В последующие недели Юджин обнаружил в совершенно абсурдном, нелогичном, но любопытно убедительном поведении старой мадам превосходную разоблачающую иллюстрацию психологии обмана, самогипноза самозванца. Когда он начинал протестовать по поводу наглости ее рассказов, шитых белыми нитками фантастических рассказов, из которых она к тому моменту соткала целую паутину о нем, его семье, его богатстве, его авторитете, его влиянии и его профессии, при этом открыто и бесцеремонно используя великие имена и названия, о которых он даже толком ничего не знал и уж точно не смог бы ничего рассказать, — старуха немедленно отвечала ему серией аргументов, столь гениальных и убедительных, что на мгновение он сам признавал себя почти побежденным их гипнотической силой, хотя и знал, что они являются не более чем нелепой ложью.

— Послушайте, — говорил он обиженно. — Что вы имеете в виду, говоря всем этим людям, что я представляю «Нью-Йорк таймс»? И что мне останется делать, если «Нью-Йорк Таймс» вдруг прослышат об этом? Да меня бросят в тюрьму за мошенничество, за использование их имени, когда я не имел права это делать! Между прочим, вы-то будете в безопасности, вы будете, да, — сказал он с горечью. — Я буду страдать один: вы всегда можете выйти сухой из воды, заявив, что вы действовали добросовестно, что вы действительно думали, что я работаю на «Таймс», только и всего!

— Но вы же правда там работаете, не так ли? — она посмотрела на него с удивлением и недоумением на лице.

— Нет! — закричал он. — Конечно нет! И я никогда не говорил вам ничего подобного! Вы все это выдумали из вашей собственной головы через пять минут после того, как я с вами познакомился, и я ничего не мог возразить, никак не мог остановить вас. В итоге, сейчас вы рассказали людям по всему городу, что я пишу статьи об Орлеане для «Нью-Йорк таймс» и что я собираюсь упомянуть в них всех этих людей. Мы принимали чертову кучу подарков, покупали многие вещи со скидками, нас ублажали и развлекали эти люди только потому, что вы сказали им, что я работаю на «Таймс» и что они получат какую-то бесплатную рекламу в связи с этим. Неужели вы не понимаете, что это такое? — сказал он сердито, глядя на нее. — Это мошенничество. Это получение какой-то выгоды под фальшивым предлогом. Меня могут даже посадить в тюрьму за это!.. Ну, следующее, что я могу узнать, это то, что вы собираете с них деньги — какую-нибудь комиссию или что-то в этом духе, чтобы я про них написал. Возможно, вы уже этим занялись, насколько я вас успел узнать, — горько заключил он.

— Но вы вправду говорили мне, что вы журналист, мой мальчик, — мягко сказала старуха. — Вы сказали мне нечто подобное, знаете ли.

— Ну да, — угрюмо признался Юджин. — Я говорил такое. Я сделал такое… преувеличение, потому что я хочу быть писателем, но пока не издал ни одной книги, и как-то показалось разумным назвать то, чем я занимаюсь, журналистикой… Кроме того, — добавил он, запинаясь, неопределенно: — Я думал, что это слово имеет какой-то иной смысл здесь, не такой, как в Америке…

Она быстро кивнула головой с довольным видом:

— Все именно так… Журналист — это тот, кто пишет статьи и очерки по актуальным темам в разных изданиях… Но вы ведь правда делали это, не так ли?

— Ну, — признал он, — я написал несколько пьес для университетского журнала, когда учился в колледже…

— Ах-х! Вот, это оно самое! — воскликнула она с торжествующим видом.

— И я был редактором газеты в колледже.

— Ну конечно! О чем я и говорю!

— И я припоминаю, что писал какие-то новости о своем университете и отправлял их в местную газету моего родного города.

— Ну конечно, мой мальчик! Конечно!

— И я как-то раз написал то, что они называют аналитической статьей, и продал ее в газету… Еще я как-то написал одноактный спектакль, и он был опубликован в книге, и на сегодняшний день я получил за него целых восемь долларов роялти, — заключил он свое перечисление с мизерной смутной надеждой и хромой верой, что его попытки назваться журналистом не были целиком и полностью мошенничеством.

— Ну вот, — графиня пораженно подняла брови и огляделась с изящным жестом, выражающим недоумение, — все, как я и говорю, мой мальчик! Все, как я и говорю. Судя по тому, что вы поведали мне, нет никаких сомнений, вы действительно журналист!

— Ну, — признал он мрачно, — я думаю, если вы можете создать мне такую репутацию из того, что я сказал вам, я мог бы поклясться… О, да, — добавил он с иронией, — и я забыл вам сказать, что я вставал рано утром и разносил газеты, будучи еще ребенком.

— Точно! Точно! — она серьезно кивнула. — Вы показали талант к вашей нынешней работе с самого начала. Вы обучались вашей профессии с детства!

— О, боже мой! — простонал он. — Что толку? Делайте что хотите, в конце концов. Я не могу с вами спорить… Только, ради бога, графиня, прекратите рассказывать людям, что я работаю в «Нью-Йорк таймс», пожалуйста!

— Ну же, мой мальчик, посмотрите-ка; вы не должны быть настолько скромны по поводу некоторых вопросов. Если вы не научитесь представлять себя должным образом, никто не сделает это за вас. Такой умный и блестящий молодой человек, как вы, не должен быть настолько скромен. Ну и что с того, что вы еще не редактор «Нью-Йорк таймс», а?

— Редактор! Редактор, черт возьми! Я даже мальчиком на побегушках в «Таймс» не работал!

— Но, конечно, мой дорогой, — терпеливо сказала она. — Вы когда-нибудь им станете. А пока что, вы восходящая звезда, молодой журналист величайших достоинств, которому все ваши confrères, коллеги из «Таймс» пророчат блестящую карьеру…

— Знаете что, графиня, послушайте меня…

Она махнула рукой, терпеливым, но явно отрицательным жестом, и продолжала:

— Ну, со временем все придет, — сказала она. — Вы еще молоды, и никто не ожидает, чтобы вы в свои годы были редактором!

— Зато вы так меня скоро главным редактором сделаете, если еще немного пофантазируете, — саркастически заметил он. — Это неправильно. Если вы даже решили рассказать людям, что я журналист, зачем приплетать «Нью-Йорк таймс»? В конце концов, я мог бы притвориться журналистом, но хотя бы не чувствуя себя мошенником. Так при чем здесь «Таймс», зачем это вранье?

— Ах, — сказала она. — «Таймс» замечательная, крупная газета. Люди слышали о ней. Сказать, что вы связаны с «Таймс», значит, подчеркнуть ваш престиж!

— Ну, если вам нужно поднять мой престиж, почему бы не рассказать им, что я профессор в колледже? Вы знаете, я действительно в течение года преподавал в Нью-Йорке в университете. Если вы скажете им, что я профессор, я мог бы, по крайней мере, чувствовать себя немного менее виновным во вранье.

— О, — сказала она серьезно, — здесь никто не поверит в вашу историю. Вы слишком молоды, чтобы быть профессором. Кроме того, — добавила она прагматично, — будет намного лучше, если мы скажем, что вы работаете в «Таймс», в любом случае.

— Почему?

— Потому что, — терпеливо объяснила она, — они могут увидеть в этом какую-то ценность для себя. Власть прессы велика, знаете ли. Профессор для них малозначащее звание. А вот умный молодой человек, пишущий статьи для «Таймс», это уже солидно.

— Но, черт побери, — вскричал он раздраженно. — Я никогда не писал статей для «Таймс». Разве вы не понимаете?

— Ну же, посмотрите-ка, мой мальчик, — сказала она тихо. — Постарайтесь быть разумным по поводу всего этого. Зачем запутывать этих людей ненужными объяснениями? Какое это имеет значение, если вы раньше не писали статьи для «Таймс»? Вы напишете их сейчас…

— О, черт, графиня!

— Вы собираетесь писать блестящие и очень интересные статьи об Орлеане, — продолжала она спокойно, — и они будут опубликованы в «Нью-Йорк таймс», потому что они будут такие замечательные, что «Нью-Йорк таймс» обязательно захочет опубликовать их. Так зачем говорить этим простым людям что-то сверх того? Это может только запутать их. Я не сказала им ничего, кроме правды, — хитро продолжила она, — я сказала им, что вы пишете серию статей об Орлеане для замечательной газеты «Нью-Йорк Таймс», и это, мой мальчик, все, что нужно знать этим людям!

Она спокойно улыбнулась ему. Он сдался.

— Ладно, ладно, — сказал он. — Вы выиграли. Делайте что хотите. Я буду для вас кем угодно: седым мальчиком, призовой лошадкой, жемчужиной «Нью-Йорк таймс», и бог знает кем еще.

Она одобрительно кивнула.

Фарс становился все более невероятным день ото дня. Но из-за того, что этот фантастический бред хоть немного притуплял удушающую, почти постоянную боль от его расставания с Энн, Элинор и Старвиком, он изо дня в день оставался, не зная, почему он остается (впрочем, и не задумываясь, почему он должен уезжать), и удерживался в паутине всей этой абсурдной истории, в которую он так быстро и неожиданно был вовлечен, неким гипнотическим интересом.

Утром, когда он спустился вниз, старуха уже ждала его. Она принялась вдруг резко и нетерпеливо отчитывать за его поведение накануне вечером.

— Вы что, ходили в кафе вчера вечером, мой дорогой?.. И сколько вы там выпили? А?.. Перно, четыре коньяка, кофе, пачка сигарет… Сколько это всего получается, а?.. Сколько вы потратили? Двадцать один франк!.. Ах, мой дорогой, слишком много, слишком много! — хрипло пробурчала она, с грустью и сожалением в голосе. — Вы будете тратить все свои деньги в кафе, и у вас ничего не останется!.. А скажите, мой дорогой, — ее старые глаза горели нетерпеливым блеском любопытства, — много ли там было людей? Наверное, все переполнено, а?.. А много ли было женщин? Вы ведь не разговаривали с какой-нибудь девицей, а? — резко спросила графиня.

Он сказал, что разговаривал.

— Вы не должны были этого делать! — укоризненно сказала она. — И что она от вас хотела? Она хотела, чтобы вы пошли с ней, а?

— Что вы, мы не заходили настолько далеко. Она попросила у меня сигарету.

— И вы дали ей?

— Да, конечно!

— Но ведь не деньги! Вы не давали ей денег? — лихорадочно допытывалась она.

— Нет.

— Вы покупали ей напитки? Это для нее вы покупали коньяк?

— Нет. Для себя.

— Сколько денег у вас осталось, мой мальчик?.. Вы отслеживаете ваши расходы?.. Вы ведь обналичили еще один чек вчера?

— Да, обналичил.

— Какой? Десятидолларовый?

Юджин подтвердил.

— Ах, но вы не должны были этого делать! — сказала она с упреком. — Как только вы обналичиваете чек, деньги тут же улетучиваются. — Она щелкнула пальцами, — вот так! Ça file! Ça file![175] Вы не контролируете свои деньги так, как должно. Вы не отслеживаете, сколько вы тратите… Мой мальчик, обещайте мне кое-что, ладно? — продолжала она тихим, серьезным тоном. — Обещайте мне, что вы не будете тратить все свои деньги и не останетесь на мели здесь… Вы этого не сделаете, не так ли?.. Сколько же денег у вас осталось?.. Скажите, — с нетерпением спросила она. — Сколько из этих экспресс-чеков у вас осталось? Подсчитайте, подсчитайте, — попросила она жадно. — Возьмите чековую книжку и дайте мне посмотреть, что там у вас осталось.

Он вынул маленькую кожаную папочку с экспресс-чеками и открыл ее. Она была уже очень тонкой. Затем он быстро пролистал маленькую стопочку чеков, пытаясь покончить с этим так быстро, как только мог: это было для него как некое отвратительное напоминание о суровой действительности, о которой он, наоборот, хотел бы забыть. Он не только по природе своей не имел «финансовой жилки», но еще и находился в том блаженном возрасте, в том периоде жизни молодого человека, когда сто долларов так же хороши, как и миллион. В самом деле, с двадцатью долларами, обменянными на яркие, хрустящие пятидесятифранковые купюры в кармане, на уютной террасе хорошего кафе, с напитком в руке, зная, что ему доступна прекрасная еда и вкусное вино, и погружаясь в медленную, чувственную медитацию желания, он чувствовал себя не менее богатым, чем любой миллионер на земле. В такое время вся земля лежала у его ног, суля всевозможные удовольствия, радости и тайны: и погруженный в это колоссальное, нелогичное, гипнотическое очарование, он был уверен, что впереди у него была только лишь красивая и счастливая жизнь, наполненная успехами и радостью… и даже если он случайно думал о деньгах, то только затем, чтобы нетерпеливо заткнуть эту мысль при помощи иррационального убеждения, что они всегда будут появляться у него, когда ему это будет нужно, что деньги будут приходить к нему чудесным и удивительным образом, как манна с неба, и что он в состоянии получить большие суммы денег разными странными и восхитительными способами, в любой момент, как только захочет.

Теперь графиня, с ее суровой прагматичной настойчивостью, покоробила его и вернула к неспокойной действительности, которая не доставляла ему никакого удовольствия. Пока старуха следила за каждым движением Юджина жадными, алчными глазами, неотрывно изучающими его чеки, он просмотрел их быстро и угрюмо, коротко озвучил ей их количество и резко сунул кожаную папочку обратно в карман.

Когда он закончил, она покачала головой, глядя на него с печальным укором.

— Ах! — сказала она. — Какая расточительность! Целая французская семья могла бы жить с комфортом в течение месяца на то, что вы потратили здесь на прошлой неделе.

Он вздрогнул и беспокойно заерзал, пронзенный вдруг безымянным чувством вины и стыда и собственной недостойности, внезапно воскресив в памяти весь бесконечный труд и постоянную экономию, которой придерживалась его мать. Это чувство коробило его, даже несмотря на то, что его мать к тому моменту уже приобрела значительное имущество и накопила крупную сумму денег. И несмотря на ее доходящую до скупости экономию в каких-то бесчисленных мелочах, в ее инвестициях в недвижимость была расточительность и буйная экстравагантность, которая далеко превзошла его собственные (довольно мелкие, в общем-то) расходы на чувственные удовольствия от еды, напитков и книг, на путешествия и женщин. И вот что интересно, это иррациональное чувство вины и стыда было (и он это знал) свойственно не только ему одному: оно как-то укоренилось в самой сути жизни большинства американцев, которых он знал. Это было что-то из прошлого, вне времени и памяти, что всегда было им присуще, что содержалось в их крови и даже в воздухе, которым они дышали: такое ощущение, что любая жизнь без приносящей доход работы, любая жизнь, посвященная открыто и неприкрыто удовольствиям, праздности, каким-то формам досуга и удовлетворения собственных желаний, была жизнью подлой, неправильной и постыдной.

Теперь, внезапно пронзенный этим старым и непоправимым чувством вины, он вдруг нахмурился, засуетился беспокойно в кресле, а потом резко и сердито обратился к старой женщине, которая сидела с печальным видом и укоризненно глядела на него.

— Ну, так, все уже потрачено, все прошло, и ничего не исправить. А как вы думаете, что люди должны делать с деньгами? — раздраженно поинтересовался юноша. — Считать их, и целовать, и желать им спокойной ночи каждый раз, когда идут спать. И снова целовать и считать каждый раз, когда просыпаются, чтобы убедиться, что в ночи ни одна монетка не обрела ножки и не ушла от них? Так, что ли? Что с ними еще делать, во всяком случае, если не тратить? Вот вы, для чего вы живете? — спросил он с горечью. — Чего вы ждете? Вы экономите деньги, чтобы вам выбрали самый лучший и дорогой гроб, когда будут вас хоронить?

— Да, мой мальчик, но вы так много тратите на еду, напитки и девушек, — продолжала печально увещевать старушка. — Так много денег уходит на эти вещи…

— А почему бы и нет? — обиженно сказал Юджин. — Но может, вы могли бы сказать мне, на что еще мне тратиться? Вы можете предложить мне траты получше?

— Хотя бы не тратьтесь на тех девиц в кафе, — сказала она. — Они плохие… плохие, — они не принесут вам ничего, кроме несчастья и неприятностей. Ну, — сказала она, бодро вскакивая, — я возьму вас с собой сегодня утром и познакомлю с двумя красивыми девушками. Вы будете лучше с ними проводить время, чем с теми женщинами в кафе!

Они вышли и пошли по улицам старого города, полным оживленной утренней жизни, весело освещенным полупрозрачным, тусклым желтым светом зимнего солнца. Пока они шли по этим утренним улицам, Юджин заметил, что многие жители узнавали старую мадам и говорили с ней весьма уважительно. Иногда владельцы магазинов приветствовали ее из дверных проемов своих заведений, добродушно улыбаясь при виде маленькой старушки, почти бегущей быстрой рысью рядом с молодым человеком громадного роста. Иногда она слышала их смех и шутливые комментарии, которыми они перекидывались между собой, по поводу смехотворной несоразмерности этой странной пары; потом, повернувшись к молодому человеку, она хихикала рассеянно, но довольно и говорила:

— Ах-ха-ха! Они смеются над нами, мой мальчик. Они думают, что это очень смешно, ну, знаете, как мы смотримся вместе… Un grand garçon, eh? Правда же, большой мальчик? — спросила она у какого-то человека, стоящего в дверях магазина, который мерил Юджина взглядом с выражением добродушного удивления на лице.

— Mon Dieu! — вскричал мужчина. — Qu'il est grand! Il mange beaucoup de soupe![176]

Наконец они остановились перед небольшим магазинчиком дамских шляп, где старой мадам как раз изготавливали шляпку, и вошли внутрь. Тонко звякнул маленький колокольчик, возвещая об их появлении, и модистка с помощницей вышли из-за шторы, чтобы поприветствовать их. Модистка была красивая, по-видимому, опытная женщина лет тридцати, темненькая, с широким лицом и сильной, крепко сбитой, но при этом соблазнительной фигурой. Помощница была моложе, выше, беленькая и светловолосая. Обе были очень привлекательные девушки, и обе встретили его улыбками и возгласами добродушного удивления, которые он услышал еще на улице. Затем, в течение нескольких минут, небольшой магазин наполнился веселым, быстрым, легким щебетом трех женщин по-французски. Все, казалось, говорили одновременно, и все время смеялись, радостно и восторженно; он понял, что графиня опять расхваливает его придуманные заслуги перед двумя девушками, когда разобрал волшебную фразу «Нью-Йорк таймс». Обе девушки улыбались и поглядывали на него, а потом старшая, которая была владелицей магазина, подошла к нему, сравнила свой рост с его (она даже до плеча ему не доставала) и сказала с тихим изумленным хихиканьем:

— Mon Dieu! Qu'il est grand![177]

Младшая из двух девушек, смеясь, защебетала по-французски так быстро, что он ничего не понял, и графиня с тихим удовлетворенным смешком повернулась к нему, объясняя:

— Они говорят, что вы бы им пригодились, мой дорогой, чтобы достать коробки с верхней полки. Там слишком высоко для них!

— Mon Dieu, oui! — девушка помоложе и повыше, достав шляпу, которую она делала для старой графини, и поправляя в ней что-то, тут же ответила: — Он может помочь Элен с коробкой, а вы пока примерьте шляпку. Элен, — она позвала модистку, — может, ты покажешь мсье, где у нас коробки, и попросишь его достать одну для тебя?

Он последовал за Элен за занавески в заднюю часть магазина; две другие женщины проводили их смехом, болтовней и комментариями. На полке у задней стены магазина действительно были сложены в высоченные стопки шляпные коробки, но, когда он вопросительно посмотрел на Элен, она добродушно улыбнулась и ласково сказала:

— Mais non, monsieur. Nous ne sommes pas sérieuses. Attendez![178] — и, быстро забравшись на стул, сама потянулась за коробкой. Коробка же стояла почти вне досягаемости девушки, она коснулась ее, вытянув, как только могла, кончики пальцев, выбила ее с полки, коробка рухнула, и Юджин поймал ее в полете. Но и сама Элен была близка к падению. Она неуверенно зашаталась, пытаясь восстановить зыбкое равновесие, прильнула к нему, и он поймал и ее тоже. На мгновение он ощутил ее вес в своих руках. Он неохотно поставил девушку на пол, и пару секунд она еще стояла, прильнув к нему, ее ладошки нежно покоились на его руках. Затем, с тихим мелодичным смехом, она сказала:

— Oh, là, là! Qu'il est fort![179]

Они снова вышли, графиня тем временем как раз закончила примерять шляпку, и после очередного всплеска веселого и быстрого разговора Юджин со старой мадам направились к выходу. Когда он отворил дверь, колокольчик звякнул снова тонко и приятно; ему пришлось нагнуться, чтобы пройти через дверь. Он повернулся, чтобы сказать еще раз «до свидания»: две девушки глядели на него с веселыми дружелюбными улыбками. Юджину было так жаль уходить, что он хотел даже придумать какой-нибудь предлог, чтобы остаться. Элен выглядела такой сильной, умной и желанной, и она улыбнулась ему на прощание совсем по-дружески: он подумал, что, если он снова придет, она будет рада видеть его. Впрочем, он никогда не видел ее после этого.

И позже эти две девушки остались в его памяти, радуя его яркой, приятной теплотой: он думал об Элен много раз, вспоминал ее сильное соблазнительное тело и широкое, смуглое лицо; и гадал, что же потом происходило в ее жизни, вышла ли она замуж, и какие радости и горести принесло ей время.