Когда он проснулся в Шартре, он был заполнен каким-то онемевшим волнением. Был серый зимний день, снег носился в воздухе, и он ожидал, что что-то вот-вот должно случиться. У него было ощущение, которое часто возникало у него именно в этой стране, во Франции: странное, смешанное чувство опустошения и беспризорности, удивления с оттенком призрачной пустоты (зачем он вообще сюда приехал?) и радости, и надежды, и ожидания, и незнания, что именно он собирался найти.

Во второй половине дня он пошел на станцию и сел на поезд, едущий в Орлеан. Он даже не знал, где этот Орлеан находится. Поезд был смешанный, из товарных и пассажирских вагонов. Он купил билет третьего класса и зашел в вагон. Раздался пронзительный свисток, и поезд с грохотом выехал из Шартре в сельскую местность, двигаясь как-то по-особому резко и небрежно, как ездят все маленькие французские поезда: Юджина же такая езда всегда настораживала.

Легкий снежок упал на поля: воздух был дымный, вся земля, казалось, источала дым или пар, а из окон поезда можно было увидеть влажную землю, аккуратные полосы тщательно возделанных полей и кое-где хозяйственные постройки. Это не было похоже на Америку: земля выглядела тучной и хорошо возделанной, и даже дымный зимний лес имел аккуратный, ухоженный вид. Далеко в стороне иногда можно было увидеть высокие линии тополей: по ним можно было определить, что где-то там есть водоем.

В купе он нашел трех пассажиров: это были старый крестьянин, его жена и дочь. Старик носил длинные кустистые усы, у него было покрытое шрамами обветренное лицо и маленькие слезящиеся глаза. Его руки были как камень, тяжелые и твердые, и он держал их сложенными на коленях. Лицо его жены было гладким и сильно загорелым, с тонкой сеточкой морщин вокруг глаз, и было похоже на старую керамическую миску. У дочери лицо было темное, угрюмое, она сидела у окна и все отодвигалась подальше от родителей, как будто ей было стыдно находиться рядом с ними. Время от времени, когда они говорили с ней, она отвечала разъяренным голосом, не глядя на них.

Крестьянин ласково заговорил с ним, как только вошел в купе. Юджин улыбнулся в ответ, хотя и не понял ни слова из того, что он сказал, и крестьянин продолжал, полагая, что собеседник его понял.

Крестьянин достал из пальто пакет дешевого крепкого табака, называемого «Bleu», который французское правительство продавало за несколько центов для бедных, и приготовился забивать трубку. Молодой человек вытащил пачку американских сигарет из кармана и предложил их крестьянину.

— Будете?

— Ну, честно говоря, да! — ответил крестьянин.

Он неуклюже взял сигарету из пачки, зажал ее в больших, непослушных пальцах, поднес ее к огню, который молодой человек предложил ему, и затянулся, пыхтя, что было ему явно непривычно. Потом он принялся с любопытством рассматривать сигарету, поворачивая и так и сяк, чтобы прочитать этикетку. Он повернулся к жене, которая следила за каждым движением этих простых манипуляций блестящим пристальным взглядом животного, и начал быстро и возбужденно болтать с ней.

— Она американская, эта сигарета.

— Она хорошая?

— Честно говоря, да. Она очень хорошего качества.

— Позволь мне посмотреть! Как она называется? — они молча принялись изучать этикетку.

— Как вы называете это? — спросил крестьянин молодого человека.

— Лаки Страйк, — сказал юноша, старательно проговаривая каждую букву.

— Л-л-а-к-и-и-…? — начали неуверенно повторять они. — А как это будет по-французски?

— Je ne sais pas[143], — ответил он.

— Куда вы едете? — спросил крестьянин, глядя на юношу слезящимися глазками, полными завороженного любопытства.

— Орлеан.

— Как? — переспросил крестьянин с недоумением на лице.

— Orléans. Орлеан.

— Я не понимаю, — сказал крестьянин.

— Орлеан! Орлеан! — закричала девушка взбешенным тоном. — Джентльмен говорит, что он едет в Орлеан!

— Ах! — воскликнул крестьянин с видом внезапного озарения. — Орлеан!

Юджину показалось, что он сказал слово точно так же, как и крестьянин, но он на всякий случай повторил его.

— Да, Орлеан.

— Он едет в Орлеан, — сказал крестьянин, обращаясь к жене.

— Ах-х! — воскликнула она многозначительно, с видом долгожданного понимания, и оба замолчали и снова уставились на молодого человека любопытными, озадаченными глазами.

— Из какой вы провинции? — спросил вскоре крестьянин, по-прежнему пристально и недоумевающе глядя на него своими маленькими глазами.

— Как это? Что вы сказали? Я не понимаю.

— Я говорю — из какой вы провинции?

— Джентльмен не француз! — сердито вскричала девушка, словно раздраженная глупостью родителей. — Он иностранец. Неужели вы не видите?

— Ах-х! — воскликнул крестьянин через некоторое время, с видом изумленного понимания. Затем, обращаясь к жене, он коротко сказал: — Он не француз. Он иностранец!

Потом они оба повернулись, уставились на него маленькими круглыми глазами и некоторое время смотрели с застывшим, звериным любопытством.

— Из какой вы страны? — спросил крестьянин через некоторое время. — Откуда вы родом?

— Я американец.

— Ах-х! Американец… Он американец, — сказал он, обращаясь к жене.

— Ах-х!

Девушка сделала нетерпеливое движение и продолжала яростно и угрюмо смотреть в окно.

Тогда крестьянин все с тем же пристальным, озадаченным любопытством животного начал тщательно изучать своего спутника с головы до ног. Он посмотрел на его ботинки, одежду, пальто и, наконец, поднял целеустремленный, изучающий взгляд на чемодан молодого человека на полке над их головой. Он толкнул жену и указал на чемодан.

— Это хороший материал, да? — сказал он тихонько. — Это настоящая кожа.

— Да, хорошая кожа.

И они оба смотрели на чемодан в течение некоторого времени, а затем снова обратили свои любопытные взгляды на юношу. Он предложил крестьянину еще одну сигарету, и старик взял, поблагодарив его.

— Это очень хорошая сигарета, да? — сказал он, указывая на сигарету. — Стоит дорого, а? Ах-х!.. Очень дорого!

И он стал смотреть на сигарету с еще большим уважением.

— А зачем вы едете в Орлеан? — спросил крестьянин через некоторое время. — К какому-нибудь знакомому?

— Нет, я просто хочу посмотреть город.

— Как? — крестьянин моргнул тупо, непонимающе. — У вас есть бизнес там?

— Нет. Я еду как турист, хочу посмотреть это место.

— Как? — тупо переспросил крестьянин, глядя на него. — Я не понимаю.

— Джентльмен говорит, что он собирается посмотреть город, — яростно прервала его девушка. — Неужели ты совсем ничего не понимаешь?

— Я не понимаю, что он говорит, — возразил ей старик. — Он говорит не по-французски!

— Он говорит очень хорошо, — сердито сказала девушка. — Я очень хорошо понимаю его. Просто ты глупый, вот и все!

Крестьянин помолчал некоторое время, попыхивая сигаретой и глядя на молодого человека дружественным, озадаченным взглядом.

— Америка очень большая, а? — спросил он наконец, делая широкий жест руками.

— Да, она очень большая. Гораздо больше, чем Франция.

— Как? — снова переспросил крестьянин с недоуменным, но терпеливым взглядом. — Я не понимаю.

— Он говорит, что Америка гораздо больше, чем Франция, — воскликнула девушка возбужденно. — Я понимаю все, что он говорит!

Затем на несколько минут воцарилось неловкое молчание: никто ничего не говорил. Крестьянин курил сигарету, казалось, несколько раз уже хотел было начать разговор, но только удивленно смотрел и ничего не говорил. Снаружи на поля начал падать дождь длинными косыми струями, а за тучами, в сером ветреном небе в одном месте разливалось молочное сияние там, где должно было быть солнце, как если бы оно пыталось прорваться через тучи. Когда крестьянин увидел это, он оживился и, по-дружески наклоняясь вперед к молодому человеку, похлопал его по колену своими толстыми, жесткими пальцами, а затем, показав пальцем в сторону солнца, сказал очень медленно и отчетливо, как будто обучая ребенка:

— LeSo-leil[144].

И молодой человек послушно повторил слово в точности так, как его произнес крестьянин:

— Le So-leil.

Старик и его жена лучились восторгом и одобрительно кивали, повторяя:

— Да, да. Хорошо. Очень хорошо! — Повернувшись к жене за подтверждением, старик спросил. — Он ведь это очень хорошо сказал, да?

— Ну да! Просто отлично!

Затем, указывая на дождь и изображая косое падающее движение своими большими ладонями, он снова очень медленно и терпеливо сказал:

— La Pluie[145].

— La Pluie, — повторил молодой человек послушно, и крестьянин энергично кивнул, говоря:

— Хорошо, хорошо. Вы говорите очень хорошо… Очень скоро вы будете бегло говорить по-французски!

Потом, указывая на поля, пролетающие за окном поезда, он сказал мягко:

— La Terre[146].

— La Terre, — повторил молодой человек.

— Да говорю же вам, — сердито закричала дочь со своего места у окна, — он знает все эти слова. Он говорит по-французски очень хорошо. Вы просто слишком глупы, чтобы понять его, вот и все!

Старик ничего не ответил ей: просто сидел, глядя на молодого человека, с добрым, одобрительным выражением на лице. Затем, чуть быстрее, чем в прошлый раз, он по очереди указал на солнце, дождь, землю, говоря:

— Le soleil… la pluie… la terre.

Молодой человек повторил слова вслед за ним, и крестьянин энергично, удовлетворенно кивнул. Потом долгое время все в купе молчали, и не было ни звука, за исключением неравномерного лязга колес маленького поезда, девушка продолжала угрюмо смотреть в окно. Снаружи дождь падал на плодородные поля длинными косыми струями.

Во второй половине дня поезд остановился на маленькой станции, и все поднялись, чтобы выходить. Это была конечная станция: чтобы добраться до Орлеана, нужно было пересесть на другой поезд.

Крестьянин, его жена и дочь собрали свои узлы и вышли из поезда. На другом пути стоял еще один маленький поезд, и крестьянин указал на него своим толстым, жестким пальцем, говоря молодому человеку:

— Орлеан. Это ваш поезд там стоит.

Юджин поблагодарил его и подарил старику весь остаток сигаретной пачки. Крестьянин тоже горячо поблагодарил его, и, прежде чем они расстались, он снова быстро указал на солнце, дождь, и землю, повторив с доброй и приветливой улыбкой:

— Le soleil… la pluie… la terre.

И молодой человек кивнул, чтобы показать, что он понял, и повторил то, что сказал старик. Крестьянин покачал головой, энергично и одобрительно, говоря:

— Да, да. Очень хорошо. Вы быстро научитесь!

При этих словах девушка, которая с тем же угрюмым, отрешенным и пристыженным взглядом шла впереди своих родителей, повернулась и закричала яростным, раздраженным тоном:

— Да я говорю вам, джентльмен знает все это!.. Оставьте же вы его в покое наконец! Ведете себя, как два старых дурака!

Но старик и старуха не обращали на нее никакого внимания, а все стояли, глядя на молодого человека с приветливой улыбкой, и оба пожали ему руки тепло и сердечно, когда он с ними прощался.

Затем он перешел через пути и сел в купе в другом поезде. Когда он снова посмотрел в окно, крестьянин и его жена стояли на платформе, глядя в его сторону с добрыми и заинтересованными взглядами на старых лицах. Когда крестьянин поймал его взгляд, он снова показал своим толстым пальцем на солнце и крикнул:

— Le So-leil!

— Le So-leil, — ответил молодой человек.

— Да! Да! — вскричал старик со смехом. — Очень хорошо!

Тут дочь угрюмо посмотрела на молодого человека, коротко рассмеялась, нетерпеливо и раздраженно, и сердито отвернулась в сторону. Поезд уже начал двигаться, но старик и его жена стояли, глядя ему вслед долго, пока могли. Он помахал им рукой, и старик энергично махнул большой рукой в ответ и, смеясь, указал на солнце. Молодой человек кивнул головой и закричал, чтобы показать, что он понял. Между тем девушка повернулась к нему спиной и сердито двинулась прочь от станции.

Потом они потерялись из виду, поезд быстро покинул маленький городок, и теперь не осталось ничего, кроме полей, земли, дымных и загадочных расстояний. Дождь шел густо и неуклонно.