Миссис Пирс стояла у подножия лестницы, исследуя «этого молодого незнакомца из внешнего мира» с терпеливой, но холодной и отстраненной улыбкой, выражающей безличное любопытство:

— Джоэль рассказал мне, что вы любите не спать всю ночь и бродить по округе. Что вы делаете в этих своих исследовательских экспедициях?

Он хотел ответить ей просто, но красноречиво, с изяществом и теплотой; он хотел нарисовать ей прекрасную картину своих полуночных странствий, чтобы очаровать мать своего друга и вызвать ее интерес. Но ледяная безличность улыбки этой женщины, гордое и надменное великолепие ее лица тут же убили весь пыл энтузиазма и убежденности, с которым он хотел говорить. Юджину показалось даже, что мышцы его языка онемели, сделались толстыми и неповоротливыми. Он стоял, неловко пялясь на нее, с жалким видом; и, наконец, вспыхнув гневом и досадой на свой косный, глупый, неповоротливый язык, запинаясь, ответил:

— Я… ну, просто брожу… — пробормотал он. — Я… ну… я гуляю, знаете ли…

— Вы — что, простите? — переспросила она достаточно любезно, но резко, с повелительной интонацией, которая сказала ему, что она, должно быть, уже устала терпеть его заикания, бессвязную речь, его неловкое бормотание.

— Ах! Вы гуляете! — воскликнула она с видом мгновенного озарения, как будто ее недоумевающий ум только теперь сподобился перевести бормотание Юджина на нормальный человеческий язык. — О… — сказала она тихо, секунду посмотрев на него с застывшей ледяной улыбкой, — ну конечно, это вы и делаете.

Ему казалось, что эта краткая реплика была отягощена холодным безразличием неприятия: в ней он, казалось, почувствовал неприступное равнодушие холодной отстраненности миссис Пирс — зияющей пропасти, которая отделяла ее жизнь от его. Уже казалось, что она отвернулась от него, отвергла его, сочла недостойным даже того мимолетного заинтересованного внимания, которое она уделила ему. Но через некоторое время, продолжая смотреть на него со своей сверкающей, ледяной, отстраненной, но все же беззлобной улыбкой, миссис Пирс продолжала:

— А что вы делаете, когда гуляете? Куда вы ходите?

Куда? Куда? И в самом деле, куда он ходит? Его разум отчаянно нащупывал весь ночной рисунок его скитаний по городу — по грациозной, призрачной паутине Манхэттена, с бесплодной угловатостью его улиц, расколотыми, похожими на айсберги, парящими над землей потрясающими высотными зданиями, с молчаливой замороженной суровостью старых улочек, застроенных обшарпанными коричневыми домами из грязного кирпича и ржавого, изъеденного от времени камня.

О, он думал, что сможет рассказать ей все, что можно было бы рассказать, что мог знать молодой человек, что мог знать любой человек о ночи, времени и темноте и о темном тайном сердце города; о том, что похоронено в сумерках, о тайном сердце всей Америки. Он думал, что расскажет ей все, что человек может знать об огромной ночи, и о молчаливых сердцах погребенных людей, об ожидании и нестерпимом желании, о том, что ждет там, ночью, на земле Америки, что похоронено в секретном центре ночного города, о немом едином языке невыносимого человеческого желания, молчании его единого сердца во всем его подавляющем красноречии, об огромном приливе, который накатывает в сердцах людей, темный и загадочный, как огромная вечная река; о том, что ждет, и не говорит ни слова, и что вечно молчит, но всегда знает, и нет слов, чтобы сказать о нем, нет языка, чтобы описать его; о том, что объединяет шесть миллионов заточенных в своих клетушках одиноких спящих людей в центре ночи и молчания, в огромных темных волнах бесконечной реки; и о всех наших похороненных песнях надежды, радости и дикого желания, что живут вечно в ночи и в Америке.

Да, Юджин думал, что сможет рассказать ей все это, но, когда он заговорил своим онемевшим и отчаянно непослушным языком, все, что он смог пробормотать, было:

— Я… я просто гуляю.

— Но где? — спросила она чуть более резко, по-прежнему глядя на него с ледяной, любопытной улыбкой. — Я очень хотела бы знать. Куда вы ходите? Что вы видите такого интересного? Что вы такого находите, из-за чего стоит не ложиться спать всю ночь напролет? Куда вы ходите в эти свои экспедиции? — снова требовательно спросила она. — По Бродвею?

— Да, — пробормотал он глухо, — иногда… и… иногда я еще хожу в центр города.

— В центр? — прохладная решительная пронзительность ее голоса, холодный серо-зеленый оттенок глаз сверлили его насквозь, как стальной бур. — Но куда именно в центр? В Бэттори?

— Н-н-ну да… иногда… И… и вдоль Ист-Сайда тоже, — пробормотал он.

— Где? — резко, повысив голос, переспросила она. Миссис Пирс по-прежнему улыбалась, но явно была в нетерпении, недовольная бессвязным бормотанием его ответов. — О! В Ист-Сайде! — наконец воскликнула она с ледяной улыбкой озарения. — В кварталах многоквартирных домов…

— Да, да, — отчаянно поспешил продолжить Юджин, — и по Четырнадцатой авеню, и Второй авеню, и Гранд-стрит, и… и Деланси… и Бэттори, и все доки и пирсы, и все такое, — выпалил он, видя нетерпеливую, сияющую улыбку Джоэля, его добродушную надежду, и представляя себе, каким жалким клоуном он себя сейчас выставил.

— Но, полагаю, вы находите эти места ужасно скучными… — голос миссис Пирс теперь приобрел оттенок легкого, прохладного удивления. — И ужасно некрасивыми, не так ли?.. Я имею в виду, если уж вам захотелось побродить по городу ночью, вы можете найти что-то немного более привлекательное, чем Ист-Сайд, разве нет?.. В конце концов, у нас еще есть Риверсайд-Драйв. Я полагаю, там сейчас многое изменилось, но в моем детстве это было довольно красивое место. Или вот, например, парк? — сказала она убедительно, немного более добродушным тоном. — Если вы хотите прогуляться перед сном, ну, не лучше ли пойти в парк, где можно увидеть хоть какие-то деревья или немного травы?.. Или даже на Пятую авеню, или в район вокруг Вашингтон-сквер — эти места, насколько я знаю, весьма приятны глазу. Но Ист-Сайд! Боже мой! Мой дорогой мальчик, что же вы могли найти в таком месте, чем оно могло вас заинтересовать?

Он был безмолвен, застыл и испуган ее высокомерным великолепием, холодной и почти бесчеловечной отстраненностью. Юджин разинул рот, сглотнул, его губы дрожали; несколько секунд он делал беззвучные усилия, чтобы начать говорить, а затем пробормотал:

— Ну, там… можно найти… можно найти… Людей!

— Людей? — Ее тонкие брови дугообразно изогнулись, выражая деликатное удивление. — Ну конечно, вы найдете там людей! Людей можно найти везде… Только, — добавила она, — я не думаю, что можно найти много людей где бы то ни было в два часа ночи. Я думаю, большинство в такой час уже в постели. Даже в Ист-Сайде.

— Они… они ведь там, знаете, поздно ложатся.

— Но почему? — воскликнула она, теперь уже с добродушным, но откровенным нетерпением. — Вот что я пытаюсь у вас узнать!.. Зачем все это? К чему весь переполох? — шутливо сказала миссис Пирс, повторяя фразу, которая была очень модной в то время. — Что же их и вас так привлекает? Что они делают такого интересного, что даже полночи не ложатся спать?.. Действительно, — воскликнула она, — если это так забавно и интересно, я начинаю подумывать о том, чтобы пойти и посмотреть самой. Что они делают? — настаивала она. — Вот что я хочу знать!

— Они… ну… просто сидят и разговаривают.

— Но где? Где? — она даже повысила голос от откровенного отчаяния. — Мой дорогой мальчик, вот что я хочу, чтобы вы мне рассказали!

— О, в этих, ну… в закусочных, и ресторанах, и в барах, где нелегально продают спиртное, и… В общем, во всяких таких местах.

— Ага… — она кивнула с удовлетворенным видом. — Хорошо. По крайней мере, это мы выяснили. И вы, выходит, идете в такие места, чтобы… сидеть и смотреть, и слушать их. Так, получается?

— Ну да, — сказал он, беспомощно кивая: ее слова внезапно сделали все его попытки объяснить беспокойную и непрестанную сущность ночи такими бессмысленными, глупыми, жалкими, абсурдными. — Да, я хожу туда… иногда.

— И что за людей можно найти в этих местах? — с любопытством спросила она. — Я часто задаюсь вопросом, какие люди туда ходят?

Какие? Он смотрел на нее глупо, с отпавшей челюстью, невежливо пялился на нее, пытаясь что-то пробормотать, и не мог найти слова, чтобы ответить ей. Какие? Боже правый! Неужто есть слова, чтобы описать их? Какие слова могли бы когда-нибудь дать представление об этом огромном, кишащем человеческом рое, об его воздействии на человеческую душу в каждое мгновение из всех тех миллионов калейдоскопических ночных воспоминаний, что были у Юджина! Какие? Боже, Боже правый! Да всевозможные, собранные со всей земли, со всего мира, бессчетные, безымянные, роящиеся, и безграничное множество их! Какие? Бродячий компост из сотен народов и рас: евреи, ирландцы, итальянцы, негры, шведы, немцы, литовцы и поляки, русские, чехи и греки, сирийцы, турки и армяне, безымянная мешанина балканских племен, а также китайцы, японцы и щеголеватые маленькие филиппинцы — сотни языков, тысячи племен, бесчисленные колонии жизни, вливающиеся в город через узкие шлюзы с моря, все стекались на эту скалу жизни, чтобы присоединиться к бесчисленным пассажирам этого корабля из живого камня, все развивались и питались от колоссальной груди города — тысячи видов, одно вещество, сливались и воссоединялись там в сердце ночи, все двигались благодаря этой центральной, тайной, пробуждающей энергии, все вплетались, со всем их кишащим разнообразием, в огромную паутину Америки — со всем своим шумом, неприкрытой борьбой, слепыми и жестокими стремлениями, со всей своей злобой, невежеством и жестокостью, с ужасом, радостью и тайнами, и с бессмертной надеждой, и с вечной жизнью.

Какие люди?

Все, что он мог сделать, это ошалело посмотреть на нее, и снова бормотать по-дурацки, и заикаться, и наконец, выдать:

— Ну, там — там всякие люди, всевозможные, я думаю, — и отчаянно продолжил: — и потом… и потом еще есть причалы, и пирсы, и доки — и Бэттори, и Сити-Холл — и потом… и потом… — есть же мост! Мост действительно хорош.

— Мост? — подведенные карандашом брови снова изгибаются с удивлением, ледяным любопытством. — Какой мост?

Какой мост? Боже правый! Единственный мост, мост силы, жизни и радости, мост, который был размахом, криком, экстазом, который был воплощением самой Америки. Какой мост? Мост, чьи пролеты похожи на крылья, они воплощают в себе пространство, и радость, и восторг, и, как прекрасная музыка, навсегда примешались к его крови, и теперь всю его жизнь будут биться в его венах, в его пульсе как символ полета, и радости, и победы. Какой мост? Мост, на котором по ночам он ходил, и стоял, и смотрел тысячу раз, пока каждая нить его парящей паутины не отпечаталась узорчато в его памяти, и каждый камень двух потрясающих арок не занял место в его сердце, и каждая живая жила миллиона его телеграфных нервов не начала пульсировать в едином ритме с его собственным духом, с анатомией его души.

— Ну… Бруклинский мост, — пробормотал он. — Мост, он… очень хорош.

— Хорош? Но что вы имеете в виду?

Хорош… — этот заинтересованный ледяной вопрос снова пронзил его сознание, спутав мысли и лишив дара связной речи. Но в этот момент Джоэль, видя его мучительную неловкость, пришел к нему на помощь со своей невероятной, лучистой добротой, которая постоянно проявлялась в нем как доказательство его прекрасного характера.

— Гм. Да, — Юджин услышал, как Джоэль зашептал задумчиво и убежденно, — он так чертовски прав на этот счет, мам. Я ходил с ним пару раз — и мост вправду хорош!.. И в Ист-Сайде тоже есть своя красота, — прошептал он великодушно. — Я видел несколько таких красивых пейзажей: перекрестки, фасады магазинов, аллеи — какие там потрясающие цвета! Мне хотелось бы еще раз вернуться туда и нарисовать все это!

Миссис Пирс впервые разразилась смехом — громким, свободным и сердечным.

— Джоэль! — воскликнула она. — У тебя в голове рождаются самые безумные идеи, более сумасшедшие, чем у любого мальчика твоего возраста, которого я когда-либо знала! Если бы я не присматривала за тобой, я полагаю, ты бы рисовал исключительно какие-нибудь урны и пепельницы!.. Мой дорогой мальчик, — сказала она, смеясь, — уж лучше тебе придерживаться того, что ты рисуешь сейчас. Я не думаю, что у тебя большой опыт работы с жизнью простых людей. Если ты вправду хочешь на это посмотреть, я найду тебе много натуры прямо здесь, в Райнкилле или на ферме… Если хочешь посмотреть на жизнь простых людей, — здесь она остановилась и искренне расхохоталась, — поезжай завтра к бабушке и зарисуй выражения лиц ее девяти горничных, когда она скажет им, что решила остричь им волосы и сделать эту новую стрижку боб, потому что она так здорово гармонирует с новым декором дома. Ха-ха! Ха-ха-ха! — миссис Пирс откинула назад голову и снова засмеялась громким, свободным, искренним смехом над своим простым здоровым юмором; и Джоэль немедленно присоединился к ней с энтузиазмом, с лицом, сияющим от радости. — О, хотела бы я быть там, когда она поставит их в известность: вот тебе простая жизнь во всей красе! — сказала она.

— Просто невероятно! — прошептал Джоэль; его лицо все еще сияло ликующим весельем.

— Но нет же, — продолжила его мать более небрежно, весело и терпеливо, — сначала закончи то, что ты делаешь сейчас, закончи эти ширмы, которые ты пишешь для Мэдж Тельфайр, и вот тогда поговорим насчет жизни простых людей… Но я не думаю, что твой талант нужно развивать в этом направлении, — сказала она добродушно, но с иронической понимающей улыбкой. — Я ведь все-таки твоя мать и за все эти годы успела узнать кое-что о твоих способностях, и я не думаю, что их нужно развивать в этом направлении. Так что лучше придерживайся того, чем занимаешься сейчас. И если уж тебе так приспичит посмотреть на жизнь простых людей, просто дай мне сделать выбор… Ну, в общем, спокойной ночи, — тихо, ласково и добродушно сказала она Юджину, повернувшись к нему, прежде чем уйти наверх. — Джоэль так много рассказывал мне о ваших ночных привычках, что мне стало интересно встретиться с вами и узнать, чем же вы занимаетесь. Я рада, что тайна прояснилась… Очевидно, — сказала она с праздным холодным любопытством, — когда кто-то приезжает в одиночку и не знает никого в городе, что только ему ни приходится придумывать, чтобы найти себе хоть какое-то развлечение… Кстати, откуда вы родом? — спросила миссис Пирс.

— Я… ну… с Юга, — ответил он.

— О, — она посмотрела на него чуть дольше со своей холодной, неподвижной улыбкой. — Нуда, — сказала она. — Я вижу. Я так и подумала… Ну, дети, — сказала она, завершая разговор, — вы можете развлекаться, как хотите — выйти и заниматься какими угодно бесполезными делами, но не слишком близко к дому, — сказала она добродушно. — Твоя мать идет спать… Джоэль, — тихо сказала она, — ты, конечно, зайдешь ко мне, прежде чем ложиться.

— Да, мам, — прошептал он, восторженный, сияющий; его высокая, стройная фигура благоговейно наклонилась вперед, когда он смотрел на мать, его брови приподнялись с характерным выражением деликатного удивления, — ну разумеется!

— Очень хорошо, — продолжила она так же тихо. — Ну, а теперь спокойной ночи всем.

Повернувшись, миссис Пирс быстро пошла вверх по лестнице: высокая, великолепная, надменная фигура, изящно поддерживающая роскошные шуршащие юбки.

— А теперь, — прошептал Джоэль, когда его мать ушла, — я покажу тебе твою комнату, и как найти кухню, и отвечу тебе на все вопросы, а после этого, — прошептал он, смеясь и потирая лоб, — ты можешь делать что тебе будет угодно и не ложиться до тех пор, пока не захочешь, но лично я иду спать!

С этими словами он взял чемодан своего гостя и пошел вверх по лестнице. Молодой человек последовал за ним: ему выделили комнату на втором этаже, на той стороне дома, что смотрела на реку. Это была великолепная просторная комната с таким богатым, мягким ковром, что ноги утопали в его бархатном ворсе, и шаги делались совершенно бесшумными. Комнате были присущи те же качества, что и всему дому: величие и солидность, которые сделали бы честь настоящему замку, в сочетании с теплом, комфортом и простотой загородного дома. Джоэль нажал на выключатели, затопив большую комнату светом. Широкое белоснежное покрывало огромной кровати было распахнуто. Это была кровать, достойная короля, и достаточно просторная даже для великана ростом больше двух метров: она ждала, приготовив свои сладкие объятия, с молчаливым, но в некотором роде живым приглашением, красноречиво обещавшим великолепный приятный отдых.

Джоэль открыл дверь ванной — она представляла собой настоящее чудо, полное сверкающей плитки, сливочного оттенка фарфора, начищенного серебра и тяжелых, больше похожих на халаты, полотенец. Джоэль поднял темные шторы, отодвинул легкие занавески и открыл окно: аромат ночи медленно проник в помещение, раздувая прозрачные занавески дыханием прохлады, делая их похожими на облако паутины. И через открытое окно Юджин вновь увидел призрачное одиночество этого заколдованного пейзажа: огромное пространство бархатного газона, спящего в лунном свете, и дремлющий, призрачный в свете луны лес под ними и по бокам от них, а еще ниже, еще дальше танец подмигивающих гребней волн и вечную темную тайну прекрасной и бессмертной реки — пейзаж, который можно увидеть во снах, что всегда полны мыслями о доме.

Чувство счастья, которое переполнило юношу, было настолько большим, настолько замечательным и сильным, что он потерял дар речи. Казалось, что он всю жизнь мечтал в один прекрасный день найти такую жизнь, и теперь, когда он нашел ее, он понял, что все, о чем он мечтал, было не более чем бедной, неполноценной подделкой этой реальности. Все, о чем он грезил ребенком в его непрекращающихся видениях сияющего города, блистательных мужчин и женщин, удачливой, прекрасной, счастливой жизни, которую он хотел найти, было лишь темным, тусклым, жалким подобием лучистого чуда этой действительно существующей реальности.

Отнюдь не только богатство, роскошь и комфорт всего происходящего наполняли его сердце чувством радости и победы. Гораздо больше, чем все это, было ощущение, что эта жизнь, полная богатства, и роскоши, и комфорта, являлась по-настоящему красивой, правильной и хорошей. В тот момент она казалась Юджину идеалом жизни, который все люди на земле ищут, о котором все люди мечтают, к которому стремятся все живущие на земле; и прежде всего, эту жизнь делало, по мнению юноши, такой красивой и хорошей убеждение, которое наполняло все его существо некой своей нетленной праведностью. Такая жизнь казалась ему самой прекрасной и восхитительной жизнью на земле не только потому, что она обеспечивала возможности для комфорта и душевного обогащения нескольких избранных, а потому, что она были неким маяком, легендой в сердцах всех людей — символом того, как должен жить каждый человек на земле, обещанием, которое каждый человек на земле должен иметь.

В этом бессознательном всплеске юной радости, магии этого невероятного открытия он не мог оценить в полной мере странную и горькую иронию судьбы, не мог распутать тяжелую плотную паутину недоумения. Он не мог видеть, как мужчины трудились, рыли, слепли, горбатились, а их лица становились серыми глубоко в темных недрах земли, чтобы создать эту озаренную лунным светом красоту на холме; он не знал, как мужчины потели, как женщины надрывались, как юноши утрачивали свой огонь и старились, как умирали надежда, вера и даже любовь, как многие безымянные жизни прошли в труде и страдании и закончились ради того, чтобы хрупкие образы воплощенной ночи, бесценная концентрация самой редкой, избранной красоты, расцвели прекрасным цветком, которым стало залитое лунным светом имение на холме.

Джоэль провел гостя вниз, на кухню, прежде чем пожелать ему спокойной ночи. Они пересекли зал и прошли через большую столовую. Она тоже представляла собой благородную, сияющую белую комнату, огромную и просторную, будто замковая зала, но теплую, знакомую и по-домашнему уютную. Затем они прошли через коридор для прислуги, который соединял со столовой кухню и кладовую, и Юджин мгновенно очутился в другой части этого заколдованного мира — той части, где готовят и подают еду с невидимым изяществом, с магической незаметностью и быстротой — в общем, где трудятся слуги этого заколдованного дома.

Это была такая кухня, какой Юджин никогда не видел раньше, — такая кухня, которую он даже вообразить себе не мог. Просторная, сохраняемая в идеальном порядке и поразительной чистоте, она обладала красотой огромного механизма — механизма, поражающего сказочной силой, богатством и сложностью, — ив своем упорядоченном великолепии, своей полной готовности, она была четкой и блестяще точной, как геометрический рисунок. Даже плита — подавляющая своими размерами конструкция, которая вполне подошла бы для большого ресторана, — сверкала совершенной ухоженностью, будто двигатель гоночного автомобиля. Кроме того, там была и огромная электрическая печь, которая была отполирована до серебристого блеска; горшки и кастрюли висели сверкающими рядами, и в их огромном, но упорядоченном изобилии можно было найти что угодно, от огромного медного казана, такого большого, что в нем можно было целиком зажарить быка, до крохотных кастрюлечек и сковородочек, таких маленьких, что в них можно было разве что поджарить одно яйцо. И все это висело в строгом порядке, в постоянной готовности, зеркально блестящее, сверкающее, натертое и полированное: чистота хорошо надраенной меди, черный блеск чугуна и блики тяжелой стали…

Огромные шкафы были забиты не менее огромными стопками сияющего фарфора и прочей посуды, достаточными, чтобы удовлетворить потребности целой гостиницы. И длинный кухонный стол, и стулья, и вся деревянная мебель были белыми и сияющими, как стол хирурга: раковины и стоки были сделаны из сливочного цвета фарфора, чистой отдраенной меди, блестящей стали.

Было просто невозможно описать словами все щедрое разнообразие, упорядоченную сложность, блестящую чистоту этой огромной комнаты, но эффект, который она произвела на Юджина, был мгновенным и подавляющим. Это была одна из самых красивых, просторных, захватывающих и великолепно исправных комнат, которые он когда-либо видел: все в ней был разработано для удобства использования и приводилось в мгновенную готовность; не было ни одной вещи в комнате, которая не была бы необходимой, а общая атмосфера в ней привносила ощущение власти, пространства, комфорта, правильности и обильной радости.

Полки кладовой были забиты до потолка постоянно прибывающими сокровищами, плодами щедрого продовольственного снабжения — поразительным разнообразием и обилием вкусных продуктов, достаточным, чтобы снабдить продуктовый магазин или арктическую экспедицию. Юджин никогда не видел и даже вообразить не мог, что он увидит подобное просто в загородном доме.

Все было там: от знакомых продуктов, необходимых каждому повару, до самых редких и вкусных лакомств, которые породили климат и рынки всей земли. Была еда в простых банках, еда в жестяных банках, еда в чашках и еда в бутылках. Были — в дополнение к таким основным продуктам консервного искусства, как кукуруза, помидоры, фасоль и горох, груши, сливы и персики, — такие более редкие консервы, как сельди, сардины, оливки, соленые огурцы, горчица, приправы, анчоусы. Были коробки замороженных фруктов из Калифорнии и маленькие плетеные банки с острым пряным корнем имбиря из Китая; были дорогие желе: зеленые, как изумруды, красные, как рубины, гладкие, как взбитые сливки; были прекрасные масла и уксусы в бутылках, и банки всевозможных острых приправ, и коробки специй. Было все, что только можно было себе вообразить, и везде бросалась в глаза та же вылизанная, сверкающая чистота, которой отличалась кухня, но здесь, кроме того, был особый острый, запоминающийся, пряный запах, который всегда есть в воздухе богатых кладовых — навязчивая и ностальгическая смесь вкусных ароматов, точный состав которой невозможно определить, но, как правило, в нее входят запахи корицы, перца, сыра, копченой ветчины и гвоздики.

Когда они вошли в кухню, то нашли там Розалинду: она стояла возле длинного белого стола, потягивая из стакана молоко. Джоэль, в своей быстрой и вежливой манере, с которой он обычно давал инструкции, — одновременно нетерпеливо, деликатно и решительно, начал показывать гостю все вокруг.

— Ну, смотри, — прошептал он мягко, медленно и в то же время решительно, открывая тяжелую сияющую дверь холодильника, — Вот холодильник: если найдешь что-нибудь себе по вкусу, просто угощайся, не стесняйся.

Еда! Еда, в самом деле! Огромный холодильник был переполнен таким разнообразием вкусных продуктов, какого он не видел за многие годы: Юджин просто разок посмотрел на все это, и его рот уже наполнился слюной. Юноша испытал муки голода столь страшные и ненасытные, что они показались ему еще более болезненными, чем муки самой сильной нужды. Юджин так разрывался от желания и жадной ненасытности, глядя на сумасшедшее изобилие этого праздника живота, что его воля была почти парализована. Его глаза заблестели, а рот наполнился слюной при виде благородного жаркого из говядины, такого хрустящего, с трескающейся корочкой, холодного, коричневого, невероятно сочного; потом его внимание было отвлечено пухлой печеной курицей, чья коричневая хрустящая нежность, казалось, сама так и просилась, чтобы в нее кто-нибудь сладко и дико впился зубами. Затем острый захватывающий аромат защекотал его ноздри: это были розовые кусочки копченой австрийской ветчины…

«Так что же выбрать? Мясистую поджаристую говядину, или сочную грудку белой нежной курочки, или же дымную остроту полузабытого ностальгического вкуса австрийской ветчины? Или же вон то благородное блюдо из зеленых бобов, теперь уже столь прекрасно застывших в слое топленого сливочного масла; или то блюдо из нежных тушеных молодых огурчиков; или те ломтики помидоров, красные, мясистые, зрелые и тяжелые, как отбивная; тарелку холодной спаржи или, скажем, блюдо из кукурузы? Или, например, одну из уже слегка забродивших, ароматных, ребристых дынь-канталуп, сильно охлажденных, во всей красе их розовой мякоти, вкуса и зрелости; или круглый толстый ломоть из самого сердца огромного, красного, спелого арбуза; или чашку алой малины, самой сочной и богатой сахаром, а к ней бутылку густых жирных сливок, которые заполнили целое отделение этой сокровищницы чревоугодия, или…

Что нам нужно будет сделать сейчас? Что это может быть? Перекусить! Перекусить! Прежде чем сегодня вечером мы обследуем луга, залитые лунным светом, и впитаем в наши сердца магию лунного света и видения нашей молодости — что нам нужно сделать, прежде чем мы отправимся бродить по лугам, залитым лунным светом? О, нам нужно перекусить, перекусить — ха! ха! Это не должно быть плотнее, чем просто перекусить, потому что — ха! ха! Вы же понимаете, что мы не голодны, и это не очень хорошо — слишком наедаться перед сном — так что мы просто исследуем холодильник, как мы это частенько делаем по ночам в Америке — а мы ведь люди луны, мальчики — и все, что мы сделаем, уверяю вас, это будет что-то простое, и быстрое, и готовое, что-то мгновенное и удачное, и в то же время довольно тонкое и изящное — просто перекусить!

Я думаю… Ну, посмотрим… Гм, прямо сейчас! Ну, может быть, сейчас стоит съесть кусок-другой этой розовой австрийской ветчины, которая пахнет так сладко и остро и выглядит так красиво и так деликатно, переложенная хрустящими гирляндами веточек петрушки! И да, возможно, я также съем кусок этого ростбифа, и еще — гм, ну… Да, я думаю, я и вправду это сделаю, доберусь-ка я вон до того кусочка красного мяса с кровью, вон там в центре — ах-х! — вот и он! — да, вот это вещь, очень хорошо, спасибо… с хрустящей коричневой корочкой только по краям, только чтобы умаслить губы и облегчить прохождение мяса в желудок; и с капелькой этого холодного, коричневого и — ах! — очень… острого соуса — и, да, сэр! Я думаю, я поем… мне тут пришло в голову… да-да, ломтик этого пухлого сочного цыпленка, немного белого мяса, спасибо, грудку — ах, вот оно! Как сладко сдается благородная птица быстрому и острому усилию ножа, а еще, пожалуй, исключительно для здорового баланса в рационе ложку этих бобов, веселых, как апрель, мягких и сладких, как сливочное масло; дольку-другую помидорок, и еще на вилку наколю вот эти тонко нарезанные огурцы… Ах! что за тонкий и приятный вкус у этих солений… что за чародей придумал их… и немного кукурузы, пожалуй, и вот эту бутылку молока, фунт масла и вон тот хрустящий хлеб… И даже эта залитая лунным светом глушь теперь покажется раем — стоит только перекусить… перекусить… перекусить…»

Из этой сладострастной гипнотической задумчивости Юджина вырвал звук теплого сладкого смеха Розалинды, ее нежное, ласковое прикосновение к его руке, а Джоэль в это время беззвучно открывал в ужасе рот, и его ликующая улыбка восторженно светилась, и этой тонкой мягкой улыбкой освещалось все его лицо. Джоэль зашептал своим обычным радостно-удивленным тоном:

— Просто невероятно! — говорил он своей сестре. — Я никогда не видел такого выражения ни на одном человеческом лице во всей своей жизни! Оно просто дьявольское! Когда он видит пищу, он выглядит так, как будто собирается изнасиловать женщину!

— Это правда, дорогой? — спросила девушка тепло и сладко, оставаясь терпеливой к чужому остроумию. — Я так рада, что кто-то еще любит вкусно поесть. Я вот тоже люблю, — сказала она тепло и ясно. — Когда я выйду замуж и начну рожать детей, буду есть, и есть, и есть в свое удовольствие — столько, сколько хочу, всю ту еду, которую я когда-либо хотела, и буду есть, пока не наемся… Это так замечательно, найти кого-то, кто любит вкусную еду! Вы представить себе не можете, как трудно жить с братом-вегетарианцем… Который говорит мне, что я становлюсь отвратительно толстой… и что так ужасно есть мертвых животных… Все равно как если бы я ела трупы… Ну скажите же, что Джоэль был бы еще более замечательным, если бы он ел жареную говядину, — добавила она с теплым и мягким юмором, обвивая рукой талию брата, — он выглядит таким худым и заморенным голодом, бедняжка, — похож на религиозного аскета… Правда?.. Но с другой стороны, если он сейчас такой прекрасный, просто святой… правда? Если бы он ко всему прочему еще и любил еду, он был бы слишком совершенен!

— Нет, сэр, — прошептал Джоэль, качая головой и смеясь с обычным его мальчишеским, наивным, неуклюжим, но таким прекрасным и славным добродушием, — не впутывайте меня в это!.. Остальные могут сколько угодно есть трупы животных, как вы это любите, но вы никогда не увидите меня делающим это!.. Я лучше буду продолжать есть шпинат, — почти прошептал он. — Думаю, он достаточно полезен для меня.

— Знаю, милый, — сказала она с нежной и терпеливой иронией. — Это все Бернард Шоу: если бы он сказал, что сено в тюках самая полезная еда для тебя, ты бы поверил ему, не так ли?

Он рассмеялся беззвучным смехом, полным энтузиазма и прекрасной щедрости: изможденное голодом лицо озарилось радостным, почти дьявольски ярким сиянием его замечательной, бескорыстно доброй природы.

Затем, быстро вернувшись к своей обычной, более твердой манере, решительной и эмоциональной, той прямой и искренней краткости, с которой он шепотом давал свои инструкции, он резко сказал:

— И вот что, послушай, Джин… когда все доешь, погаси свет: выключатель по правую руку у двери, если стоять лицом к выходу… И можешь не спать сколько тебе нравится, иди куда хочешь, делай как тебе будет угодно — ты никого не побеспокоишь, — тихо сказал он, — и кстати, хороший маршрут для прогулки, — продолжил он резко после паузы, — если пойдешь по дороге — туда, куда вы ходили сегодня с Рози… Только следует пройти…

— Мимо коров, дорогой, — сказала Розалинда мягко. — Мимо всех тех прекрасных коров, и амбаров, и луга в лунном свете.