В начале апреля из дома пришли деньги, и он снова отправился в путь. На этот раз он двигался на юг, действительно на юг, мчался на одном из рейсовых европейских поездов, с носом, прижатым к окну купе, и глазами, приклеенными к пролетающему мимо пейзажу с такой бдительной интенсивностью, отчаянной и ненасытный алчностью, что его соседи-пассажиры смотрели на него с любопытством, а затем друг на друга, с тихими улыбками и подмигиванием.

Как и всегда, движение и опыт путешествия в поезде наполнили его ощущением триумфа, радости и роскоши. Рейсовый экспресс, с его блестящими вагонами, богато обставленными купе, роскошным рестораном, теплым, изобилующим вином, едой, богатством и учтивым сервисом, наряду с внешностью пассажиров, которые имели вид легкости и богатства и какой-то космополитической уверенности, которая часто встречается у людей, путешествующих на таких поездах, снова пробудили в нем чувство безымянной надвигающейся радости, исполнения какой-то невозможной мечты, ощущения богатства и успеха, которые поезда всегда давали ему, даже когда у него было лишь несколько долларов в кармане, — и теперь, в ухоженной роскоши этого европейского экспресса, это чувство неизмеримо возрастало.

На таком поезде на самом деле компактная плотность европейского континента была наиболее захватывающей в своей волшебной непосредственности: она чувствовалась повсюду вокруг него: в уверенных и богато выглядящих мужчинах, прекрасных и соблазнительных женщинах, даже в пейзаже, который растягивался, пролетая мимо, радуя глаза видом бесконечного кропотливого возделывания, красивыми аккуратными клеточками полей, древними городами, деревнями и даже старинными фермами… Юджин чувствовал эту жизнь, богатую зрелостью веков, бесконечно разнообразную и захватывающую, воскрешающую идею мира, отданного без остатка удовольствиям, любви и роскоши — в общем, мечту американца о Европе. И его собственный мир, суровый мир со всеми трудами, болью и страхом, заботами и яростью, постепенно отдалялся и исчезал.

В Лионе, на полпути своего путешествия на юг, он вышел из поезда. И опять же он не знал причины своей остановки: ему сказали, что «там не на что посмотреть», но это все-таки был большой город; его старая жажда новых городов победила, он остановился, чтобы остаться там на день, а в итоге остался на неделю.

Позже он мог вспомнить только четыре вещи, которые задержали его в этом крупном провинциальном городе. Это были река, два ресторана и девушка. Река была Рона, она текла и пенилась из самих Альп, образуя в Лионе «стрелку» в месте слияния с Соной. День за днем он сидел на террасе кафе, глядя на реку; она текла и пенилась мимо него, яркая, ледяная, зеленая, как изумруд, холодная и сияющая; она вечно несла вниз послание от Альп: о таянии кристально чистого льда, о приходе весны. Все о приходе весны было как-то непостижимо записано в холодной, искрящейся и незабываемой красоте этой сияющей зеленой воды; она преследовала Юджина как нечто, что он всегда знал, что он нашел, как то, что он в один прекрасный день мог обнаружить.

Еда в городе была несравненная. Это была местная кулинария, еда, характерная именно этому региону; простая, острая, крестьянская, но притом благородная, хорошая и вкусная; Юджину показалось, что во всем мире нет лучшей кулинарии, чем можно найти в большом провинциальном городе Лионе.

В двух местах там, «La Mère Guy» («У Матушки Ги») и «La Mère Fiiliou» («У Матушки Филью»), лучших поваров называют «Матушка». Они предлагают еду, которой не побрезговал бы и король, но притом настолько разумную и простую, что практически любой человек может себе ее позволить. Заведение Матушки Ги находится в старом доме с множеством комнат, используемых в качестве залов ресторана. Пол был просто отшлифован песком, нет никаких мягких ковров, нет тихого ропота аристократически вежливых голосов, нет тонкого музыкального звона бокалов и той изысканной, мирской роскоши, которая характерна для больших ресторанов Парижа. Это место не для туристов. Лион вообще не туристический город, и какой турист когда-либо прежде додумался бы приехать туда, чтобы поесть? Это место сделано для жителей Лиона, сообразно их вкусу, и каждый найдет свое у Матушки Ги или Матушки Филью со всей надежной, простой серьезностью, с которой лионцы относятся к еде. Кафе у Матушки Филью более открытое, чем у Матушки Ги; оно располагается через реку, вдали от центральной части Лиона, на острове, на стрелке между зелеными водами Роны и Соны. У Матушки Филью прохожий может заглянуть внутрь, а когда позволяет погода, большинство людей едят на террасе, так что кафе Матушки Филью может похвастаться большим количеством солнечного света, свежего воздуха и веселья. В то же время комнаты у Матушки Ги более удобные и имеют уютный, домашний вид. Оба кафе переполнены солидными жителями Лиона обоих полов: их лица полны сангвинического жизнелюбия, их голоса громкие и здоровые, и они любят подвязывать салфетки под подбородки, со здоровым аппетитом работая челюстями.

Из еды здесь в основном курица, говядина и рыба, приготовленные великолепно. Просто невозможно забыть цыпленка, приготовленного Матушкой Ги или Матушкой Филью: это пухлая и нежная деревенская птица, свежая, привезенная из прекрасной сельской местности недалеко от Лиона; она хрустящая и такая сочная, что почти тает во рту. Говядина толстая, аппетитная, нежная. Все приготовлено без изысков, но со всем типичным крестьянским набором специй и перцев; там любят крепкие, пряные приправы и обожают есть, например, целые маринованные луковицы. Там пьют только одно вино, но это божоле — простое, великолепное вино, которое в этом городе дешевле минеральной воды, и, кажется, по своей природе идеально подходит для того, чтобы запивать такую еду, какую едят эти люди.

На противоположной стороне центрального острова Лиона, который одной стороной граничит с Соной, есть крутой холм, увенчанный церковью Нотр-Дам-де-Фурвьер, известное место паломничества для верующих. И там в один прекрасный день, в то время как паломники выстраивались в очередь, чтобы увидеть церковные реликвии и отдать дань преданности Богородице, в то время, как монахи пели звучными голосами, отражающимися эхом в больших пространствах ектений, он увидел девушку, которую позднее не мог забыть: она села через проход от него, посмотрела на него и вяло улыбнулась. Она была маленькой, пухленькой; ее фигура была ужасно эротичной и обольстительной; она подняла голову и, казалось, сонно слушала пение монахов, и он увидел, как на ее шейке тепло и медленно бьется пульс — медленное, медленное, глубокое, теплое биение. Она повернулась к нему и снова посмотрела на него глазами, серыми и дымчатыми, с какой-то кошачьей магической силой, снова вяло улыбнулась и медленно скрестила тяжелые ноги, так что он почти ощутил неторопливое, чувственное скольжение теплого шелка. И все это время ее пульс бился медленным, глубоким, сонным теплом сводящего с ума горячего желания — и это было последним из четырех вещей, которые он видел, вспоминал и не мог забыть в Лионе.

Сияющая река, изумрудно-зеленая, волшебная, полная альпийского предвкушения весны, известной, но неоткрытой прелести; благородная кулинария Матушки Ги и Матушки Филью; жилка, бьющаяся на шее незнакомой девушки, которая выбивает медленный, теплый ритм, обещающий исполнить все желания, — вот что точно останется в его памяти обо всем этом городе, с более чем шестьюстами тысячами жизней и лиц.

А все остальное лишь дым и тишина: какие-то лица тут и там, схемы улиц, огромная площадь, холм, увенчанный храмом для паломников, священник в широкой шляпе, с щелью рта и глазами-буравчиками, музейные реликвии древней Галлии — все это преходяще, разрушено, исчезло, как дым.

Изумрудная река и яркий свет; славная еда и напитки; биение пульса в жилке на теплой шее девушки — вот что останется. Дым! Дым! И разве было когда-нибудь иначе с кем-нибудь из людей?

И снова он несся на юг в поезде.