Венцом взбалмошных фантазий графини стало адресованное Юджину письмо, которое он обнаружил в одно прекрасное утро. Письмо было написано твердым, женственным и совершенно незнакомым почерком. Графиня несколько раз говорила о великолепной аристократке, которая жила по соседству, в не менее великолепном замке, и с которой, очевидно, графиня очень хотела укрепить свое знакомство.

После того как юноша открыл письмо, его изумленному взгляду открылся следующий текст:

Шато-де-Морнэ, 23 февраля 1925 года.

Многоуважаемый господин Гант!

Моя старая подруга, графиня де Ко, сообщила мне, что вы собираетесь провести некоторое время в Орлеане и готовите ряд статей для известной газеты, которую вы представляете, «Нью-Йорк таймс».

Это будет большое удовольствие для меня, если вы вместе с графиней окажете мне честь своим присутствием на завтраке в Морнэ в четверг, двадцать шестого февраля. Графиня де Ко также сообщила мне, что вы познакомились с моим сыном Паулем, когда он был в Америке с маршалом Фошем в 1922 году, и что в то время между вами возникла весьма теплая дружба. Я часто слышала, как мой сын говорил о его американской командировке и о дорогих друзьях, с которыми он там познакомился, и я знаю, насколько сильно будет его сожаление, когда он услышит, что вы были здесь, но он вас не застал. В настоящее время он, к несчастью, в Париже, но я написала ему о вашем присутствии здесь.

Во всяком случае, мне доставит большое удовольствие принимать одного из американских друзей моего сына в Морнэ, и я с чрезвычайным нетерпением и удовольствием жду вашего визита. Графиня де Ко уже сообщила мне о вашем согласии; мой водитель будет ждать вас в деревне на станции, в четверг, двадцать шестого, ровно в полдень.

До встречи!

Искренне ваша,

Он прочитал письмо во второй раз, и когда его значение полностью дошло до него, гнев наполнил его горячим потоком. Когда он наконец нашел графиню, его так душило раздражение, что несколько секунд он даже не мог говорить, а просто стоял, сверкая на нее разъяренными глазами, держа в кулаке мятое письмо.

— Посмотрите-ка сюда, — сказал он наконец сдавленным разъяренным голосом. — Посмотрите сюда! — он вытащил письмо и яростно помахал им перед ее носом. — Что вы имеете в виду, устраивая мне подобные вещи?

В ответ на его яростный взгляд она посмотрела на Юджина взглядом, полным жизнерадостного любопытства, взяла письмо у него из рук и, лишь мельком взглянув на него, весело сказала:

— О да! Маркиза сдержала свое обещание и написала вам. Разве я не говорила вам, что у меня в запасе для вас грандиозный подарок? — торжествующе сказала она. — Ах, мой мальчик, какое счастье, что вы нашли меня! Вы понимаете, как мало американцев когда-либо имели возможность поехать туда, куда она вас приглашает? Вот вы, юноша всего лишь двадцати четырех лет от роду, и вас принимает с распростертыми объятиями представительница одной из самых великих аристократических семей Франции. Право же, есть американские миллионеры, которые были бы готовы платить огромные деньги за такую привилегию!

— Послушайте, графиня, — сказал Юджин прерывающимся голосом. — Почему вы устраиваете подобные вещи у меня за спиной?

Она вопросительно, недоуменно подняла брови.

— За вашей спиной? Что вы имеете в виду, мой мальчик?

— Какое право вы имели говорить этой женщине, что я принял ее приглашение, если вы вообще не говорили мне о нем?

— Но, дорогой мой, — сказала она с тихим протестующим вздохом, — я была уверена, что вы будете в восторге! Мне даже в голову прийти не могло, что это может быть не так! Я была уверена, что вы руками и ногами вцепитесь в эту возможность!

— Возможность! — с издевкой сказал он. — Возможность для чего? Возможность наговорить этой женщине очередную порцию вранья обо мне и попробовать провернуть с ней какой-то трюк, разыграть какого-то очередного шулерского туза, которого вы припрятали в рукаве!

— Не понимаю, мой мальчик, о чем вы говорите, — сказала старая мадам со спокойным достоинством.

— О, нет, все вы понимаете! — прорычал он. — Вы очень хорошо понимаете, о чем я говорю. Вы рассказывали эти сплетни и лживые истории и искажали правду, вводя людей в заблуждение на мой счет, с тех самых пор, как я встретил вас… но в этот раз вы зашли слишком далеко. Что, черт возьми, вы имели в виду, наболтав этой женщине, что я хороший друг ее сына и встречался с ним в Америке? — он взял письмо и снова помахал им перед носом графини. — Что вы имели в виду, рассказывая ей такую откровенную ложь?

— Ложь! — ее брови приподнялись с совершенно искренним болезненным удивлением. — Но мой мальчик, вы сами сказали мне, что знали ее сына!

— Я сказал вам! — почти заорал взбешенный Юджин. — Я ничего такого не говорил! Я вообще не знал, что у этой женщины есть сын, пока не получил это письмо!

— Послушайте, друг мой, — графиня говорила мягко и терпеливо, как будто с ребенком. — Вам просто нужно вспомнить…

— Какое там, к черту, вспомнить! — грубо сказал он. — И вспоминать нечего. Это еще одна лживая история, которую вы сочинили под влиянием момента, и вы это знаете!

— Разве вы не помните, — продолжала старушка тем же спокойным и терпеливым голосом, — разве вы не помните, что говорили мне, что учились в Гарвардском университете?

— Да, я действительно говорил вам об этом. И это было правдой. Какое это имеет отношение к знакомству с сыном этой женщины?

— Подождите! — спокойно перебила его она. — А разве вы не помните, как рассказывали мне. что вы как раз были в Гарварде, когда маршал Фош посещал Америку с визитом?

— Да, я действительно говорил вам об этом.

— И что вы видели его, когда он посетил университет? Вы сказали мне это, помните?

— Конечно, я сказал! Я действительно видел его. И все остальные студенты видели его тоже. Он стоял на ступеньках библиотеки со своими помощниками и отдавал честь, в то время как наши военные стреляли из пушек!

— Ах! С помощниками, вы говорите? — с нетерпением переспросила она.

— Да, конечно, а что не так с этим?

— Ах, нет, наоборот, все так! Все так, как я сказала! А среди его помощников, — она твердо продолжала подводить Юджина к нужной точке диалога, — не заметили ли вы молодого человека, с усиками, около двадцати пяти лет, одетого в форму капитана французской армии? Подумайте же, мой мальчик, — продолжала она хитро, — молодой человек? Гораздо моложе, чем другие военные в свите в штате маршала?

— Да, может быть, что и заметил, — сказал он нетерпеливо. — Как я могу помнить такие подробности? Что это меняет?

— Дело в том, что этот молодой человек, мой дорогой, — терпеливо объяснила графиня, — которого вы видели, который стоял там с маршалом, — это как раз молодой маркиз, сын этой женщины.

Он уставился на нее с завороженным недоверием в глазах.

— И вы хотите сказать мне, — наконец сказал он, — что из-за того, что я, возможно, видел кого-то похожего на ее сына, стоящего в большой толпе людей три года назад, вы имели наглость сказать этой женщине, что я знал ее сына? Что мы были друзьями?

— Нет, нет, — сказала графиня уклончиво, чуть нервно. — Я не говорила ей такого, мой дорогой. Я уверена, что не говорила ей такого. Она, должно быть, меня неправильно поняла. Все, что я сказала, это что вы видели ее сына, когда он был в Америке. Я уверена, это все, что я сказала. И это было правдой, не так ли? Вы видели его, не так ли? — заключила она торжествующе.

Он смотрел на нее с открытым ртом, не в силах ни на минуту даже попытаться понять всю чудовищность такого обмана. Затем он закрыл рот упрямым резким движением и сказал:

— Хорошо. Вы в это сами влипли, теперь сами и выпутывайтесь. Я не собираюсь ехать с вами.

Глаза старухи вдруг сделались резкими, испуганными. Она наклонилась вперед, сжала его руку и умоляюще защебетала:

— О, мой мальчик, вы же не сделаете такого со мной, правда? Подумайте, что это значит для меня — унижение, которому вы меня подвергнете, если теперь откажетесь ехать!

— Но я не могу с этим ничего поделать. Вы не имели права договариваться с этой мадам, прежде чем вы поговорили со мной. Но даже это не имеет такого уж большого значения… если бы вы не рассказали ей эту байку про ее сына и меня. Вот причина, по которой она меня приглашает. Потому что она думает, что ее сын и я были друзьями. Как я могу принять такое приглашение — воспользоваться гостеприимством мадам, потому что вы рассказали ей историю, в которой не было ни грамма правды?

— О, это не имеет значения, — графиня говорила быстро, с нетерпением. — Если вы хотите, я могу объяснить ей, что возникла ошибка, что на самом деле вы не знаете ее сына. Но это не имеет никакого значения в любом случае. Она все равно захочет, чтобы вы были ее гостем. Видите ли, — она говорила осторожно, и на мгновение в ее глазах украдкой блеснуло некое хитрое, коварное понимание — мудрость лисы, понявшей планы другой лисы. — Я не думаю, что только по этой причине она приглашает вас к себе.

— Но какие могут быть еще причины? Эта мадам не знает меня. Какой еще интерес у нее может быть ко мне?

— Ну, мой мальчик, — графиня колебалась и говорила, тщательно подбирая слова, — видите ли, в чем дело… Я думаю, что она хочет поговорить с вами, — она снова сделала паузу, прежде чем продолжить, — о каком-то определенном вопросе… кое о чем, в чем она заинтересована… И когда она услышала, что вы связаны с «Нью-Йорк таймс»…

— Что? — Юджин снова посмотрел на нее и вдруг разразился коротким сердитым смехом, признавая, что проиграл и сдается. — Да вы что тут, все одинаковые? Интересно, есть хоть кто-нибудь из вас, кто не плетет интриг, не имеет корыстных целей, кто не надеется получить какую-нибудь выгоду от нас, американцев?

— Так что, вы поедете? — с нетерпением спросила старая мадам.

— Да, поеду! — вскричал юноша. — Врите ей, что хотите. Похоже, это будет польза для вас обеих! Я поеду только ради того, чтобы увидеть, какой новый обман или интригу вы замышляете с этой другой мадам. Ладно, я поеду!

— Хорошо! — быстро кивнула она, довольная его согласием. — Я знала, что вы меня не подведете, мой мальчик. Маркиза скажет вам все о своем деле, когда увидит вас лично.

Этот последний гротескный эпизод вдруг укрепил его решение покинуть Орлеан. За короткое время случайная встреча Юджина с этой странной старухой, его мгновенное включение в десятки любопытных схем, конструкций и хитростей ее жизни, со всем и вся, что эта жизнь вызывала в его памяти странного и знакомого, навязчивый проблеск огромной паутины, хитросплетение темных случайностей и судеб выбили яркие искры интереса из его сознания и погрузили его дух в краткое чудо забвения и удивления.

Но теперь, так же внезапно, как и началось, это чудо умерло: жизнь города, люди, старая графиня и ее друзья, которые в течение нескольких дней казались Юджину настолько новыми, странными и интересными, теперь наполняли его усталостью и отвращением. Ему вдруг надоела провинциальная скука этого города, он почувствовал старую неприязнь и пресыщение, которые темная кровь и темная раса пробуждали в нем. Его донимало назойливое и необоснованное желание под этими серыми, мягкими, скучными небесами увидеть и ощутить что-то яркое, острое, северное, жестокое, дикое, что-то этакое в жизни — золотого и синего цвета, блестящее, коснуться щедрой плоти пышных блондинок, погрузиться во всплеск дикого пьянства, почувствовать фатальное отчаяние безграничной радости. Темные, странные лица французов вокруг, и все жестокое совершенство этой жизни, одновременно так чуждое и так тоскливо знакомое, неистощимая энергия их маленьких целей, ограниченных маленьким совершенством их вселенной, такая глупость и незнание мира за пределами их страны, и одновременно такая высокомерная уверенность в себе наполнили его вдруг раздражением и неприязнью. Он внезапно устал от их темноты, их малости, их жестокости, их кошачьей нервозности, их непрекращающегося кишения, их неутомимого и в то же время безрадостного жизнелюбия, тоскливой монотонности и вечной жадности.

Он устал от Орлеана, устал от Вателей, а больше всего устал, вплоть до измученного отвращения и неприязни, от старой графини и всех этих маленьких хитростей и интриг ее жизни.

И с этой внезапной усталости и отвращением, с этой потерей интереса к той жизни, которая всего-то в течение недели или двух казалось ему интересной, вернулись старые муки и волнения духа. Опять вернулся к Юджину тот самый давно знакомый вопрос во всем своем обнаженном, неприкрытом одиночестве: «Почему я здесь? И куда мне теперь податься? Что я должен делать?» Он увидел, с возвращением этого старого, яркого, неприкрытого стыда, будто вспышку жестокого откровения, бесцельность и отсутствие всякой причины в его странствиях. Он видел, что не было ни единой внятной причины, ни единой приемлемой цели для его приезда сюда в Орлеан, и с чувством человека, тонущего в безграничном ужасе, как будто маленький пузырек его духа взорвался яркой вспышкой эфира и разлетелся по бесформенному пространству планетарного масштаба пустоты, он понял, что на самом деле не было никакого смысла, причины, цели для него, чтобы ехать не только в Орлеан, а вообще куда бы то ни было…

И все же демоны беспорядочных и мучительных скитаний вернулись к нему со всей своей яростью: он знал, что должен уехать, что он должен продолжать ради какой-то другой цели; вот только он не знал, куда же ехать. Как утопающий, который хватается за соломинку, он искал какую-то причину или цель в жизни, какое-то оправдание для своих странствий, какую-то точку приложения для его ожесточенного желания. Тысяча планов и проектов возникали в его голове, но каждый следующий, казалось, был еще более бесполезным, безнадежным, бесплодным, чем предыдущие. Он хотел вернуться в Париж, «осесть и начать писать». Или он хотел вернуться в Англию, снять комнату в Лондоне, повидать Оксфорд, Озерный край, Корнуолл, Девон — тысячи городов и населенных пунктов, навевающие тысячи мимолетных воспоминаний, призванные обеспечить хоть какие-то разумные цели для его слепых странствий. Или он хотел поехать на юг Франции, «в какое-нибудь тихое место», или в Швейцарию, «в какое-нибудь тихое место», или в Германию, Вену, Италию, Испанию, на Майорку — разумеется, всегда для того, чтобы «поселиться в каком-нибудь тихом месте» — а для чего? Для чего? Ну, всегда, разумеется, он оправдывал это тем, «чтобы писать»… «Чтобы писать»! Боже правый!

«Чтобы писать!» Как только Юджин произносил, хотя бы мысленно, эти слова, старый знакомый, тупой и скучный стыд возвращался и заставлял его ненавидеть свою жизнь, и все эти бесплодные, пустые, притворные желания своей души. «Чтобы писать» — всегда искать волшебные небеса, золотой климат, мудрых и прекрасных людей, которые сделают его лучше и талантливее. «Чтобы писать» — всегда искать в заколдованных расстояниях, в мечтательных перспективах дурацких заблуждений ту силу и уверенность, которую он не мог найти сам в себе. «Чтобы писать» — быть самым глупым, тщеславным, и бессильным из всех самозванцев, человеком, который обыскал весь мир в поисках места, «чтобы писать», хотя теперь он знал, с неприкрытой, жестокой остротой, которую даровала ему его жизнь и опыт: на самом деле место, «чтобы писать», могло быть Бруклин, Нью-Йорк, Хаммерсмит или Канзас — да вообще любое место на земле, будь у него достаточно горячее сердце и достаточно силы, веры, отчаяния, мужества, и кроме всего прочего, горькой и невыносимой необходимости.

Теперь, согласившись сопровождать графиню во время ее визита к маркизе, он вдруг решил сразу уехать из Орлеана, переночевать в Блуа и поехать в Тур на следующий же день после посещения Морнэ. И с этими мыслями Юджин собрал свою сумку, заплатил по счету в гостинице и в назначенный день отправился со старой мадам, которая в течение двух недель была его самоназначенным гидом и хранителем.