Он никогда не встречал никого из родственников Джоэля Пирса, но однажды около семи вечера, когда он только что вернулся к себе в комнату из университета, Джоэль позвонил ему, и, сказав, что его отец сейчас в городе, спросил Юджина, не хочет ли он пообедать и сходить в театр вместе с ними. Он обнаружил, что Джоэль и его отец уже ждали его в холле отеля. Мистер Пирс был человек лет пятидесяти, удобно одетый для жаркой погоды в легкий черный костюм, приятно старомодный, просторный, вызывавший ассоциации с какой-то величественностью, достоинством, а также со старшим, более спокойным поколением, любящим изысканные развлечения. Он был совершенно глух — настолько глух, что ему приходилось использовать небольшой слуховой аппарат в виде наушника, — но его речь и манеры, как и его одежда, были легкими, дружелюбными и в то же время говорящими о выдающемся авторитете и значимости.

Он привел обоих юношей на обед в «Лафайет» и заказал щедрую трапезу с легкой уверенностью «человека мира», который дает всем вокруг радостное чувство безопасности и благополучия. Для Юджина это был незабываемый опыт.

Прекрасный ресторан — пожалуй, лучший из всех, какие Юджин видел в своей жизни, — французские официанты, вкусная еда, красивые женщины, хорошо одетые, процветающие, стильные мужчины и приятное усталое томление увядающего дня, волнение и предчувствие грядущей ночи коснулись его с чувством радости и неуловимого ожидания. Он чувствовал себя так, как никогда не чувствовал раньше: это странное, соблазнительное обещание, которое город раздает жителям к вечеру, в конце дня, полного кошмарной летней жары, и которое так странно смешивает в себе печаль и восторг, одиночество и обещание дикой радости.

И вдруг все кошмары, жара и одиночество этого дня были забыты. Он забыл слепой ужас человеческого роя, проталкивающегося через лабиринты яростных улиц. Он забыл ощущения утопающего в потоках влажной плоти, среди бледных, взмокших, страдающих лиц, которые появлялись из ниоткуда, из изнуряющей жары, и снова погружались в плывущие в жарком мареве пространства роящихся улиц, в которых жизни людей казались даже более бессчетными, чем песчинки на пляже у моря, и более слепыми, потерявшимися и ужасно одинокими, чем жизнь безглазых ползучих созданий, что вечно слепо бороздят мутный ил на огромном дне морском.

Старый добрый алый свет вечерней зари снова наполнил его сердце дикими пророчествами, огромной и тайной радостью, и широкий шаг наступающей ночи снова оживил, во всей их магии, детские мечты Юджина о зачарованном городе, живущих в нем великих мужчинах и восхитительных женщинах, о городе непрестанной радости, энергии, торжества и успеха и об удачливой, прекрасной, счастливой жизни, которую там можно обрести.

Пока мистер Пирс сидел, преисполненный спокойной вежливой властности, и изучал меню сквозь линзы пенсне (а когда он его не использовал, то оно модно и небрежно болталось на черном шелковом шнуре), слегка улыбаясь и хмурясь одновременно, Юджин наслаждался исходящей от него неописуемой аурой богатства, процветания и легкости. Ему казалось, что сейчас можно заполучить все что угодно, стоит только попросить; и учтивое обслуживание официанта, зависшего над мистером Пирсом с занесенным карандашом и выражением наипреданнейшего уважения на лице, и роскошь белоснежных скатертей и салфеток, тяжелого серебра, толстых ковров, и прекрасные женщины с респектабельными мужчинами, — добавляли остроты этому ощущению богатства и счастья.

Мистер Пирс продолжал изучать меню с добродушной серьезностью, время от времени расспрашивая сына с грубой, но добродушной насмешкой:

— Джоэль, — спрашивал он, — что ты хочешь? У тебя есть хоть какие-то собственные предпочтения или все придется решать мне?

— Черт возьми! — ответил Джоэль мягко и нетерпеливо. — Меня не волнует, что ты закажешь, па! Что угодно! Ты же знаешь, мне в любом случае все равно. Я съем нее, что ты закажешь. Только, — добавил он, смеясь, — я бы предпочел что-нибудь, где нет мяса. Мне бы больше понравилось, если бы ты заказал овощи.

Мистер Пирс сбил пенсне с носа и, обращаясь к Юджину с приятной, доверительной улыбкой, сказал:

— Что случилось с мальчиком, который проявляет так мало интереса к еде? Можете ли вы как-то это объяснить? Это поражает меня, это просто удивительно, — продолжал он хриплым, выразительным голосом, — видеть здорового молодого человека, который не проявляет ровным счетом никакого интереса к тому, что попадает к нему в желудок. Действительно, Джоэль, — продолжал он, обращаясь к своему сыну с некой насмешливой, но добродушной иронией, — я бы намного меньше за тебя переживал, если бы тебе немного больше нравилась пища. Это действительно трагично видеть, как мальчик в таком нежном возрасте сознательно лишает себя одного из самых больших удовольствий в жизни. Вы так не считаете? — спросил он, снова обращаясь к Юджину. — Или вы, как и мой сын, тоже обратились в вегетарианство?

— Черт возьми, нет! — тут же заверил Джоэль, смеясь своим приглушенным, энергичным, невероятно приятным смехом. — Он согласен с каждым словом, которое ты сейчас говоришь, па. Он любит хорошую еду даже больше, чем ты сам!

— Тогда я рад это слышать! — отвечал мистер Пирс одобрительно. — Я уж было начал опасаться, что наше молодое поколение вообще ни к черту не годится. Но если эти симптомы лишь единичны, — он на мгновение комично нахмурился, глядя на сына, — возможно, все не так плохо, как я думал!

— Думаю, ты и папа шикарно поладите, — пообещал Джоэль Юджину. — Он любит поесть. ион замечательный повар! Ты просто обязан как-нибудь приехать в Райнкилл, чтобы папа приготовил для тебя какое-нибудь из его блюд!

Заказ блюд проходил в той же приятной манере. Мистер Пирс заказывал очень щедро: маленькие моллюски с нежной розовой плотью, холодные, острые, восхитительные в своих совершенных ракушках, густой гороховый суп с плавающими в нем небольшими кубиками гренок; молодой цыпленок, пухлый и нежный, приготовленный на гриле, такой сочный, что казалось, он начинает таять мгновенно в тот момент, когда его кладут в рот; спаржа и картофель и несколько видов хрустящего салата, красиво смешанных в стиле, как это называют гурманы, «утомление» в большой салатнице; кофе со льдом и десерт из зрелого камамбера и соленых крекеров. Мистер Пирс и Юджин ели с явным удовольствием, за обе щеки, но Джоэль, несмотря на все их протесты и шутливые насмешки отца, которые он принимал смеясь, с очаровательным добродушием (оно вообще было одной из лучших черт его характера), придерживался своей растительной диеты с мягким упорством, которое было всегда характерно для него.

Позже, закончив ужин, они на такси отправились в центр города, в одно из летних музыкальных шоу рядом с Бродвеем, где давали премьеру английского ревю. Звездой спектакля была комическая актриса Беатрис Лилли. Юджин никогда не слышал о ней раньше, но было видно по модной и «блестящей» публике и по тому, каким образом Джоэль и другие люди приветствовали каждое ее слово и жест, что актриса была «последним писком моды», одной из тех счастливиц, у которых в дополнение к естественному таланту есть какие-то особые качества, за короткое время делающие их любимицами, объектами культа для модников.

Ревю было само по себе умным и забавным, но, кроме того, было отмечено печатью особой «стильности», «модности» и претензией на интеллектуальность, которая все больше и больше начинала отличать как театральные постановки, так и реакцию на них аудитории. Таким образом, в последующие годы, когда уже были почти полностью забыты сцены ревю и его песни и шутки, можно было до сих пор помнить ту блестящую картину жизни, которую показывало представление. При этом образ этой жизни скорее подразумевался, а не впрямую показывался. Ревю было одним из тех видов искусства, которые люди начинают «носить», как они «носят» модный наряд, или книгу, или пьесу: люди ходили на ревю больше потому, что это было «комильфо», это было то, о чем все говорили, а не потому, что они имели искреннее желание туда пойти; больше потому, что им сказали, что это «забавно», чем от сколь-нибудь глубокого убеждения, что они вправду найдут это забавным.

Таким образом, не только в шутках, песнях и сценах, но даже в смехе и аплодисментах, с которыми модная публика встречала остромодное шоу, было нечто напряженное и металлическое — новое неприятное веселье, которое входило в человеческую жизнь, источники которого, казалось, не в теплом юморе, берущем истоки от человеческой земли и крови, но в чем-то стерильном, кислом и едком. В этом неловком и, по сути, неживом веселье было очевидное желание ранить, насмехаться и вредить. И это желание шло скорее из страха, необходимости отвлечь внимание от своей собственной наготы и уязвимости нападением на какую-то другую цель, чем от какой-либо реальной жестокости или презрительной смелости души.

Этот страх и неуверенность были очевидны даже в модном и искушенном зрителе, пришедшем в театр, чтобы увидеть это модное и «интеллектуальное» ревю.

В перерыве между действиями публика устремилась вверх по проходам и вышла в фойе, и, куда ни посмотришь, кругом были очевидны враждебность, страх и неуверенность людей. По большей части аудитория была очень модно одетой: мужчины во фраках, женщины в дорогих вечерних платьях, которые обнажали их длинные белые руки, совершенство бархатных декольте и длинных спин. Было трудно найти более уверенных, богатых, процветающих людей, но, несмотря на эту атмосферу полной вселенской уверенности, их несчастье и страх были до боли очевидны.

Их тела, казалось, источают и наполняют воздух лихорадочным электрическим напряжением, тысячи их голосов, сплетенных в единый шум, становились почти истерически высокими; как тут вдруг не вспомнить тихий журчащий гул голосов в театре двадцать лет тому назад, похожий на некое гламурное заклинание очарования и счастья, характерный даже для выступления на один вечер какой-нибудь путешествующей труппы в маленьком городке. И вспомнив это, вы сразу остро чувствовали, что что-то старое и приятное ушло из жизни и что-то диссонирующее, болезненное, нездоровое изменило ритм жизни человека, распространило некую ядовитую инфекцию во все жизненные соки.

И было видно, вернее, сильно чувствовалось во всех этих модных и светских мужчинах большого города что-то измученное, тщедушное, бесплодное, ужасно усталое, как будто их жизненная энергия была истощена каким-то неестественным способом, как будто они были опустошены, иссякли, лишены сил и могли теперь продолжать жить только благодаря механическому движению, сухой электрической энергии, которая подгоняла их в темпе бешеной жизни города и которая не отпускала их, пока не сожгла до состояния сухой и пустой серой оболочки.

На контрасте с ними еще более удивительна была яркая красота женщин. Различия, которые отличали женщин от мужчин, были во всем: в цветах, в бархатистой текстуре кожи, в сверкающих глазах, алых губках, сладострастных соблазнительных телах, общем здоровом и светящемся виде и гибкости фигуры… И настолько они были велики, что напоминали о кое-каких видах насекомых, чьи самки чудесно и смертельно превосходят по силе и красоте своих серых унылых самцов и в конечном итоге просто пожирают их. И все же даже в лицах и фигурах этих милых женщин было также очевидно нечто нездоровое и увечное, нечто тяжелое, тупое и металлическое: можно было заметить, что общий тон всех этих перемешанных между собой голосов был скорее женский, а не мужской и что женские голоса были еще более напористыми, высокомерными и непреклонными в своей обнаженной пронзительности, чем голоса мужчин.

На самом деле, даже когда Юджин и Джоэль стояли в одном углу вестибюля, исследуя ключевые пульсации этой блестящей мизансцены, где-то рядом послышался голос женщины, полный высокомерной, догматической уверенности, которая, как бы ни был мягок этот голос, мгновенно отрицала отказ и не оставляла места для разногласий:

— О, да! Я думаю, что она очень милая, и очень умная, и очень, очень забавная. Танцы отвратительны, и они просто не знают, как нормально обучить хор. Что касается песен, я думаю, песенка о шляпах королевы Марии была ужасно смешной; остальные так себе, ничего. Конечно, декорации просто гнуснейшие… Ну а чего же вы хотели? Этот человек, который поет песню вместе с ней, довольно хорош, а другой, ужасный маленький кокни, это просто мерзость! Где они вообще берут этих людей, так или иначе?.. Нет! Нет! — резко и высокомерно заявила здесь девушка, когда один из мужчин попробовал было вставить мягким, тихим, извиняющимся голосом какую-то свою ремарку. — Я не согласна с вами! Я абсолютно не согласна с вами: вы абсолютно неправы! Сцена с воспитательницей явно лучшая во всем шоу! А вот сцена в ресторане очень скучная, и очень дешевая, и кошмарно, кошмарно вульгарная! И это очень глупо с вашей стороны не видеть таких простых вещей!

С истинно женской скромностью вывалив на спутников эти толерантные и щедрые наблюдения, леди повернулась, увидела Джоэля и мгновенно обратилась к нему, говоря с ним тем же самым наглым и уверенным тоном, который она использовала раньше, и выпаливая слова сквозь зубы, почти совсем, казалось, не двигая губами, когда она говорила.

— Джоэль! — воскликнула она. — Что, черт возьми, ты здесь делаешь?.. Я думала, ты проводишь время в Райнкилле или в Мэне?.. А где твоя мать? Она тоже приехала?.. Нет? — Плохо, плохо! — резко сказала девушка. — Я так хочу увидеть ее… Да, я буду в Ньюпорте через уик-энд после этого… Да, да, — продолжила она жестким металлическим голосом. — …С Алисой Мортимер… Не знаешь, она поедет? О, хорошо; значит, я увижу ее! Боже мой, нет!.. Конечно, мы здесь не останемся… Мы просто приехали, чтобы увидеть шоу… Нет, нет… Я живу в Сэндс-Пойнт, Джерри — в Саутгемптоне… О, мой бог, нет! Все лето в этой чертовой дыре! Ты сошел с ума! Да, как поживаете? — отрывисто и жестко сказала она, бросая холодный взгляд и коротко кивнув в сторону Юджина, когда Джоэль прошептал его имя, и мгновенно перестала обращать на него внимание. — Но ты серьезно хочешь провести целое лето здесь?.. На самом деле, да? Но, милый мой, что, во имя всего святого, сподвигло тебя на такую идиотскую мысль?.. О! Ясно! — отрезала она холодно. — Живопись, да…

Но тут зазвенел театральный звонок, и через несколько стандартных слов прощания они вернулись на свои места.