Сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, и пусть звонят колокола, пусть звонят колокола! Дайте музыку немедленно: сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете. Не нужно эхо забытой мелодии, не нужно выбивать музыку из старых сломанных клавиш, не нужны призраки увядших перезвонов на пожелтевшей деке, но сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, играйте веселую музыку, какую играли на нем, когда инструмент был новым, позвольте нам узреть Моцарта, играющего в гостиной, и дайте услышать звучание дамских голосов. Но более того, разбудите суету забытых улиц, дайте услышать их звуки вновь — не заглушенными и не измененными временем, в среду утром бросьте луч света на третий крестовый поход и в обычный день позвольте нам взглянуть на Афины. Дайте послушать звучание голосов греков, и внимательно за ними понаблюдать: действительно ли они все были такими мудрыми и красивыми в десять часов утра, разрешите посмотреть, были ли у них у всех конечности идеальными, их жесты — серьезными и величественными, также дайте понюхать их пищу и поглядеть, как они едят, и услышать хотя бы один раз звук колеса на улице. Нужна текстура этих четырех забытых моментов.
Дайте нам звуки Древнего Египта в простой будничный день, позвольте услышать голос фараона Менкаура и слова Сеннуи[212], и перекличку возделывающих хлопок рабов. Разрешите послушать многоголосье и случайные звуки жизни этих древних народов: приветствия на улице, голоса домохозяек и торговцев. И дайте послушать смех женщины в шестнадцатом веке.
Волчий вой всегда будет неизменным; звук колеса всегда будет неизменным; и цокот копыт лошади на дорогах во все времена будет неизменным. Но сыграйте же нам мелодию на нераздолбанном спинете, и дайте услышать голоса рыцарей за ужином. Крик человека своей собаке и лай собаки в ответ, понукание пахарем лошади и ответное фырканье, и шум охоты, и звук текущей воды всегда будут неизменными.
По водам жизни, по времени, по времени. Играйте нам мелодию на нераздолбанном спинете и позвольте послушать настоящий шум старых ярмарок, дайте нам перенестись назад сквозь наши воспоминания и сквозь воспоминания нашей расы, дайте снова прожить миллионы забытых моментов наших жизней, дайте посмотреть на бедняков, сидящих в своих каморках в 1597 году, и дайте взглянуть на средневекового богача, стоящего спиной к камину, в то время как его жена вяжет у стола, и дайте нам подслушать их повседневные разговоры.
Разрешите нам посмотреть на людей, которые строили дома Олд-Франкфорта[213], увидеть, как они работали, и понаблюдать за ними, сидящими на обтесанных бревнах, пока они едят свой ланч, позвольте послушать их разговоры и звуки их голосов. Распустите ткань ушедшего времени, восстановите миллион маленьких нитей случайных подробностей, пока секунды не станут седыми, яркими и пыльными под живым светом, и мы увидим простые невымышленные лица людей; позвольте нам очнуться и услыхать людей на улицах, и увидать, как Тобиас Смоллетт[214] проходит мимо нашего окна.
Тогда сыграйте нам мелодию на нераздолбанном спинете, пусть время будет как дорога в Лондон, а мы — путниками на ней, и позвольте нам войти в Лондон и узнать, что за год сейчас там, на Майл-Энд-роуд, пусть будет темно, и дайте нам войти в Лондон в темноте, и услышать человеческие голоса, и посмотреть, сможем ли мы понять их, а потом дайте нам узнать, что нынче за год, найдя место для ночлега, разрешите понаблюдать, увидят ли в нас что-то таинственное, и не убегут ли от нас.
Но бывают времена еще более чуждые, времена более странные, чем времена молодых рыцарей и лошадей, и звуков пирующих таверн. Самое далекое время — это время вчерашнее: период ранней истории Америки, это голоса людей на Бродвее в 1841 году, это звуки уличного движения в Де-Мойн в 1887 году, это пыхтящие двигатели ранних поездов в Балтиморе в 1853 году, это лица и голоса первых американцев, которых поглотила дикая глушь и спрятала от нас, их лица — тайна, а жизни — более темны и чужды, чем жизни англосаксонских тэнов.
Время прелестное — это время тучности и ярких цветов, это эльфийское время календарей и грустное, таинственное время первых фотографий. Это время ранних литографий, это время, когда слово было зеленым, красным и желтым. Это время красного амбара и ветряной мельницы, и дома о семи тысячах фронтонов[215]; это время зеленых лужаек и голубых небес, и белых экскурсионных пароходов на реке, и знамен, и вымпелов, и транспарантов, и веселых коричнево-белых сигнальных флажков, и духовых оркестров, и радостного смятения всех людей, которые кричат: «Ура, ура!»
Это время, когда мальчик катит обруч по розовой дорожке, и мама в капоте и с муфтой, и с пышным турнюром, и папа в котелке; это время мира и изобилия, и ярких цветных полос, и железного оленя. Это время продавцов громоотводов и летних пансионатов, это время Фермера-Деревенщины и бродяги Дасти Родоса, это время, когда мальчики начинали курить и катились по наклонной; это было прекрасное время. Это время приманок и ловушек коварного большого города и Великого Белого Пути[216]; это время ошибок, которые ждут невинную деревенскую девушку со старомодным воротничком-стойкой и тонкой талией; это время «Дворцов греха, или Дьявола в Светском Обществе»[217]; это время Тендерлойна[218], гнезд порока; это время раззолоченных заведений с зеркалами и мягкими коврами, где играло механическое пианино и пили шампанское, и мест высокого класса и мадам, которые не потерпят никакого неджентльменского поведения; время девочек, которые носили вечерние платья и были настоящими леди.
Это время оперы и театральных шоу, и конных скачек, и поздних веселых ужинов в отделанных орехом столовых; это время элегантных дам в длинных перчатках на обнаженных руках и валлийских гренок на жаровнях; это время Четырехсот[219], время великих семей миллионеров — Вандербильтов, Асторов, Гоулдов; это время напудренных лакеев и бешеных чаевых в двадцать долларов; это время Ньюпорта[220], и красных ковровых дорожек прямо на тротуарах, и огромных особняков на Пятой авеню, и великолепных раззолоченных, обитых плюшем мраморных залов; время заграничных аристократов-проходимцев (лондонским газетам просьба растиражировать).
Это время женственного щеголя и шепелявого ишака («О, Перси, я ударю тебя по запястью, ты неотесанный, грубый тип, ты!»); это время классных пижонов, которые носили английскую одежду и манжеты на брюках («Эй, мистер! Как там в Лондоне, дождик идет?»), которые никогда не делали ничего в своей жизни, кроме как тратили деньги своих стариков, никогда в своей жизни не делали хоть какой-нибудь, даже самой плевой, честной работы и не стоили даже пороха, потраченного, чтобы их застрелить… («И если такой сукин сын вздумает позабавиться с какой-нибудь из моих сестер, я из него мигом весь дух вышибу!»)
И те песни, которые пели тогда, были старые и милые, эти песни были как нездешние красавицы, и люди, сидевшие тогда на крылечках в сумерках, слышали (о, как сладко и душевно!) местный квартет, поющий «Сладкую Эделайн»; песни, которые они пели тогда, были вроде «Дейзи, Дейзи, дай мне свой правдивый ответ!»[221]
Это время причалов и снующих туда-сюда судов в гаванях, телег в доках, штабелей бочек и кег с ромом и патокой. Ныне забыты столбы яркого дыма над Манхэттеном. Где утраченные лица тех, кто шел с нами по Бруклинскому мосту, где рассекаемая носом корабля рябь, где гордые забытые суда?
По водам жизни, прежде чем мы узнали, что должны умереть, прежде чем мы увидели лицо нашего отца, прежде, чем мы принялись искать следы от его башмаков по водам времени (волна! волна!), прежде чем мы увидели тени в призрачных лесах, прежде чем потерянные моменты жизни ожили снова, прежде чем тени обрели плоть. Кто мы, что должны следовать по стопам царя? Кто мы, у которых не было никаких царей, чтобы следовать за ними? Мы люди без царя. Разве мы оставили тени на забытых стенах? Разве мы пересекли бегущие воды и жили в течение семи безвременных лет с колдуньей? Разве потом мы найдем собственного сына, и разве он может признать нас?
Смогут ли ваши голоса открыть ворота моего разума? Должен ли я признать тебя, хотя я никогда не видел твоего лица? А ты, в свою очередь, признаешь ли меня и назовешь «сыном»? Отец, я знаю, что ты жив, хотя так и не нашел тебя.
В небольшом старом городе Тур Юджин быстро нашел жилье в старинной гостинице или таверне — на самом деле представлявшей собой скопище старых крашеных зданий с отдельными дверями, выходившими на мощеный двор, в ворота которого в прежние времена, наверное, часто проходили лошади и почтовые кареты усталых путников. В холодной маленькой комнатке в одном из этих зданий, выходящих на двор, он и поселился, и там начался один из самых необычных и призрачных экспериментов со временем в его жизни. День переходил в ночь, ночь снова переходила в день, как непрерывная ткань, волшебная паутина, а он оставался, неделя за неделей, застрявшим в странном отрезке времени, который, казалось, застыл там отдельно от мира измеримых и проходящих событий, зафиксировался в одном неподвижном моменте, в шумной тишине, неизменном изменении.
Позже ему казалось, что эта странная мечта, своего рода сон о времени, в котором его жизнь на некоторое время так странно зафиксировалась, были вызваны рядом причин, легко понятных в свете его опыта и почти логичных в своей последовательности. Прошло пять месяцев с тех пор, как он покинул Америку. После ошеломляющего воздействия тех впечатлений и событий, которые новый мир, новая жизнь подарили ему в таком множестве различных, случайных, неожиданных способов: после парохода, путешествия, колоссальной изоляции, оторванности от всей земли в море (что само по себе уже есть новая жизнь, новый мир, вселенная нового опыта); после недели в Англии, огромной паутины Лондона, коротких, но острых и ярких дней в Бристоле, Бате и Девоншире, с мимолетными проблесками чего-то такого чужого и странного, но в то же время такого знакомого, такого близкого, но чего никогда нельзя было коснуться, отчего ему казалось, будто он смотрит через светящееся окно на жизнь, которую он всегда знал, но никогда не мог обладать ею; после потрясающего шока Франции и Парижа — месяца в замешательстве, отчаянной и почти кошмарной изоляции в новом и враждебном мире, когда он, словно атом, бессловесный и безъязыкий, чуть не утонул среди странных, темных лиц французов; после всех заблуждений, горя и ошибок этого месяца — ночного калейдоскопа кафе, борделей, алкоголя и женщин, и дневного бешеного брожения по музеям, книжным лавкам, многолюдным улицам с тысячами памятников чуждой культуры, миллионами лиц инопланетной расы, пока каждая клетка его тела не сделалась изломанной, дрожащей, обезумевшей и истощенной, больной от потерь и безнадежности, уставшей от отчаяния; после огромного первого шока от погружения в чужие жизни — случилась встреча со Старвиком, Элинор и Энн. Краткие, фатальные, яростные недели их отношений, горькая напрасная потеря, гнойная рана, боль расставания; и, наконец, после изнуряющей и неизлечимой болезни, слепых, сумасшедших, бесцельных странствий, случайной встречи с графиней и краткого перерыва забытья и забвения, которые посещали его, когда он был с ней, теперь, наконец, снова пустое и тихое одиночество, слепая случайность, произвольная остановка, которая была, очевидно, отчаянной попыткой его духа осесть в этом городе Тур.
Теперь, после дикого калейдоскопа этих месяцев надежды, печали и восторга, одиночества и отчаяния, страсти, любви и страдания, обезумевшего голода и разозленного желания, беспокойных и ненасытных поисков его принужденной, измученной, беспокойной души, он пришел, наконец, к месту, где была тишина и можно было сделать некую остановку. И внезапно он почувствовал себя как человек отчаявшийся и окончательно сбитый с толку, который пришел с бешеной улицы жизни искать убежища и покоя в немой тишине могилы.
И теперь день и ночь, от рассвета до заката, от засыпания до пробуждения, в этом странном отрезке времени и тишины, который не был ни дремотой, ни сном, ни бодрствованием, а был словно чародейство, чудесным образом состоящее из всего вышеперечисленного. Одержимый так, как будто он был сослан, изгнан или осужден судьбой жить на необитаемом острове без возможности побега или возвращения, Юджин думал о доме.
В этом заколдованном отрезке времени и тишины он, как человек, который наблюдает в видениях своих туманные и бескрайние моря со страшной бездомностью скитальца, для которого никогда не может быть возврата, с ужасной бездомностью человека, который не имеет, да уже и не жаждет дома с невозможной, безнадежной, неизлечимой и невыразимой тоской по родине любого американца, который обезумел от страстного желания вернуться, и не знает, что он может вернуться, мозг которого сжигает днем и ночью сумасшедшая надежда, сердце которого болит ночь и день удушливой и неизлечимой болью бездомного, не имеющего родины и всеми покинутого атома земли, который не имеет цели и не имеет окончательной точки удовлетворения его голода, его желания — Юджин думал о доме.
Что это было? Это было яростное желание, непрестанное и бесцельное, скитающегося и покинутого человека, потерянного американца, который жаждет когда-нибудь вернуться, но у которого нет двери, чтобы войти, нет места, чтобы жить, нет ни единого метра определенной, принадлежащей ему земли на этом континенте дикого бездомного пространства, куда он может вернуться.
Поразительная и почти невероятная вещь произошла с ним теперь. Он приехал в Тур, убеждая себя, что теперь-то наконец он соберется «осесть и начать писать», что он может оправдать свое путешествие высокой целью творения. В его уме роились различные проекты, туманные, смутные и грандиозные по своей концепции: пьесы, романы, рассказы, эссе, которые он хотел написать. С отчаянной решимостью он мрачно сел «работать», чтобы превратить эти грандиозные проекты в суровую и кропотливую кладку слов. Несколько нетерпеливых, фрагментарных завязок, первых страниц истории, начальных диалогов пьесы — все смятые в комок и с нетерпением отброшенные — были единственными результатами этих амбициозных планов.
Но все же он и вправду писал. Бесполезно, отрывочно, зачаточно — таковы были эти первые неудачные попытки… и все же он начал писать теперь, как сумасшедший, как только сумасшедший и мог писать — движимый безумием рассудка, души и чувств, которое он уже не мог держать в узде, управлять им. Молодой человек был как будто под гипнозом, и по роковому и ненасытному принуждению этого безумия, а не по своей воле, он был вынужден действовать. Охваченные этим неуправляемым желанием, все ранее продуманные им идеи, проекты, согласованные и последовательные планы работы, которым он намеревался следовать, были сожжены в пламени неутолимой страсти, как горсть сухой соломы. Сидя за столом в своей холодной, маленькой комнатке, которая выходила на старый мощеный двор гостиницы, он писал непрерывно от рассвета до заката, а иногда и от заката до рассвета тоже, бросаясь в конечном итоге на кровать, чтобы видеть во сне, в состоянии коматозной чуткой дремоты, странного то ли сна, то ли бодрствования, безумные и ужасные видения, ослепительные образы, которые постоянно обжигали его мозг ярким пламенем.
Слова изливались из него потоками кровавого пота, они выплескивались с кончиков пальцев, выплевывались из его рычащего горла, корчась, как змеи; он писал их сердцем, мозгом, потом, телом; он писал их своей кровью, своим духом; он вырывал их из последнего тайного источника, из самой сути своей жизни.
И эти слова были переполнены всеми образами его горькой бездомности, его нестерпимого желания, его безумной тоски по возвращению. В этих диких неровных фразах было заложено все горькое бремя его голодного, нервного, перегруженного духа: все стремления странника, вся невозможная и невыразимая тоска по родине, которая знакома любому американцу, да что там, любому человеку на земле.
Они все были там — без какой-либо согласованности, плана, причины — разбросанные по бумаге, как фигурки, разметанные ударом молнии в его душе; и в них была колоссальная хроника миллиардов форм, миллионов имен, огромной, единственной и несравненной сущности Америки.