Река Гудзон несет свою воду в гавань. А гавань потом несет свою воду в открытое море. Реки, они такие: текут вечно.
Река Гудзон медленно пьет воду из материковых мелких рек; она как огромный чан с густым пурпурным вином. Река Гудзон как глубокий багрянец вечерней зари; как вспышки цвета на склонах гор Палисейд, эхо эльфов, как работы старых голландских мастеров и как Хеллоуин. Она как Призрачный Всадник, костер из разбросанных сучьев, безумные ветры, созревший сидр и огромные костры фермеров зимой.
Река Гудзон, как старый добрый октябрь; как краснокожие индейцы в их старых типи; как длинные трубки, набитые старым табаком; как прохладные глубины и богатства; как мерцание жидкой зелени в летние дни.
Река Гудзон впитывает в себя гром скоростных поездов и разбрасывает горсти потерянного эха в горах. Она как «ау» заблудившихся в горах людей; как деревенский мальчишка, который приезжает в город, и душа его полна восторгом и радостью. Она как запах зеленого плюша и белоснежного белья в пульмановских вагонах; как ребенок на верхней полке купе и красивая женщина на нижней, которая медленно ворочается, двигая красивыми бедрами по накрахмаленной простыне; она — волшебная река. Она как переезд в большой город, чтобы заработать деньги, чтобы найти славу, известность и любовь, и жизнь более удачливую и счастливую, чем раньше. Она как потомки голландских поселенцев в Нью-Йорке и начало осени; она как богатые люди, и прибрежные жители, и Вандербильты, и Асторы, и Рузвельты: она как Роберт У. Чамберс и светские персоны; она как младшее поколение, и Хилари, и Моника, и Гарт; она как сказка от начала до конца.
Очаровательная Моника Делавер — красивая, но испорченная дочь одного из самых богатых людей в мире — случайно встречает на вечеринке, что устроил ее отец в своем имении в Монт-Киско в честь ее грядущего вступления в брак с молодым архитектором Хилари Чедестером, друга жениха по имени Гарт Монтгомери, молодого художника, который только что вернулся после года обучения за границей. Девушка очарована, хотя одновременно и несколько напугана его темным страстным лицом, тонкими запястьями с длинными чуткими пальцами художника и чем-то загадочным и насмешливым в его глазах. В момент безумной неосторожности, подстрекаемая уколами ревности (поскольку девушка считает, что Хилари оказывает чрезмерное внимание своей бывшей возлюбленной, некой Рите Девентри), она принимает предложение от Гарта поучаствовать в сумасшедшей ночной поездке на его скоростном автомобиле в его охотничий домик в горах и вернуться до рассвета. Однако, приехав в домик, Гарт хладнокровно объявляет, что в его машине закончился бензин и что он должен пойти за помощью в ближайший город. Теперь, впервые обеспокоенная и думающая о возможном скандале, к которому может привести ее безрассудный поступок, она входит в домик. И вот история продолжается:
…Красные губы Моники изогнулись в улыбке, полной насмешки и обличения. Она скорчила гримаску.
— Вряд ли это то место, которое я бы добровольно выбрала, чтобы провести вечер, дорогой мой, — сказала она. — Но, может быть, это такой последний писк моды в Париже — привозить дам в безлюдные места и потом информировать их, что мы не можем отсюда уехать. C'est comme ça à Paris, hein?[1]
Да, все это похоже на реку Гудзон.
И кроме того и прежде всего, река Гудзон как свет — более чем на все остальное, она похожа на свет: ее прозрачность, цвет, текстура напоминают о волшебном свете, в котором Юджин видел большой город, будучи ребенком; и этот свет делал реку Гудзон просто чудесной.
Свет был золотой, глубокий, полный всеми богатыми золотыми оттенками урожая; свет был золотой, как тело женщин, щедрый, как их конечности; истинный, бездонный, нежный, как их славные глаза; хитросплетенный и невыносимый, как их волосы, невыразимый и сочащийся желанием, как их душистые тела, полные пряностей, их тяжелые, как дыни, груди. Свет был золотой, как утренняя заря, которая светит в комнату через старое античное стекло темно-коричневого цвета. Свет был коричневый, роскошного темно-коричневого оттенка с богатыми золотыми искрами; свет был богатый, коричневый с золотом, как знойный и ликующий аромат молотого кофе. Свет был щедро коричневый, как цвет старых каменных домов на улицах города поутру, коричневый, как манящие ароматы завтрака, которые исходят с нижних этажей в особняках из бурого песчаника, где живут богатые люди. Свет был синий, насыщенный синий, как утро под скалами-фасадами зданий; свет был холодный синий, затуманенный нежной утренней дымкой; свет был синий, текучий синий, как чистые прохладные воды в гавани, ярко окаймленный танцующим утренним золотом, свежий, наполовину гнилой от затхлой речной вони; синий, как сине-черное утреннее ущелье, каньон города; сине-черный, как прохладная утренняя тень, как паром, набитый тысячами маленьких белых глядящих в одну сторону лиц, который двигается прямо к ржавым ветхим сходням.
Свет был янтарно-коричневый в огромных темных комнатах, закрытых ставнями от молодого солнца, где на огромных ореховых кроватях великолепные женщины чувственно и тепло ворочались, устраивая поудобнее свои щедрые, пухлые конечности. Свет был коричнево-золотой, как молотый кофе, как интерьеры домов из ореховой древесины, где жили потомки преуспевших торговцев колониальным товаром; коричнево-золотой, как цвет старых кирпичных зданий, набитых деньгами и сделками; коричнево-золотой, как утро в больших сверкающих барах: темное красное дерево стойки, свежие мокрые пивные краны, запахи лимонной цедры и ангостуры[2]. А вечером свет был полностью золотым в театрах, сиял яркой золотой теплотой и осязаемостью на полных золотистых телах женщин, на плотном красном плюше; и эти богатые, выцветшие, слегка черствые запахи, и золоченые букеты, и амуры, и рога изобилия, и плоть: мощный, тихий, золотой запах всех людей… А в больших ресторанах свет был еще более яркий, более золотой, полный и круглый, как колонны из оникса, как гладкий теплый мрамор, как старое вино в древних темных округлых инкрустированных бутылках, и огромные фигуры обнаженных светловолосых женщин на розово-дымчатых потолках. А потом свет был полный и богатый, золотисто-коричневый, как большие поля осенью; это был полный, текучий золотой свет цвета скошенных полей, бронзово-красных, испещренных толстыми ржавыми золотыми снопами кукурузы, с добавлением огромных красных амбаров и мягкого винного аромата яблок… Да, все это были цвета и оттенки света, определявшие его видение города и реки, когда он был ребенком.
Гордый, жестокий, постоянно меняющийся, эфемерный город, в который мы приехали когда-то, когда наши сердца жили высокими помыслами, наша кровь была страстной и горячей, наш мозг был полон огня: бесконечный меняющийся город, похожий на ртуть, странная цитадель миллионов образов времени… О! Бесконечная река и вечные скалы, населенные разными формами жизни, которые приходят, проходят, меняются невыносимо перед нами… Сюда мы приехали, как каждый молодой человек приезжает, с таким колоссальным безумием и с такой безумной надеждой — на что?
Съесть тебя, ветвь, и корень, и дерево; пожрать тебя, золотой плод силы, и любви, и счастья; потреблять тебя, твои источники, и реки, и вершины, и хребты, до самых твоих железных корней; похоронить в нашей плоти навсегда огромное существо твоих истоптанных миллиардами ног тротуаров, невыносимую паутину и память о миллионах темных видений времени.
И что осталось теперь от всего нашего безумия, голода и желания? Что же ты дал, невероятный мираж всех наших миллионов сверкающих надежд, тем, кто хотел обладать тобой полностью вплоть до твоей конечной сути, твоих окончательных источников, от которых ты черпаешь силу, страсть и невинность юности?
Что мы взяли от твоей разнообразной и призрачной формы времени? Что мы запомнили из твоих миллионов образов, миллиардов переплетений случаев и чисел, бессмысленной ярости твоих незапамятных дней, жестокого изумления тысяч твоих улиц и тротуаров? Что мы видели и что могли считать своим навсегда?
Гигантский город, мы ничего не взяли — ни горсти твоей попранной пыли, мы не оставили никаких изображений на твоей железной груди, не оставили даже отпечатка каблука на каменном сердце твоих тротуаров. Владение всеми вещами, даже воздухом, которым мы дышали, было недоступно нам, и река жизни и времени всегда текла вне досягаемости наших рук, и мы не получили ничего для утоления нашего голода и желания, кроме каких-то гордых и дрожащих моментов, одного за другим. Сквозь затоптанные и забытые слова, ржавчину и пыльные погребения вчерашнего дня мы рождались снова в тысячах жизней и смертей и остались навсегда лишь веществом нашей ущербной плоти, случайными призраками памяти, со всем ее грузом различных больших и маленьких вещей, которые проходили и исчезали мгновенно, но никогда не могли быть забыты; и тех непрошеных и загадочных клочьев и дымов памяти, которые наполняют разум всеми гордыми темными образами любви и смерти.
Дрожание листа на ветке в конце октября, звук шуршащих бумаг, которые ветер разносит на улице, облако, прилетающее и улетающее, и бросающее свою тень в свете апреля. И забытый смех потерянных людей на темных улицах, лицо, которое проехало мимо в другом поезде, и дом, в котором наша хозяйка жила девочкой, бьющиеся языки пламени в холодном углу трущобы, и вздувшаяся шнуром вена на руке старика; пушистое зеленое дерево, рассвет на городской улице в мае месяце; и голос, который резко кричал и молчал ночью, и песня, которую женщина пела, и слово, которое она говорила в сумерках, прежде чем уйти, — память о разрушенной стене, древний пустой облик наполовину разрушенного дома, в котором жила любовь; отметина от кулака молодого человека на ветхой штукатурке, потерянная реликвия, краткая и временная, во всем вечном разнообразии твоей жизни, как безумие, боль и страдания в сердце, что вызвало его, — вот все, что мы взяли у тебя, город с железной грудью. Эти вещи наши, и навеки нами утрачены: вещи теряются, и ломаются на ветру, и, как призраки, уходят, и, как вечная река, текут мимо нас в темноте к морю.
Река — это волна движущейся воды: по ночам она заливает карманы земли. По ночам она пьет странное время, темное время. Ночью река пьет гордые мощные приливы странного темного времени. Ночью река истощает приливы, гордые мощные приливы темных вод времени, которые, с чавканьем и ритмичным движением зубов, с прерывающимся неохотным дыханием, заливает через край поцелуями карманы земли. Осемененные морскими коньками с темными гривами, они приходят.
Они приходят! Корабли зовут! Копыта ночи, кони моря, приходят, укрытые гривами тьмы. И вечно течет река. Глубокая, как приливы времени и памяти, глубокая, как приливы и отливы сна, течет река.
И еще там есть корабли! Разве мы не слышали корабли? (Разве мы не слышали огромные корабли, идущие вниз по реке? Разве мы не слышали огромные корабли, уплывающие в море?)
И звучат большие свистки. Разве мы не слышали свистки, которые звучат там? Разве мы не слышали свистки, которые звучат на реке? (Вспышки ярких судов на воде. Цокот легких копыт на земле.)
И еще там есть время. (Разве мы не слышали странное время, темное время, странное трагическое время? Разве мы не слышали темное время, странное время, темный, движущийся прилив времени, которое течет вниз по реке?)
И по ночам, там в темноте, в спящем молчании земли, разве мы не слышали реку, богатую бессмертную реку, полную собственного странного темного времени?
Полная пульса времени, она течет там, полная пульса всех людей, живущих, спящих, умирающих, проснувшихся; и она будет течь там, полная миллиардов темных и тайных моментов нашей жизни. Она течет там, со всеми надеждами, безумием и страстью нашей молодости; она течет там, и днем и ночью, выпивая соки земли с неутоляемой жадностью, размывая своими приливами землю так же, как размывают ее приливы часы и минуты нашей жизни. Река течет мимо бортов кораблей, пенится вокруг гор мусора на старых причалах, скользит, как время и молчание, мимо подавляющей скалы города, опоясывает каменный островок жизни своими движущимися водами — густыми от отходов земли, темными от наших пятен, тяжелыми от наших отбросов, богатыми, величественными, красивыми и бесконечными, как сама жизнь, как все живое. Она течет мимо нас, мимо нас, мимо нас… к морю!