Деревня Морнэ представляла собой маленькое древнее поселение, похожее на тысячи других, расположенное рядом с воротами замка, от которого она и получила свое название. Слуга ждал их на станции за рулем автомобиля: они сели и быстро полетели через все поселение — плотное скопление старых серо-лимонных зданий с черепичными крышами (или изредка с соломенными), лавки деревенских бакалейщиков, сапожников, пекарей, которые сами были видны через маленькие мансардные окна; кое-какие хозяйственные постройки, мимолетный вид старого мощеного двора возле какого-то сарая, тележки, сельскохозяйственные орудия — маленькая живая вселенная, компактная, непрерывная, заканчивающаяся у края дороги, за которой почти сразу возвышались ворота поместья.

Они проехали через ворота, затем по длинной и величественной аллее из благородных деревьев и остановились перед огромным парадным входом в замок. Когда они приблизились, лакей быстро сбежал вниз по лестнице, открыл дверь автомобиля, поклонился, потом во главе с ним они вошли в холл, откуда были препровождены в большой салон, где их уже ждала хозяйка.

Маркиза де Морнэ была женщина лет шестидесяти, но судя по энергии и бодрости и по ее внешности она, казалось, была в самом расцвете сил. Это была чрезвычайно импозантная дама, высокая и сильная, как мужчина, почти гороподобная и невероятно впечатляющая. До сих пор Юджин был не слишком доволен французами, поскольку для себя составил их собирательный образ как людей среднего роста, мелких, смуглых и каких-то темных… Так что теперь он был потрясен, оказавшись лицом к лицу с женщиной столь грандиозного телосложения.

У нее было широкое, круглое лицо, гладкая, загорелая и совсем без морщин кожа, как часто бывает у крестьянок, глаза были круглые, яркие и проницательные, с многочисленными лучиками мелких морщинок в уголках. Густые жесткие седые волосы были тщательно зачесаны назад и убраны с широкого, низкого лба. У мадам были большие ступни, конечности, и все тело, и вообще все у этой женщины было сильное, крупное и энергичное, кроме рук. Ее руки были пухлые, белые, маленькие, на вид совершенно беспомощные, как у младенца, отвратительно несоразмерные с силой и энергичностью остального ее большого тела.

Мадам была одета в длинное коричневое платье, полностью закрывавшее ее от шеи до пят. Это был какой-то очень старомодный наряд, или, скорее, похоже, что он был вообще вне всякой моды, но тем не менее это был наряд великолепный. Простой, домашний и в то же время элегантный, очень подходящий для той необыкновенной женщины, которая носила его.

Во всех отношениях: будь то речь, тон голоса, жесты, взгляды, действия — эта женщина демонстрировала простой, могучий и очень способный характер. Ее решительное загорелое лицо было дружелюбным и в то же время проницательным и знающим; она встретила графиню очень сердечно, но было понятно по смешинкам в ее круглых, ярких глазах, что она отнюдь не добросердечная дурочка и прекрасно умеет постоять за себя в любых обстоятельствах.

Она ждала их, прямая и улыбающаяся, когда они вошли в большую гостиную: это была великолепная комната, не меньше двенадцати метров в длину, теплая, роскошная, хотя и обставленная лаконично и просто, не было вовсе ничего холодного или отталкивающего в ее восхитительных пропорциях.

Маркиза сразу же сердечно приветствовала графиню, протянув свою маленькую пухлую белую руку в дружеском рукопожатии, а после еще и поцеловав маленькую сморщенную старушку в сухую щеку. В знак уважения к молодому американскому гостю хозяйка Морнэ с самого начала говорила по-английски. Ее английский, как и все остальное в ней, был прост, ясен, прям; она говорила бегло, хотя и с сильным акцентом.

— О, как ваши дела, дорогая? — поинтересовалась маркиза, еще раз целуя старую мадам в щечку. — Как приятно видеть вас после столько годы! Сколько же время есть прошло, с тех пор как вы бывайт в Морнэ?

— Ах, маркиза, почти семь лет, — с готовностью ответила графиня, — последний раз (помните его?) я приезжала весной тысяча девятьсот восемнадцатого.

— Ах, да, — откликнулась та доброжелательно. — Теперь я могу вспомнить. Вы были здесь, когда многие из наших такой смелый Américains были расквартированы здесь в Морнэ… Мсье, — сказала она, как бы предваряя знакомство с Юджином этой отсылкой, и, обратившись к юноше, протянула ему пухлую маленькую ручку в любезном приветственном жесте. — Я есть так обрадована знакомству. Я приношу извинения за моего сына. Я знаю, что он будет так жалеть, что не повидать вас.

Юджин покраснел и, запинаясь, пробормотал слова благодарности. Маркиза, казалось, не обратила внимания на его смущение; закончив эти дружелюбные формальности, она снова с улыбкой повернулась к графине и спросила:

— И как же вы поживать, моя дорогая? Вы выглядите очень хорошо, — одобрительно сказала она, — и ни разу не старше, чем это есть быть в последний раз, что бы вы быть здесь. Я думать, — сказала она с улыбкой, как бы призывая молодого человека оценить и разделить ее дружелюбный юмор. — Я думать, графиня должна быть открыть… Как это вы ее называть, а? — она пожала плечами. — Секрет источника молодость, а?

— Ах, маркиза! — с готовностью залебезила графиня в ответ на реплику своей величественной собеседницы, очевидно, в восторге от этого знака дружеской близости. — Ах-ха-ха! Это так мило с вашей стороны так говорить, но я боюсь, я стала гораздо старше с тех пор, как мы последний раз виделись. Я познала много бед, — с грустью сказала она, — и, как вы знаете, маркиза, мое здоровье сильно пошатнулось.

— Non? — переспросила маркиза с вежливым любопытством. — Ах, я так жаль. Так жаль, — продолжала она с сожалением безупречно вежливым, но тем не менее показывающим, что здоровье графини или его отсутствие было на самом деле не так уж ей интересно. — Может быть, моя дорогая, это дурная климат здесь. Я есть думать, возможно, вы должны идти ехать на Юг в зимай — ах, мсье, — она продолжала с сожалением, обращаясь к Юджину, — вот как вышло, вы видеть Морнэ в такая плохая сезон года… Боюсь, вы можете быть разочарованы нашей страна. Но я надеюсь, вам удасться, и вы вернуться через некоторое время, когда весна. Тогда, я думать, вы легко согласны, что La France очень красива!

— Да, я бы с удовольствием, — скромно сказал Юджин.

— Ах, этот зимай! Этот зимай! — воскликнула маркиза со страстной неприязнью, скрестив руки на груди и с жаром обхватив себя, демонстрируя, как она мерзнет здесь, глядя через высокие французские двери на одну из тех великолепных, богатых панорам, которые можно найти во Франции: архитектуры гордого, но приятного и уютного пространства, в идеально пропорциональные размеры которого вынуждена вписываться даже сама природа. Из окна открывался вид на бархатный травяной газон, исчезавший в туманной дымке и аккуратно обрамленный с обеих сторон дымными плотными полосами принадлежащего маркизе парка. Ее проницательные глаза на мгновение пробежались по этим благородным видам с выражением замерзшего отвращения. Затем, изобразив легкое содрогание плеч и скрещенных рук, она повернулась и устало пожаловалась:

— Ах, этот зимай! Этот зимай! Иногда я думать, она вообще не собирайтся кончаться! Каждый дни, — презрительно воскликнула она, — это есть дождь, дождь, дождь! Весь зимай я не вижу ничего, кроме дождь! Отвернусь от окна, потом выглядайт — и там опять дождь! Я ложусь подремать, я встаю, я иду до своей кровать — снаружи всегда дождь! — она комично передернула плечами и, повернувшись к Юджину, с ноткой язвительного циничного юмора сказала: — Если так продолжайтся дальше, мы получать… Как у вас это говорится? — Ноевый потоп! Да!

Графиня сочувственно закудахтала в ответ на эту слезливую хронику горя и сказала:

— Ну а вы сами, что же, провели здесь всю зиму? Я думаю, вы себя чувствовали ужасно одиноко, моя дорогая, — продолжала она тоном, полным сочувствия. — Предполагаю, как вы, должно быть, скучали по своему сыну!

— Нет. Я есть бывать в Париже в течение двух недель в декабре, — возразила маркиза. — Но и там быть дождь тоже, — сказала она, пожав плечами с выражением комического отчаяния, а затем энергично добавила: — Нет! Я не чувствовать одиноко, если не идет дождь. Но когда идет дождь — это ужасно… Ну, — закончила она резко, почти сухо, отворачиваясь от серого пейзажа за окном, — давайте же усядемся здесь, где есть тепло!

Все еще скрестив руки на груди, она повела их к огню, который весело трещал в очаге в противоположном углу большой комнаты; они удобно уселись у камина, маркиза позвонила в колокольчик, сказала несколько слов дворецкому, и вскоре он вернулся со стаканами и графином старого хереса на подносе.

Некоторое время они сидели и вели милую светскую беседу о всевозможных вещах. Маркиза расспрашивала юношу об Америке, его пребывании во Франции, местах, которые он видел; снова говорила с сожалением об отсутствии сына, а также о большой дружбе и симпатии, которую тот испытывал к Америке и американцам после его путешествия туда с маршалом Фошем. Время от времени графиня с хитростью, которая была ужасно смешна и наивна в своем неприкрытом саморазоблачении, тыкала его тощим пальчиком и хриплым шепотом призывала:

— Задавайте же ей вопросы, мой мальчик. Вам нужно задавать ей вопросы и больше писать в вашем блокнотике. Это произведет хорошее впечатление!

И хотя Юджин видел по блеску хитрого веселья в острых глазах маркизы, что она заметила весь этот неуклюжий маскарад и что интрига ее гостьи, похоже, была совершенно очевидной для нее, он покорно, хотя и несколько неловко, слушался, почтительно задавая хозяйке Морнэ вопросы о возрасте и истории замка, протяженности поместья и так далее. Наконец, будучи ободренным скромным успехом этих начинаний и сочтя, что для подающего надежды молодого журналиста будет естественным показать разумную любознательность по поводу текущих дел в стране, куда он приехал, Юджин задал вопрос о нынешнем правительстве, в котором на тот момент лидером был Эррио и которое было преимущественно социалистическим.

Он сразу понял, что это была плохая идея, графиня резко, предупреждающе ткнула его пальцем в бок, но было уже слишком поздно. Было очевидно, что его вопрос произвел плохое впечатление на маркизу: впервые с момента знакомства все ее любезное и сердечное дружелюбие вдруг исчезло, ее лицо застыло, проницательные глаза засверкали сердитым блеском, она немного помолчала, а затем резко сказала с высокомерным нетерпением:

— Я не хотеть знать ничего об этих людей! Я не обращать внимание на все, что они там себе сказать! Они же дураки! Идиоты! — воскликнула она яростно. — Вы не должны верить ничего, что они сказать! Они есть предатели!.. Шарлатаны!.. Они являются ужасные люди, которые разорили и предали Францию!

В волнении она вскочила и прошлась через всю комнату.

— Вот! — воскликнула она, взяв со стола газету и вернувшись с ней к гостям. — Вот то, что вы должны читать, если вы хотите знать правда! — она сунула экземпляр газеты L'Action Française[180] Юджину в руки. — Этот газета — и только она один — скажет вам правду о том, каким образом дела идти сегодня во Франции. Ах, мсье, — сказала она серьезно, — вы не знать, и весь мир не знать… никто за пределами Франции не может знайт правду, поскольку эти ужасные люди держать контроль над пресс и говорят нашим газетам печатать любой вранье, который им нужно. Но вы прочитать вот это, мсье — вы обязательно прочитать это, — рассказывая, она постучала по газете тыльной стороной ладони, — и вы получите правда! Ах, что это за человек! — сказала она с мрачной, но полной восхищения усмешкой. — Видите ли, rédacteur это… Как это вы говорить? Редактор этой газета, Леон Додэ… Ах, он есть быть прав, как он быть прав! — продолжала она с удовлетворенным смешком. — Этот человек иногда бывать грубиян, оскорблять их плохими словами… Не всегда très gentil, не бывать всегда вежлив, но… — она снова тихо, мрачно засмеялась, — он быть прав! Он говорить чистая правда, называет их прямо, кто они есть — предатели, преступники, разрушители для Франция!

Она несколько секунд помолчала, а потом грубым от гнева и страсти голосом яростно сказала:

— Франция, мсье, это есть royaume. Это… Как это вы говорить? Монархия, королевство. Французский народ необходимо иметь король. Они есть потеряться, заблудиться без король. Они не могут управляться сами собой без король! Франции нет, и не может быть без король, мсье! — почти вскричала она. — И вот теперь Франции уже больше нет, с тех пор как монархия разрушиться от эти подлые негодяй, от эти предатель Франции. И больше никогда не быть такой страна Франция, пока они не вернуть на трон короля, на принадлежайший ему по праву трон, а эти мерзавцы, эти преступники быть отправиться на guillotine, гильотину, где им и есть быть место… Ох, не спрашивайте, не спрашивайте же меня ничто про эти люди, дорогой мсье, — воскликнула она с высокомерной страстью, — я не хотеть знать что-либо про они! Я плевать на они! Не обращать внимание на они! Они… Идиоты!.. Предатели!.. Преступники! — закричала она в гневе. — Вот вы почитать газету и найти там правду!

Она хрипло дышала, ее глаза разгорелись жестоким страстным пожаром. В этот момент, к счастью, вошел дворецкий, поклонился и тихонько уведомил свою госпожу, что обед подан. Эти слова напомнили сердитой мадам о том, что пора вернуться к своим обязанностям хозяйки: с почти комичной внезапностью она надела на себя прежнюю маску милостивой сердечности, дружелюбно улыбнулась гостям и защебетала с благожелательным добродушием:

— После ваша длинный путешествия и наша так много обсуждение, вы есть наверняка голоден? О да! — И она повела всех в столовую.

Когда они вошли, маленькая старая графиня снова толкнула своего молодого спутника в знак скрытого предупреждения и прошептала с нервным упреком:

— Вы не должны были спрашивать ее об этом, мой дорогой. Пожалуйста, не говорите больше при ней ничего о правительстве!

Столовая в замке представляла собой еще одну потрясающую залу, которая, как и все остальное, благородно воплощала в себе все те признаки силы и изящества, великолепия и простоты, тепла и деликатности, соединенных с поистине королевским достоинством, которые были характерны для этого периода французской архитектуры. Несмотря на холодный воздух комнаты (она, очевидно, довольно плохо отапливалась), сразу чувствовалось ее живое и благородное тепло.

Юноша, который ожидал этой встречи с огромным трепетом и тревогой, теперь почему-то чувствовал себя как дома, тронутый глубокой, спокойной и прекрасной радостью при виде благородной красоты и простоты замка. Даже в явно заметной хозяйской идее сокращения расходов, изношенной униформе слуг, которые совмещали различные обязанности, было что-то приятное, домашнее, знакомое; он обнаружил, к своему удивлению, что он теперь не чувствовал никаких признаков неловкости и беспокойства, которые он испытал, когда Джоэль Пирс пригласил его в свое огромное поместье на реке Гудзон и он в первый раз увидел жизнь великих американских миллионеров.

В поведении маркизы де Морнэ он не увидел того манерного стиля, еще более вычурного именно из-за своей мнимой привязанности к простоте — вульгарного высокомерия, которое он видел у богатых американцев типа Джоэля Пирса. Маркиза была проста, как старый башмак, энергична и сильна, как крестьянка, и идеально аристократична — она была великолепно, целиком и полностью самой собой, без капли манерничанья. Между тем это была женщина, за которой люди вроде Джоэля Пирса увивались бы изо всех сил, и кому они дали бы поистине королевский откуп, если бы тем самым могли купить для своих сына или дочери альянс с ее семьей.

Маркиза усадила Юджина рядом с собой, графиню — напротив, и они сразу начали есть. Еда была великолепной, причем к каждому блюду подавался отдельный сорт вина королевских винтажей из подвалов замка. Маркиза не оставляла никаких сомнений по поводу своего здорового аппетита; и все, что она делала, было проникнуто простым смыслом, теплом и разумной человечностью ее натуры. Она дала понять, что ожидает, что и ее гости от души поедят, а не станут стараться выглядеть за столом чересчур красиво и изящно в ущерб своему аппетиту.

— Когда кто-то есть быть такой юный молодой человек, — сказала она, с улыбкой поворачиваясь к своему молодому гостю, — он есть часто, часто голодать… эээ… голоден… Non? Она поднесла ко рту ложку с супом, проглотила ее содержимое и, со смаком промокнув губы, снова повернулась к Юджину и заявила ему просто и радостно:

— И это есть хорошо! Oui![181] Я есть считать, вам тоже понравится!

Повернувшись к графине, которая так и не притронулась к еде, она решительно осведомилась:

— Чего же вы ждать, моя дорогая? Разве вы не голодать? Вам нужно есть!

— Ах-ха-ха! — графиня залилась тихим нерешительным смехом, причем глаза ее были жадно устремлены на горячий дымящийся суп. — Вы знаете, моя дорогая, я на диете, которую мне назначил врач, «sang de cheval», только лошадиная кровь и больше ничего, знаете ли, — защебетала старушка, в то время как ее голодные глаза жадно обшаривали стол. — Я не ем почти ничего… на самом деле, моя дорогая, я не думаю, что мне стоит у вас обедать… — она жадно схватила кусок хлебца своей маленькой ручкой, похожей на коготь, разломила его с аппетитным хрустом и начала запихивать в рот, как голодное животное. — Ах-ха-ха! — бедная изголодавшаяся старушка засмеялась с почти истерическим восторгом и попыталась продолжать болтать с полным ртом хлеба. — Я знаю, что не должна… но у вас всегда такая вкусная еда, моя дорогая… — она подняла столовую ложку и жадно всосала в себя ее содержимое. — Ah, mon Dieu! mon Dieu![182] — журчала она восторженно. — Quel potage![183]

Вот так и проходил весь обед. С такой страстной жизнелюбивой хозяйкой, как маркиза, гостям нетрудно было следовать ее примеру; они покончили с супом, который был необычайно вкусным, сытным, по-деревенски приготовленным, в рекордно короткие сроки, и, словно бы их голод только увеличивался, питаясь вкусной едой, набросились на цыпленка. Цыпленок, который, казалось, почти весь состоял из превосходного жирного филе, был такой молодой, хрустящий, нежный, пухлый и сочный, что, казалось, почти таял во рту. Юджин сделал всего два или три восторженных укуса, и порции как не бывало. Увидев это, маркиза громким голосом, перекрывая его слабые и, надо признать, не слишком искренние протесты, приказала дворецкому:

— Encore du poulet pour Monsieur[184].

Второй цыпленок, еще более упитанный, хрустящий и нежный, чем первый, был немедленно подан к столу, а за ним последовали вскоре ростбиф и овощи. Юджин никогда в своей жизни не пробовал еды лучше, чем эта: фасоль, горох, говядина, все блюда, казалось, таяли во рту, как амброзия, как некий неземной эликсир, в тот момент, когда он откусывал их; с каждым блюдом также подавалось новое вино, и каждый раз более редкое, старше, богаче и вкуснее, чем прошлое. Дворецкий аккуратно подливал вино в бокалы, а Юджин все пил и пил эти великолепные вина, пока его сердце, ум и душа, и каждая жилка его тела не пропитались их славным теплом и ароматами. Они мало говорили, пока ели: на протяжении некоторого времени за столом не было никаких звуков, кроме хрустящего разламываемого хлеба, перезвона тяжелого серебра, звуков проглатываемого вина, тонкого звона бокалов и тихих, спокойных приказов, которые дворецкий отдавал своему помощнику, в то время как они быстро, умело и бесшумно двигались вокруг стола: казалось, они были всегда наготове и в состоянии прочитать гастрономические надежды и пожелания каждого гостя, еще до того как он успевал открыть рот и произнести их.

Маркиза ела со здоровой сосредоточенностью, время от времени кладя свой нож на стол, чтобы взять бокал и отпить щедрый глоток, после чего снова ставила бокал на место, решительно вытирала салфеткой рот и останавливалась на мгновение, тяжело дыша, с явным удовлетворением наслаждаясь едой.

Что касается графини, она ела как голодный волк: в то время как движения маркизы были сытыми и вальяжными, движения графини были почти отчаянно быстрыми и жадными, а ее острые алчные глазки блестели почти исступленной радостью. Она хваталась за бокал и выпивала его одним жадным глотком; время от времени казалось, что она была так взволнована разнообразием и обилием блюд на столе, что была не в состоянии решить, что же попробовать следующим. Она жадно тянула ручки во всех направлениях одновременно, а ее глаза то и дело метали на стол ненасытные взгляды; курица, мясо, овощи, салат, вино исчезали, как по мановению волшебной палочки, и снова появлялись благодаря услужливому дворецкому. И все это время бедная старушка хитро хихикала себе под нос и бормотала своего рода прерывистый, невнятный монолог:

— Ах-ха-ха! (хрусть-хрусть-хрусть) — и куска цыпленка как не бывало. — Mon Dieu! Как хорошо приготовлено! Ах-ха-ха! (огромный глоток) — и разом выпит бокал вина. — Mon Dieu! Mon Dieu! Такая пища! Такое вино! Mais oui! Mais oui!.. Un peu encore, s'il vous plaît! Quel boeuf! Quel boeuf![185]

Маркиза же, видя это, отставляла в сторону бокал, снова вытирала рот, глядела через стол на графиню и любезно спрашивала:

— О, вам это есть нравиться? Хорошо? Mais oui! Il faut manger![186] — говорила она, не особенно заботясь о приличиях, и снова принималась за нож и вилку.

К тому времени, как они взялись за сыр — зрелый, вкусный бри, маркиза де Морнэ достаточно подкрепила силы для серьезного разговора. Решительным движением поставив пустой бокал, она выпрямилась в своем кресле, вытерла рот, села прямо, сохраняя выражение полного удовлетворения на лице, а затем, повернувшись к американскому гостю, спросила:

— Вы наверняка знаете Паттерсона Т. Джонса — да? Он есть офицер — как вы это называете? Майор в américain армии.

Она произнесла эти слова с наивной уверенностью, что Паттерсон Т. Джонс — это имя, совершенно точно знакомое каждому американцу. Когда Юджин тем не менее сказал ей, что он не знал майора Паттерсона Т. Джонса, и признался, кроме того, что он никогда не слышал о нем, маркиза выглядел немного удивленной и разочарованной; потом ее проницательные глаза немного сузились, и она сказала мрачно:

— Вы знать, я очень, очень есть необходимость увидеть этот джентльмен снова. Я очень, очень есть необходимость знать, где он сейчас находится… Attendez! — сказала она резко, как будто ее внезапно посетила какая-то дельная мысль. — А может быть, если я показать вам это… Как вы это называете? Его фотографию. Вы его, возможно, узнать? Гийом! — она позвала дворецкого чуть более громким, приказным тоном. — Apportez-moi les photographies des officiers américains[187].

— Oui, madame[188], — тут же ответил дворецкий и ретировался из комнаты бесшумно и быстро.

— О да, — продолжала маркиза в мрачной задумчивости. — Я очень, очень есть необходимость знать, где майор Паттерсон Т. Джонс можно найти сейчас.

Дворецкий вернулся с несколькими большими квадратными фотографиями, поклонился и отдал их хозяйке поместья.

— Эээ, ну вот, вы видеть, — сказала она, взяв одно фото и указывая пальцем, — фотография быть есть сделана здесь, в эта самая комнате, на большой пир, который я закатывать для храбрых Américains в 1918 году, — сказала она с гордостью, тыкая в фотографию пухлым белым пальцем. — А вот и я! C'est moi, La Marquise![189] — воскликнула она весело и с удовлетворением рассмеялась, показывая на свою сияющую копию во главе длинного стола, роскошно обставленного столовым серебром, фарфором, льняными скатертями и целым лесом темных, старинных бутылок винтажных вин, очевидно, остатков незабываемого праздника. — А вот это, — сказала маркиза более мрачным тоном, снова указывая пухлым белым пальцем, — это есть майор Паттерсон Т. Джонс. Ну что, вы его знаете? — переспросила она еще раз.

Юджин смотрел на фотографию несколько секунд, а затем вернул ее маркизе, с сожалением признав, что не узнает в лицо Паттерсона Т. Джонса.

— Этот Паттерсон Т. Джонс, — заявила маркиза в ответ, медленно и с мрачной решительностью, — это есть джентльмен, который я оч-чень, оч-чень хочу видеть. Это является человек, — сказала она, — который взял мою фотографию… который сказал мне, что он есть в состоянии получить для меня, ах! Огромные, очень огромные деньги, если бы он только мог взять моя фотография в Америку, — она насмешливо рассмеялась, — и я иметь глупость дать ему эта фотография, и я слышать ничего от него с тех пор!

— А это… это было ваше собственное изображение, маркиза? Ваш портрет?

— Mais non, mon ami[190], — перебила она с нетерпением. — О чем я и хотеть говорить вам, это есть быть портрет, фотография маршал Фош. Знаете, там есть существовать только шесть такого вида фотография. Я как-то раз болтать с мадам Фош в тот раз, когда я бывайт в Париж — повидать эту фотографию в ее доме и говорю ей: «О, моя дорогая, что за прелестная фотография Le Maréchal[191] — мне нужно повесить такую же у себя дома!» И она тогда сказать мне: «Ах, я даже не знать, Матильда, он не любитель раздавать эти фотографии. И потом, у меня только три… но подождите же, посмотрим, что я смочь сделать!» И вот как-то вечером я быть приглашена ходить отобедать в их доме. И маршал говорит мне: «Матильда, зачем тебе моя фотография? Я тебе дать одну фотографию, и тогда все прочие девушки захотеть себе тоже такую! Я заставить свою жену ревновать, и миру конец! Я уже навоевался, зачем же мне начинать еще войну с собственной женой?» А я тогда ему отвечала: «А вы все-таки давать мне эту фотографию. Я же не одна из тех юных леди, чтобы заставлять ваша жена ревновать. Она сама захотеть подарить мне ее!» И тогда он сказал: «Bon, вот вам фотография»… И он давать мне эту фотографию, такую красивую, и написал мне на ней свое имя и надпись: «Матильде, старому товарищу и верному другу». И я привезти эта фотография, разумеется, с собой в Морнэ, когда я вернулась. — продолжала маркиза. — И тут майор Паттерсон Т. Джонс видит это, когда он есть бывать здесь, и говорит: «А сколько вы хотеть за эту фотографию Le Maréchal?» И я ему отвечать: «Ох, я не могу сказать. Мне как-то предлагать за нее десять тысяч франков, но я не стать продавать ее, потому что маршал, он сам лично мне ее подарить!» А майор Паттерсон Т. Джонс мне: «Ну, так вы давать мне эту фотографию, когда я возвратиться назад в Америку, и я продавать ее для вас!» И я его спросила, сколько он может выручать за эту фотографию, и он уверял меня: «О, я получать за нее двадцать тысяч франков, никак не меньше, а может, и больше!» Я еще переспрашивать у него, уверен ли он, и он мне сказал: «Mais oui! Absolument! Да, абсолютно!» — вот так мне отвечать майор Паттерсон Т. Джонс! И тогда я согласилась дать ему эта фотография и пообещала ему пять тысяч франков, если он продавать ее за двадцать. Ну и что же, он брать мою фотографию, он уезжать, и с тех пор, — горько заключила маркиза, — я слышать от него ничего, совершенно ничего.

— Ах! — презрительно вскричала графиня. — Le scélérat![192]

— Mais oui![193] — страстно согласилась ее собеседница. — Это возмутительно! Этот мерзавец иметь мою фотографию, у меня иметь ничего. И в последний раз, когда мадам Фош бывать здесь, она осмотреться, и, конечно, она сказала: «Но где же, моя дорогая, где же фотография, которую маршал дать вам? Я не вижу ее!» — сказать мне она. Что я есть быть в состоянии тут сделать? — продолжала маркиза отчаянным голосом. — Я не могу сказать ей, что я терять ее! Я не могу сказать ей, что я давать ее прочь американцу, который продавать ее для меня! Я не знать, что сказать. Все, что я могла сказать, это: «Я оставлять ее, моя дорогая, в Париже у моего сына Поля, когда я есть бывать там. Фотография есть пребывать у сына, но следующий раз, когда он приезжать в Морнэ, он привозить ее». Но когда она будет у меня в гостях снова, какую сказку я могу ей рассказать тогда? — горько спросила маркиза. — Ах! Этот scélérat! Этот Паттерсон Т. Джонс! Попадись мне когда-нибудь в руки этот джентльмен, я думать, он быстро вспоминать, кто я такая! — сказала она с блеском в глазах и мрачной ноткой в голосе, так что не оставалось никаких сомнений в решительности ее намерений. — Но разве это не возмутительно, мсье, — сказала она с добродетельным негодованием, которое выглядело теперь особенно смешно после того, как она наивно открыла гостям пример ее собственной скупости и жадности, — разве это не возмутительно, когда кто-то забрать фотографию, которую друг дал вам, и обещать вам кучу деньги для эта фотография, а потом вы не слышать от него ничего больше? Scélérat! Мошенник! Вор! — пробормотала она. — Я хотела бы, чтобы он мне попадись!.. Но теперь, мсье, — сказала она, внезапно обращаясь к нему с улыбкой одновременно победной и заискивающей, — я кое-что немного вам сказать. Вы, графиня говорить мне это, есть молодой журналист? Да?

— Ну, маркиза, — вспыхнул он и, запинаясь, начал было объяснять. — Я не могу сказать именно…

— Mais oui![194] — быстро вмешалась графиня. — Он написал много умных статей pour les grands journaux américains, n'est-ce pas? La tête, vous voyez[195], — прошептала она хитро, склонившись над столом и кивая в его сторону. — C'est très intelligent, n'est-ce pas?[196]

— Et pour Le Times?[197] — спросила маркиза. — Il écrit tout ça pour Le New York Times?[198]

— Mais oui, — бойко подтвердила графиня, прежде чем он успел ввернуть хоть слово. — Il est déjà bien connu. Moi, j'ai lu beaucoup de choses de sa main![199]

— Послушайте же! — начал Юджин, сердито сверкая глазами на продолжавшую лгать старушку. — У вас нет никакого права…

— Ah, oui![200] — перебила их маркиза, энергично кивая с удовлетворенным видом, коротко оглядев юношу и явно оставшись довольной. — C'est très évident! Il est intelligent! Bon![201] — продолжала она решительно, поворачиваясь к нему с видом человека, который только что решил, что и как он намерен делать. — А теперь, мсье, — сказала она, — я рассказать вам свою идею. У меня крупный госпиталь. Понятно? — переспросила она, с улыбкой глядя на его озадаченное лицо. — Я в нем есть… Как вы это называть?.. Le président — le directeur, n'est-ce pas?[202] Крупного госпиталь на Север — там мы иметь лечить много солдат, n'est-ce pas — так много раненых — les pauvres![203] — сказала она с искренней жалостью в голосе. — Les mutilés de la guerre…[204] И у нас только бывать очень старое здание, это не есть хорошо, не хватать места в нем, и оно совсем не современный. Так что, — добавила она просто, — мы строить другой здание — большое, современное, и, конечно, — заключила она, — мы есть иметь огромный необходимость в деньгах!

Она немного помолчала, сияя и с надеждой поглядывая на него.

— Мсье, — через некоторое время сказала она заискивающим тоном, с поразительным выражением наивного доверия на лице, — я есть думать, что если я говорю вам, сколько денег мы нуждаемся, — ее голос понизился до хитрого шепота, — вы в состоянии добывать их для нас. О, да!

Юджин с минуту смотрел на нее растерянно, не в состоянии ничего ответить.

— Но как, — пробормотал он наконец, — как, по-вашему, я смог бы это сделать? — прямо спросил он маркизу.

— Ах! — ликующе вскричала маркиза. — Да это же просто! C'est facile![205] — ее голос снова понизился до тихого, хитрого, конфиденциального шепота. — Вы же журналист, так? Вы пишете для grand journal américain «Нью-Йорк таймс». Так?.. Ну так я вам скажу, что нужно делать, — безмятежно продолжала она, — вы напишете статью для «Таймс». В ней говорить про этот крупный госпиталь, говорить про большой работы по реставрации… про бедных солдат… — les blesses, les mutilés[206]… — говорить, что во Франции ничего нет, она такой бедный. Нет денег, бедный народ, все потерять, а у вас, вы скажете, такие богатства, богатые Américains, нельзя позволить этой великой работе пропадать. Нужно помогать бедным солдатам… Нужно собирать деньги на госпиталь! Понимаете? Я могу показать вам, — вскричала она с уверенным смешком, — если вы хотеть, я даже набросать вам черновик. И все, что вам останется сделать, это выполнять la traduction — как вы это называть? — ах, да, перевод.

— И сколько же вы хотите?

— Un million de francs[207], — сказала она беззаботно, как будто это была в самом деле сущая безделица. — Для Américains, что это есть? Пуф! Ничего! Mais pour les Français…[208] Ах! — грустно сказала она, — для французов это есть бывать слишком большая сумма.

— Un millionaire américain[209] — он увидать вашу статью и скажет, что, конечно, нельзя давать погибнуть такой великой работа. И он выпишет чек, разом на вся сумма, а потом, — ее удовлетворенная улыбка засияла ярче, — он отправит мне этот чек, да? Он выписывать чек маркизе и отправит его мне. — Она несколько секунд помолчала, триумфально улыбаясь Юджину; потом наклонилась к нему и заговорила тихим, доверительным, полушепотом: — И я вам обещать, что я сделать тогда… Вы писать статью и добывайт для нас деньги… И я отдавать вам соро… эээ… двадцать пять процент — non?

Пока Юджин продолжал смотреть на нее с широко открытым от удивления ртом, она выпрямилась, с безапелляционным удовлетворением кивнула головой, а потом сказала уверенно и по-деловому:

— Ну вот. Это есть решено, — она решительно встала из-за стола, все гости последовали ее примеру. — Вы есть ступать за мной. — сказала она, выходя из столовой и приглашая следовать за ней. — И я вам дать… как это говорится у вас? Я есть дать вам факты.

Она уже ушла, прежде чем он смог выпалить несколько слов, рассерженных и протестующих. Графиня подскочила к нему, резко тыкая его тонким пальчиком и бормоча одновременно с упреком и мольбой:

— Продолжайте, мой дорогой! Продолжайте! И вы должны задавать больше вопросов! Не сидите же молча! Это произведет хорошее впечатление. И используйте почаще свой блокнотик, — шептала графиня хитро. — Вы должны больше писать в нем, когда она говорит с вами!

— Нет, послушайте! — яростно взорвался Юджин. — Я не собираюсь ничего писать. Я устал от этих глупостей! Я не собираюсь больше быть участником ваших проклятых интриг и не собираюсь больше общаться с этой женщиной. Напротив, я собираюсь сказать ей, раз и навсегда, что не буду писать ни одной статьи ни в «Таймс», ни куда-либо еще!

— О, мой мальчик, — умоляюще зашептала старуха. — Вы ведь этого не сделаете! Пожалуйста, не говорите такие вещи, я прошу вас!.. Подумайте, что это значит для меня, — прошептала она, — я так бедна, так несчастна… Много лет я ждала возможности увидеть эту женщину… Это значит для меня так много, а для вас так мало! Пожалуйста, будьте вежливы с ней, мой дорогой, это только на некоторое время. Вы будете свободны уже в ближайшее время. Ну какое это вообще имеет значение для вас? У нее есть свои задумки, свои интриги, как и у всех остальных… Ну хорошо, молчите, если вам уж так хочется, но прошу вас, будьте вежливы с ней, ради бога; притворитесь, будто слушаете. Вы ведь не можете мне все испортить сейчас!

— Ладно, — пробормотал он мрачно. — Я буду слушать, но будь я проклят, если ради всей этой ерунды напишу хоть что-нибудь в этот чертов блокнотик.

Когда они вернулись в гостиную, маркиза уже обложилась кучей писем, папок и описательных циркуляров из учреждения, которое она патронировала. Они уселись вокруг камина, и им подали кофе и алкогольные напитки, к тому времени, как маркиза закончила описание проекта своего госпиталя, серый свет краткого зимнего дня быстро растаял, и подошло время прощаться и уезжать.

Но прежде чем гости уехали, она устроила им небольшую экскурсию по замку, показав портреты своих предков, огромную спальню с не менее огромной, увенчанной золотым балдахином, кроватью, где король Генрих IV спал во время одного из своих визитов в этот замок. С тех пор, разумеется, на ней никто не спал, комната стояла все время запертой, за исключением таких вот «музейных экскурсий».

Их последним пунктом посещения перед отъездом была библиотека: приятная, уютная и теплая на вид комната рядом с гостиной, по которой, впрочем, было видно, что в нее редко заходят. Маркиза улыбнулась, увидев, с каким жадным любопытством Юджин смотрит на множество полок, заполненных книгами, поражающими дорогой элегантностью и яркими цветами переплетов.

— Вы любите читать, а?

Юджин ответил ей, что любит. Она улыбнулась и равнодушно произнесла:

— А я не очень люблю. Мне делается скучно, когда я есть долго читать.

Он задал ей несколько вопросов о некоторых современных французских писателях: Пруст, Андре Жид, Ромен, Кокто и проч. На мгновение ее лицо ожесточилось и приобрело тот же высокомерный вид, как тогда, когда он спросил ее о правительстве.

— Я есть знать ничего об этих людях. Да, я слышала о некоторых из них. Но я никогда не есть читать их. Во Франции больше нет хороший литература. Последний, что у меня есть здесь, — она кивнула на полки, уставленные книгами, — это есть Поль Бурже. Впрочем, я и его не читать.

Через несколько мгновений они попрощались и уехали из замка. Дождь пошел снова, тусклый серый свет почти пропал, и, поскольку обратно для них не было никакого подходящего поезда, маркиза поручила своему водителю отвезти их в Блуа на машине.

Во время поездки обратно в город он редко заговаривал с графиней. И она, как будто признавая нетерпение, усталость и неприязнь, которые он испытывал по отношению к ней ближе к концу их кратких и странных отношений, тоже молчала. Когда они вернулись в гостиницу, он коротко сказал ей, что он устал и собирается пойти в свою комнату, чтобы вымыться и немного отдохнуть перед ужином.

— Ну конечно, мой дорогой, — мгновенно сказала она. — Конечно, вы должны. Я вижу, что вы устали. Может быть, — добавила она тихо, — я смогу увидеть вас снова, когда вы спуститесь?

— Конечно, сможете, — сказал он коротко, почти сердито, тоном, полным раздражения и беспокойства, которое пробудило в нем слишком долгое общение со старой мадам.

— До свидания, дорогой. Отдохните как следует. Вам это нужно…

Когда Юджин добрался до своей комнаты, он снял пальто и ботинки, лег на кровать и мгновенно заснул. Когда же он проснулся, то обнаружил, что спал почти три часа и уже восемь вечера. Уже опоздав на ужин, поспешно умывшись и одевшись, он спустился вниз, но не обнаружил никого, кроме жены владельца за стойкой. Еще до того как Юджин хотел спросить ее, где графиня, женщина, улыбаясь, сообщила ему, что старая мадам уехала и уже села на поезд обратно в Орлеан.

— Mais elle vous a remis de très affectueux adieux[210], — сказала женщина с улыбкой. — Elle vous a fait des grands compliments[211].

И в то мгновение, когда он понял, что она уехала, он почувствовал странное, смешанное чувство жалости, потери и сожаления. Он вспомнил вдруг краткость и раздражение своего прощания и что-то одинокое, грустное, невысказанное в глазах старухи, когда она прощалась с ним. Старое знакомое чувство одиночества накрыло его снова, он ощутил ту утрату и горе, которые чувствует человек, когда кто-то, кого он давно знает, уходит от него.