать, и изучать, и… и… подготовиться к жизни так, как ты. Это просто удивительно! — заключила она, а затем сделала совершенно неприемлемую вещь для нее: всплакнула и быстро, энергично высморкалась. — Это просто удивительно! — повторила она снова, откладывая платок в сторону и заталкивая сигарету в свой длинный, сантиметров в двадцать, мундштук.

— Нет, я думаю, это не так, — сказал он спокойно, без тени тщеславия или ложной скромности. — Было бы удивительно, если бы я ничего этого не сделал. В конце концов, мой долг перед обществом за все, что оно сделало для меня, достаточно велик: моя порядочность не позволила бы спокойно глядеть на мир, если бы я знал, что я не приложил никаких усилий, чтобы закрыть этот долг.

— Как мало богатых молодых людей считают так же, — сказала миссис Пирс спокойно. — И как же я желаю, чтобы таких, как ты, было больше!

Разговор теперь обратился к другим, более легким темам для обсуждения: сплетням и энергичным, но поверхностным спорам. Миссис Пирс возобновила разговор с Ховардом и Полли; дальше на ступенях Розалинда, Сихольм, темненькая девушка по имени Рут, и Джордж Торнтон болтали, сплетничали и смеялись с очаровательной непосредственностью молодежи, а Джоэль и мисс Тельфайр ушли в нетерпеливое и возбужденное обсуждение искусства. Джоэль по большей части слушал с жадной, уважительной внимательностью, нагнувшись к собеседнице, чтобы не пропустить ни слова, с тем преданным и любезным почтением, которое отличало все его отношения с женщинами. А мисс Тельфайр между тем вела большую часть беседы в режиме монолога. Она говорила так же, как выглядела, и одевалась, и поступала, и так же, какова она была: хрупкая, пустая, нервная, деликатная, искусственная и резкая, как драгоценный сувенир из Китая, как одна из тех дорогостоящих, редких, блестящих маленьких безделушек, которые заполнили ее дом, ее жизнь и все ее интересы.

— Нет, Джоэль, — возражала она необыкновенно пронзительным голосом, радостным, деликатным, но невероятно резким и решительным. — Ты абсолютно не прав! Ты полностью ошибаешься насчет этого! Эту вещь даже при самой невероятной игре воображения нельзя назвать Сиенской! Это чистая Равенна, идеальная Равенна! Абсолютная! — воскликнула она, качая своим гладким, будто эмалированным личиком в знак упрямого осуждения. — Это не что иное в целом мире, как самая чистая и самая совершенная Равенна — притом Равенна четырнадцатого века!

— Нет! Нет! — воскликнула она резко, прерывая его, не давая вставить ни слова, и упорно покачала головой, когда он, улыбаясь, попытался вклиниться с несколькими произнесенными вежливым шепотом словами сомнения. — Мое дорогое дитя, ты чертовски не прав! Ты не знаешь, что говоришь!.. Я была авторитетом в этих вещах еще до того, как ты родился! Да я успела забыть о Равенне больше, чем ты когда-либо знал!.. Нет!.. Нет!.. Абсолютно нет!.. Ты кругом не прав!

Юноша воспринял эту упрямую, высокомерную и почти оскорбительную отповедь, как он всегда делал — шепотом выразив благожелательное смирение и в полной мере проявив свою прекрасную добродушную натуру: Джоэль тихо и с энтузиазмом смеялся над ее высокомерным и презрительным отрицанием, как если бы просто стал жертвой необычайно нежной, безобидной и радостной шутки.

В этот момент, как раз когда Юджин, переполненный чувством обиды и недовольства, слушал голый и неприкрытый, амбициозный, оскорбительный и пронзительный голос мисс Тельфайр, Розалинда Пирс поднялась со своего места на ступеньках террасы, оставив там других молодых людей, быстро побежала туда, где сидел Юджин, и села рядом с ним.

— А что же вы сидите здесь без компании? Так тихо и так одиноко… — спросила она своим теплым, сладким, красивым и ласковым молодым голосом. — А я могу посидеть здесь и поговорить с вами?

Говоря эти слова, Розалинда взяла его под руку и сжала его руку в своей. Вся жизнь и характер этой прекрасной, тонкой, милой девушки были в этом простом, естественном, спонтанном жесте. Этот жест сделал то, что никогда не смогли бы сделать слова, объяснил то, что не смогли бы объяснить многие годы жизни со многими людьми: в одно мгновение он сообщил ему всю суть жизни Розалинды, рассказал ему, что она за человек. И оказалось, что человек она невероятно хороший и красивый.

— О чем вы думаете все то время, что сидите здесь? — прошептала она своим низким, приятным голосом. — Я смотрю, что вы сидите, слушаете, смотрите на нас и в то же время будто бы находитесь за миллион миль отсюда. О чем вы думаете? Что мы все ленивые, мелкие и ничего не делаем, и ни на что не годны, кроме как на болтовню и сплетни о других бесполезных людях, таких же, как мы?

— Почему же? Нет… нет! — пробормотал он. — Ну… Совсем нет! — Он смотрел на нее с красным от смущения лицом, но в ней не было ни капли лукавства или издевательства. Она не была достаточно умна для сарказма или злобы и не была достаточно остроумна для иронии; она была существом, полным невинности и пыла, без глубокого интеллекта, но полной тепла, щедрого энтузиазма и привязанности.

— Я… я думаю, что вы хорошие, — выпалил он. — Я думаю, что вы прекрасные!

— Вы так думаете, дорогой мой? — тихо сказала она. — Ну на самом деле мы не такие… — она притянула его к себе жестом, полным дружеской близости, и скачала: — Давайте оставим их всех на несколько минут. Я хочу поговорить с вами.

Они встали (ее теплая рука все еще лежала в его руке) и пошли вдоль террасы, вокруг больших, побелевших от лунного света крыльев дома, на дорогу, которая овалом загибалась перед ними.

— И мы действительно вам понравились? — спросила она, когда они шли по дороге от дома под глубокой, полной ночных тайн сенью больших деревьев, через которые свет луны светил и шевелился на земле мотыльками света. — А вам нравится Джоэль? Вам кажется, что он хороший человек?

— Я… я думаю, что он лучший товарищ в мире, — сказал Юджин. — Он… он слишком хороший!

— О, он святой, — заверила Розалинда тихим, сладким голосом. — Никогда не было на земле человека, подобного ему: он прекраснейший из всех, кого я когда-либо знала… Не правда ли, люди вообще замечательные? — сказала она, повернулась, остановившись на залитой лунным светом дороге, и посмотрела на него. — Я имею в виду, конечно, среди людей есть много мелких и подлых… и бесполезных… и каких-то неполноценных, что ли, как… как… ну, как некоторые из этих людей, которых вы встретили там сегодня вечером… Но все равно есть что-то хорошее в каждом из них — даже у бедного Ховарда Мартина в душе что-нибудь да найдется милое и хорошее: у него доброе сердце — действительно доброе, он хочет быть смешным и развлекать людей, он хочет, чтобы все были счастливы и хорошо проводили время… А когда вы встречаете такого потрясающего человека, как Джоэль, это стоит всего остального, не так ли?.. Или Джордж Торнтон — он вам понравился? Вам не кажется, что он тоже потрясающий человек?

— Он, кажется, хороший человек, — ответил Юджин с некоторым трудом. — Видите ли, я… я никогда не встречался с ним до сегодняшнего вечера.

— О, вы обязательно полюбите его, когда поближе с ним познакомитесь, — серьезно и искренне сказала девушка. — В него все влюбляются… Он такой же святой, как Джоэль… и он такой храбрый, и добрый, и хороший… А его жизнь такая кошмарная!

— Кошмарная? Я… я думал, что он сказал…

— О, это правда, голубчик, — у него действительно есть все, что только можно, в этом смысле — в смысле денег, я имею в виду. Он ужасно богат: один из самых богатых молодых людей в мире… Только он не тратит свое состояние на себя, он раздает деньги на благотворительность, и потом… Видите ли, дорогой, Джорджу выпала несчастная судьба с самого начала его жизни… Его отец умер в бреду, будучи совершенно сумасшедшим, и безумие в его семье передавалось веками из поколения в поколение; его мать была ужасная женщина, бросила его, когда он был еще ребенком, и сбежала с любовником. Джордж был воспитан тетей, сестрой отца, которая тоже была наполовину сумасшедшей… Сейчас он живет в полном одиночестве в большом поместье, которое он унаследовал… У него есть брат Дик, который на два года старше, чем сам Джордж. И он провел практически всю свою жизнь, присматривая за Диком.

— Присматривая?

— Да, — тихо сказала девушка, — Дик тоже сумасшедший: у него бред, он настоящий маньяк. К нему даже пришлось приставить охрану, они должны наблюдать за ним каждую минуту. А когда Джордж приходит к нему, Дик пытается убить его… Но Джордж так любит его, он отдал бы свою жизнь за него, он делает все от него зависящее, чтобы Дик был счастливым, а Дик при этом ненавидит его так, что он убил бы брата, если бы только мог… И этот ужас висит над Джорджем все время, он не может забыть об этом ни на мгновение, это разрушило всю его жизнь и сделало его несчастным… И все же вы никогда не увидите его горя, когда разговариваете с ним: он никогда не упоминает это, он всегда относится к людям одинаково, такой добрый, хороший, деликатный и никогда не думает о себе.

— Понимаю. И в этом как раз причина, почему он изучает все эти философские течения — про Христа, и Сократа, и Конфуция?

— Да, — тихо сказала она. — И еще про Будду. Я так думаю… Он никогда не признает это… он никогда не говорил так… и, конечно, никто бы не решился впрямую спросить его… Но я думаю, в этом причина… Там что-то… такое отчаяние… потерянность… в его глазах иногда, — сказала она медленно, после паузы. — Это… на это невозможно смотреть… это… Думаю, это похоже на взгляд, который можно было бы увидеть в глазах утопающего.

— И вы думаете, что он может бояться… безумия?

Она немного помолчала, не ответила ему напрямую.

— Он изучал буддизм на протяжении последних двух лет, — сказала она. — Он приглашал всякого рода людей в дом, чтобы они научили его… Индусы, мистики, ученые — образованные люди… и он… становился все больше и больше… Я не знаю, — призналась она озадаченно. — Я не знаю, как можно было бы назвать его — мистиком, наверное? — она опять замолчала, а потом добавила как ни в чем не бывало: — Он собирается в Индию в следующем году.

— Чтобы учиться?

— Да, я думаю, — сказала девушка и снова замолчала. — Каким-то образом… О, это ужасная мысль, — оборвала она сама себя через мгновение, понизив голос, — но иногда я думаю, что Джордж никогда не вернется из этого путешествия… Может быть, — заключила она тихо, — может быть, именно поэтому мы все его так любим… Это как любить кого-то, кто такой храбрый, и добрый, и кроткий, и знать, что он должен умереть.

Некоторое время они молча медленно шли вниз по залитой лунным светом белой дороге.

— Я хотела бы, чтобы вы также познакомились с Карлом, — сказала она. — Он кажется очень холодным и отчужденным на первый взгляд, но это только его внешняя особенность поведения. Он действительно один из самых прелестных, милых людей, которые когда-либо жили на земле… Вы знаете, — воскликнула она после паузы, — мы собираемся пожениться в октябре.

— Да, я знаю. Джоэль сказал мне… Будете жить здесь, я имею в виду, в этой стране?

— Нет. Боюсь, что нет… Видите ли, Карл на дипломатической службе, а они вынуждены очень много ездить. Они должны ехать туда, куда их посылает начальство.

— И куда вы отправитесь в первую очередь? Вы уже знаете?

— Да, я думаю, в этот раз они отправят его в Париж.

— Будет ли вам хорошо там? Как вы думаете, вам понравится жить в Париже?

— Конечно, — она одарила юношу своей богатой, теплой, легкой улыбкой. — Мне вообще ужасно легко угодить… мне все нравится… я счастлива в любом месте — там, где я сейчас нахожусь. Это очень плохо, да? — спросила она с доброй, слегка поддразнивающей улыбкой.

— Нет, это очень хорошо, что вы… Вы когда-нибудь раньше бывали в Париже?

— Да, — воскликнула девушка сочным, полным, энтузиазма тоном, — и я люблю его. Я обожаю его. Я изучала музыку там. Мы с мамой жили там в течение двух лет, пока я не закончила учебу.

— Но теперь вам придется выучить шведский, немецкий, и итальянский, и испанский, и русский — все эти языки… Теперь, когда вы выходите замуж за дипломата. Не так ли?

— О, да, — она рассмеялась сладким, беззаботным смехом. — Выучить их все! Я должна буду стать маленькой ходячей школой иностранных языков Берлитца — но я и не думаю особо возражать: я, конечно, глупая, но мой муж такой добрый и умный, что я уверена, что он меня всему обучит несмотря ни на что.

— И вы будете жить в Париже, Риме, Лондоне и Берлине — во всех этих местах, да?

— Да, дорогой, — сказала она прелестным теплым голоском, в котором всегда было что-то материнское, этакий терпеливый, радостный и добрый юмор, — и в Копенгагене, и в Стокгольме, в Бухаресте и Мадриде, даже в Пого-Пого, или в Китае, и в Перу — всюду, куда начальство мужа пошлет нас. Мы будем как два международных бродяги, дорогой, — вот какую жизнь мы будем вести.

— Боже! — прямо и искренне выпалил Юджин. — Но это звучит замечательно! Какое счастье для человека! И какое счастье для вас в вашем возрасте!.. Но не станет ли от такой жизни все это — это место, ваша родина — казаться ужасно далекой и чужой, когда вы станете вспоминать о ней?

— Да, — негромко сказала девушка и добавила так тихо, что казалось, она не говорит, а просто выдыхает слова, так тихо, что он едва мог слышать ее, — и невероятно прелестной!

Он какое-то время смотрел на нее с огромным удивлением: она всплеснула руками, прижав их к груди естественным и простым жестом, лунный свет создавал магический ореол вокруг шелковых прядей ее каштановых волос; вдруг он заметил, что на ее глазах блестели слезы.

— Очень, очень далекой, — сказала она, понизив голос, — и чрезвычайно красивой… Вы видите, — продолжала она просто, — это мой дом… Я здесь родилась, и я люблю это место! — она на минутку замолчала, а потом тихо, как будто небрежно, сказала: — Не кажется ли вам, что это место — эта сельская местность — очень красиво?

Он какое-то время не отвечал ей: сначала он даже не понял, что слышал ее голос. Он продолжал смотреть на нее с комическим выражением, отвисшей челюстью, как будто гипнотически зачарованный. Он чувствовал себя странно, совершенно сбитым с толку, полным какого-то неуместного чувства удивления — своего рода онемения, абсурдного остолбенения; ему казалось, что, если бы он прочитал все книги и стихи в мире, а затем попытался представить себе кого-то столь же невероятно прекрасного, как эта девушка и пейзаж вокруг нее, он никогда не смог бы, даже с натяжкой, приблизиться хотя бы на миллион миль к этой неземной красоте.

За ее спиной луна создавала Розалинде нечто вроде округлого нимба из заколдованного сияния; платье, которое было на ней, казалось сотканным из какой-то восхитительной паутинки лунно-голубого оттенка, которая будто бы получилась из самой субстанции лунного света — плавающей, колышущейся, как воздушные струйки волшебного дыма. Но сама Розалинда была прекрасной, сладкой и сильной, как земля вокруг нее: в ней не было ничего от эльфийских фантазий, от воздушности, тонкости и мимолетности нимф. Она была горячая, с развитым телом, девушка, с широкими бедрами, так хорошо подходящими для деторождения; по природе своей теплая, мягкая и нежная, как корова, но при этом сияющая и прекрасная в своем чудесном девичестве, и полная сладости, силы, нежного веселья и радости.

Она стояла посреди белой пустой дороги, заколдованное сияние луны проливалось на нее, а Юджин смотрел на нее недоверчиво, как человек, который встретил во сне некое видение и не знает, спит он или бодрствует, и все-таки все это время знает, что происходящее реально. Потом он оторвал очарованный взгляд от девушки и посмотрел вниз, на лунно-белую дорогу, и даже несколько раз топнул ногой по залитой белым лунным светом земле, чтобы убедиться, что все это реально, а затем поднял голову и посмотрел на девушку еще раз. Повернувшись, Юджин увидел огромные прелестные поля и луга, спящие в лунном свете, и коров, стоящих на коленях лицом к нему, с их странными, спокойными и кроткими взглядами, или смотрящих в одну сторону и медленно двигающихся к нему через озаренные луной пастбища, пока их зубы сладко и мучительно тянут и перемалывают траву. Потом он перевел взгляд на темный, спящий ночной лес, со всей его таинственностью, и очарованием, и дикой, торжественной радостью, и тайными страхами. А дальше были все огромные и случайные складки и извилины спящей, зачарованной луной земли, и далекое лунное сияние и подмигивающие блики, как будто поблескивают серебряные спинки сельди в реке, и танцующие гребни огня, и вся тьма, прохлада, и полная тайн бархатная грудь странной и тихой реки, призрачной реки, огромной реки Гудзон, что вечно течет по темной и тайной земле, храня в себе источники своих неглубоких приливов и отливов, а в ночное время, в темноте, бесшумно несет свое течение, вечно течет, беззвучно, как время и молчание, мимо странной и полной секретов земли, таинственной земли, мимо спящих больших городов, мимо потерянных и одиноких маленьких городков темной Америки.

Все это было так странно, так невероятно прекрасно, так навязчиво знакомо — великий и небрежный пейзаж Америки, — и все это казалось, несмотря на слова, несмотря на убеждения, настолько неотъемлемой частью жизни этой девушки, а она — его частью, что все призрачные секреты тайной земли, тихой реки, и вся эта сладость, ароматы, и плодородие, и непринужденный уют, и неизреченная красота — вошли в нее, вскормили ее жизнь, придали ей некое особое качество и, как торжественная музыка, вмешались в ток ее крови, в ее жизнь и душу навсегда, так что теперь было невыносимо видеть, что Розалинда собирается покинуть этот край. Юджин почувствовал всю жестокость и разорительность этой потери, напрасность этого разрушительного расставания. Потери, которая коснется не только жизни этой девушки, но жизни огромной земли, всей Америки; потери такой, как если бы редкий, восхитительный цветок был жестоко вырван с корнем из единственного клочка земли, который мог породить, кормить и растить его и который отныне будет из-за этой заветной потери лишен чего-то прекрасного. И от этого чувства слепая, горькая обида поднялась в душе Юджина: вся его жизнь, весь его дух были настроены против того, чтобы Розалинда уезжала, и в его душе неумолимо протестующий голос упрямо твердил:

— Почему она должна уезжать? Почему она должна потеряться навсегда? Почему она должна выйти замуж за этого проклятого шведа?

В свете громадной луны, который заливал поле у дороги, пасущиеся коровы медленно двигались к ним, вытягивая из земли ароматную луговую ночную траву со сладкой, спокойной мучительностью, с суетливыми шорохами, со звуками ударов сухих хвостов.

Девушка подошла к проволочной ограде, и одна из коров, рассмотрев ее серьезным, нежным взглядом, медленно подошла к ней, гремя прутьями ограды, просунула нежную, гибкую голову через прутья и уткнулась носом в ее мягкую ладонь.

— Она, кажется, знает вас, — сказал юноша.

— Да, — ответила девушка. — Я знаю их всех по именам, и все они знают меня. Я давала им всем имена: вот эту, например, зовут Пеструшка. Разве они не прелестные существа? — сказала она тихо, гладя корову. — Такие… такие… нежные домашние питомцы, — произнесла она, — с добрыми взглядами и большими мягкими глазами. Они все меня знают и приходят ко мне, когда я называю их по именам.

Другие коровы и вправду стояли на месте, повернувшись к ней изящными нежными мордами, медленно поглядывая на нее. Так же медленно они начали двигаться к ней, издавая прохладный, сладкий шелест, шурша ночными травами. Лунный свет рассыпался по их коротким, изогнутым рогам, богатыми яркими брызгами ложился на их пятнистые шкуры, на их забрызганные навозом огузки, отражался в мягких глазах и освещал их медленные, нежные, чудесные, длинные, изящные головы.

И все это было так замечательно — спящие леса, очарованные луной поля, медленные, легкие движения залитых лунным светом пасущихся коров, и все ароматы ночи, травы, клевера, и луговых заклятий, и магия тепла и красоты девушки, и ее сладкий, тихий голос рядом с ним в лунном свете, — что Юджину показалось, будто вся его прошлая жизнь была лишь прелюдией, подготовкой к этому чуду. Он не знал, что сказать, его разрывал на части дикий поток нежности и страсти, он чувствовал, что должен что-то сказать ей, так или иначе, но у него не было слов, чтобы выразить это; он схватил ее за руки и пробормотал:

— Послушайте, если я даже проживу миллион лет, я никогда не забуду, какая красивая река была сегодня вечером, и луна, и как Джоэль встретил меня, а затем я познакомился с вами, и вашей матерью, и вашими друзьями там в лунном свете… и эта река внизу… и теперь эта прогулка с вами, эта дорога… поле… и все эти коровы там в поле — и вы здесь! Ох, черт возьми, — вскрикнул он неразборчиво и бессвязно, — вы самая лучшая девушка, которую я когда-либо видел во всей моей жизни!.. И это место… сегодня здесь… самое замечательное…

— Давайте пойдем, — тихо сказала она, рассмеявшись теплым, юным смехом, и снова взяла его за руку. — Мы должны вернуться: все остальные будут ждать нас. Но это было прекрасно, не так ли?

— Но почему… — пробормотал он неразборчиво и схватил ее руку. — Нуда! Ей-богу! Ей-богу!

Когда они вернулись в дом, гости уже собирались уезжать, но заинтересованно сгрудились вокруг Джорджа Торнтона, который показывал им гимнастику.

— И вот еще, — говорил он очень тихим, уютным, глухим голосом, — вот еще упражнение, которое вы можете попробовать, — с этими словами он лег и вытянул свое небольшое, изящное тело, сухое и жесткое, как орешник гикори, и гибкое, как хлыст, так, что оно совершенно распласталось на кирпичном полу террасы.

— Попробуйте это как-нибудь на досуге, — продолжил он тихим, ровным тоном, странно приглушенным, почти мрачным и в то же время очень звучно раздающимся в глубокой лунной тишине ночи. — Попробуйте просто полежать на спине некоторое время вот так.

Джордж лежал, маленький, изящный, восхитительно гибкий и полностью расслабленный.

— А что потом? — уточнила миссис Пирс заинтересованно. — Что выделаете потом, Джордж?

— Ничего, — ответил молодой человек глухо и спокойно. — Вы просто лежите, и такая поза расслабляет вас: индус показал мне, как это правильно делать.

— Да это кто угодно может сделать! — запротестовал Ховард Мартин своим манерным женственным голосом. — Даже я мог бы сделать это, Джордж!

— Это не так просто, как вы думаете, — сказал Джордж. — Видите ли, — продолжал он тихо, — в действительности требуется гораздо больше усилий, чтобы быть расслабленным, чем большинство из нас думают. Почти все мы буквально завязаны в узел: то есть гораздо больше напряжены, чем мы думаем. Что вы в этом упражнении должны сделать, — продолжал он своим тихим и безжизненным, лишенным всяких интонаций голосом, — так это расслабиться… совершенно расслабиться… просто дать каждой частице вашего тела расслабиться. Вы должны лежать так, чтобы все — затылок, плечи, позвоночник… все тело — совершенно плоско распласталось на полу. Вот так, — сказал он, просто лежа на спине. Его голос исходил с пола, от тела, которое казалось неживым, с тихой и странной звучностью. — Это не так просто сделать, но вы можете освоить это, если будете стараться.

— О, посмотрим! Я попробую! Я буду стараться! — воскликнул маленький Ховард Мартин, добродушно и с таким естественным рвением, которое было одним из его действительно милых и привлекательных качеств. И, оставаясь совершенно невозмутимым, несмотря на смех всех собравшихся, он тут же лег и вытянулся рядом с Джорджем: его щеголеватая маленькая фигурка выглядела неописуемо комично, когда он пытался следовать инструкциям Джорджа и подражать его позе.

— Ну как я, Джордж? — через некоторое время сказал он, не двигаясь. — У меня получилось?

Джордж повернулся и несколько секунд зорко наблюдал за ним.

— Нет, — тихо сказал он, — пока что не получилось, Ховард. Понимаешь, тебе надо полностью вытянуться. Все твое тело должно быть вялым, без малейшего напряжения — расслабиться, — так чтобы вся твоя спина лежала на поверхности совершенно плоско.

— Ноя плоский! Я и так плоский! — маленький Ховард запротестовал таким яростным, возмущенным и смешным тоном, что вызвал взрыв искреннего смеха, и даже Джордж улыбнулся тонкой и серьезной улыбкой. — Боже ты мой! — продолжил Ховард умирающим голосом, когда смех утих. — Да если я стану еще хоть чуть более плоским, я буду чувствовать себя как блин!

— Нет, Ховард, — тихо сказал Джордж Торнтон после очередной паузы и молчаливого наблюдения. — Все еще не получается. Понимаешь, на самом деле твоя спина выгнута дугой… ты не расслаблен… Твоя спина не лежит на полу. Весь смысл в том, чтобы заставить себя лежать плоско, как доска… вот так, — и пальцами своей небольшой, но сильной, бронзово-загорелой руки молодой человек нежно, но твердо толкнул живот Ховарда вниз к полу. Ховард протестующе проворчал, но старательно распластался еще сильнее, после того Джордж отнял руку; Торнтон, внимательно посмотрев на него несколько секунд, одобрительно кивнул и сказал:

— Да, это лучше. Вот сейчас получается. Но тебе действительно нужно тренироваться каждый день. Это выглядит просто, но это трудно сделать.

— Но, Джордж, — вклинилась в беседу миссис Пирс, как только Ховард вскочил на ноги, — ты лучше расскажи нам вот что. Что мне действительно было бы интересно узнать, это как ты поддерживаешь свою прекрасную фигуру, будто у первоклассного атлета! И талию, как у танцовщицы! Мой дорогой сэр, это вечное проклятие женщины: так что если ты сможешь сказать мне, что делать, чтобы убрать лишнее с талии и бедер, я буду вечно благодарна тебе!

На самом деле миссис Пирс лукавила: она и сама выглядела стройной и хорошо натренированной, как скаковая лошадь, но Джордж, все еще лежа на полу, спокойно ответил;

— Ты когда-нибудь пробовала делать такое упражнение, Ида? Я думаю, ты найдешь его очень полезным для поддержания тонкости талии. Итак, ты ровно лежишь на спине, вот так. Держишь руки ровно по бокам — ты не должна поднимать их или голову. Ноги тоже держишь прямыми… нельзя сгибать их в коленях, а затем… — медленно, с бесконечной силой своих твердых мускулов и стройной, жилистой выносливостью, он иллюстрировал свои слова движениями, — ты поднимаешь ноги под прямым утлом к телу — снова выпрямляешь и опускаешь — поднимаешь— опускаешь — поднимаешь — опускаешь… Если ты будешь делать это сто раз в день, когда встаешь и когда ложишься спать, я не думаю, что тебя когда-либо впредь будет беспокоить жир на талии, — заключил он тихо.

— Я знаю, — прошептал Джоэль, рьяно кивая в знак согласия. — Я пробовал это упражнение. Оно отличное. Но сто раз — это так много! Это больше, чем большинство людей могут сделать с первого раза!

— Да, — сказал Джордж тихо. — Но можно привыкнуть, если будешь делать это каждый день! Я могу сейчас сделать это упражнение сто раз без труда, — спокойно добавил он.

— О, конечно! — немедленно прошептал Джоэль. — Но ведь у тебя мышцы сильные и твердые, как скала, Джордж. Ты можешь сделать все что угодно!

— Но это упражнение совсем не выглядит трудным, — снова высказался Ховард с веселой уверенностью. — О, я знаю, что легко и просто смогу сделать так же! — жеманно заверил он. И без дальнейших церемоний, пока все смеялись, он потянулся, вытянул ноги в щеголеватых фланелевых брюках, как Джордж объяснил ему, а затем медленно поднял их, опустил, снова поднял… на этот раз с таким болезненным хрюканьем, что все снова разразились гомерическим хохотом. После четвертого раза он был вынужден сдаться, признав свое поражение с болезненным восклицанием: — Господи! Да если бы меня вправду заставили сделать это сто раз, меня бы осталось только оттащить к гробовщику! — и снова поднялся на ноги.

— Кроме того, — сказал Джордж тихим, приятным голосом, — я думаю, ты, Ида, найдешь вот это упражнение полезным для укрепления мышц спины и живота. Ты изгибаешься, — сказал он, — ты изгибаешь шею и ноги, чтобы образовать мостик, — и тут же его сильная, грациозная, пропорционально сложенная фигура изогнулась в мостик легко и изящно, подобно луку, — потом опускаешься вниз медленно, вот так, — сказал Джордж, медленно опускаясь на землю, и изгибаешься снова, вот так, — он опять легко и изящно изогнул свое тело, как лук.

— О, но мне кажется, это ужасно трудно сделать, Джордж! — запротестовала миссис Пирс. — Я никогда не научусь это делать: это же настоящий цирковой трюк!

— Нет, — ответил Торнтон своим тихим и невыразительным голосом, — ты можешь сделать это, Ида. Конечно, это и вправду трудно поначалу, но легкость придет с практикой… Это упражнение сделает тебя очень сильной, — продолжал он как нечто совершенно само собой разумеющееся. — Вы видите это, друзья? — он снова выгнул свое гибкое, будто хлыст, тело и держал его в этой позе, — Я мог бы сохранять такое положение сколь угодно долго — это делает тело сильным и твердым, как железный гвоздь, — продолжал он спокойно и без тени тщеславия или застенчивости. — Более того, в такой позе я мог бы выдержать тяжесть тела другого человека без каких-либо затруднений — и даже поднять его на себе!

— Не может быть! — прошептал Джоэль изумленно. — Просто невероятно!

— И вовсе нет, — возразил Джордж тихо. — Это самая простая вещь на земле, если только ты привык к этому упражнению. Иди сюда, Ховард, — спокойно позвал он, не меняя своей выгнутой, как лук, позы. — Садись на меня.

— Садиться на тебя? — переспросил Ховард с комическим недоумением. — Но куда, Джордж?

— На живот, — ответил Торнтон. — Давай, не бойся, — сказал он, улыбаясь своей тонкой, серьезной улыбкой при виде колебаний Ховарда. — Все в порядке. Ты не причинишь мне боль, уверяю тебя. Садись же.

— Как? Вот так? — спросил Ховард, присел на корточки, осторожно и деликатно, устроился на выгнутом дугой теле Джорджа и принялся оглядывать его с таким комично обеспокоенным и любопытным выражением, что все снова разразились искренним смехом. — Так нормально? — уточнил он с тревогой, глядя на Торнтона.

— Да, отлично, — сказал Джордж. — А теперь подожми колени и держи их руками, чтобы весь твой вес был перенесен на меня… Хорошо! А теперь… ты готов? Раз, два… Раз, два… Раз, два! — его гибкое, как хлыст, тело ритмично поднималось и опускалось, изгибалось и выпрямлялось, а маленький Ховард сидел на нем, глядя вокруг с выражением испуганного, свернувшегося в клубочек манекена. Когда демонстрация была закончена и оба молодых человека встали на ноги, лицо Джоэля лучилось восхищением, и он заговорил изумленным шепотом:

— Просто невероятно!

Потом заговорила миссис Пирс, ее голос был сильнее, громче, пронзительнее: медленный, решительный, утвердительный:

— Джордж! Я… думаю, что… Это просто поразительно — я думаю… Самое поразительное…

Она потеряла дар речи и просто смотрела на него, тихо и спокойно стоявшего перед ней, со всей своей прекрасной, гибкой грациозностью и неподвижностью; Торнтон улыбнулся серьезной, редкой улыбкой и совершил единственный веселый и игривый поступок за весь вечер:

— Но на самом деле, Ида, — тихо сказал он, продолжая медленно улыбаться ей своей тонкой улыбкой, — если уж ты так беспокоишься о том, чтобы сохранить девичью фигуру, как-нибудь обязательно попробуй вот что. — С этими словами он прогнулся назад, изящный и гибкий как хлыст, достал кончиками пальцев до пола и вдруг, с восхитительной грацией и скоростью и совершенно не сдвигаясь с места, прокрутил десяток прекрасных колес, которые бы сделали честь даже цирковому акробату.

Он изящно и без всяких признаков усталости встал на ноги, собрав овации беззвучного удивления, шквал искренних аплодисментов.

Но теперь все же пришло время для расставания: на дороге перед домом послышался звук двигателя, и через мгновение служанка тихо вышла на террасу и сообщила мисс Тельфайр, что ее машина подана. Она накинула вечерний плащ на хрупкие, будто точеные из слоновой кости плечи (они были очень похожи на какой-нибудь редкий дорогой фарфор из ее же собственной коллекции), протянула руку миссис Пирс быстрым и решительным прощальным жестом и повернулась уходить, говоря своим звонким, резким голосом:

— Ну, дети, я вас покидаю… Ах да, Джоэль, — сказала она, останавливаясь на мгновение, — я жду тебя и твоего юного друга завтра у меня дома на чай.

— А ты идешь в бассейн завтра утром, Маргарет? — крикнула миссис Пирс ей вслед.

— Этого, моя дорогая, я тебе пока не могу сказать, — ответила она. — Если не будет вызова из города. Поживем — увидим. Спокойной ночи, все! — и она зашла через залитую лунным светом дверь в дом.