Во время поездки в Париж Юджин и Старвик мало говорили друг с другом. Двое молодых людей были единственными пассажирами в купе, они сидели друг против друга, глядя в окна мрачными глазами. Серый свет короткого зимнего дня быстро исчезал: когда они приехали в Париж, уже сгустились сумерки. Когда поезд с грохотом прокатился через стрелки и подъезды к вокзалу Сен-Лазар, они разглядели огни, разнообразные признаки жизни, а иногда и лица людей в окнах высоких зданий, скрытых в тени рядом с рельсами. В одном окне, в минутном проблеске Юджин увидел комнату с круглым столом, покрытым темной скатертью, и светом разлапистой люстры, падающим на него; темноволосый мальчик лет десяти — двенадцати, опираясь на стол и подперев руками подбородок, читал книгу, а рядом женщина деловито суетилась, накрывая на стол, раскладывая тарелки, ножи и вилки. А когда поезд замедлил скорость, он увидел, высоко на верхнем этаже старого дома, который стоял прямо рядом с рельсами, как дама подошла к окну, пару секунд изучала канарейку в клетке, которая висела на окне, потянулась к клетке и сняла ее с крюка. У нее был грубый, неряшливый и несколько старомодный внешний вид дамы полусвета периода Ренуара, и все же она была совсем как кто-то, кого он знал всю свою жизнь.

Они проехали длинные цепочки немых и темных отцепленных железнодорожных вагонов, когда они совсем приблизились к станции, мимо них пропыхтело несколько пригородных поездов, полных людей, едущих домой. Некоторые из поездов были странные: маленькие, двухэтажные, которые можно увидеть только во Франции. Юджину хотелось рассмеяться каждый раз, когда он видел их; и тем не менее они, с их толпами французов, едущих домой, тоже выглядели так, будто он знал их всю жизнь. Когда поезд подошел к станции, замедлился и затормозил, Юджин увидел на другом пути специальный поезд, согласованный с прямым пароходным сообщением, готовый к отъезду. Гладкий, как пантера, ухоженный, роскошный, уже под парами, мурлыча мягко, как кошка, поезд ждал пассажиров, как роскошный снаряд, сразу вызывая ассоциации со всей структурой мира власти, богатства и удовольствия, которые его создали.

За ним можно было увидеть всю вселенную удовольствия — мир огромных отелей и знаменитых курортов, захватывающе прекрасные большие белогрудые лайнеры, скорость и мощь их потрясающих труб. Можно было также увидеть за ним темное побережье Франции, вспышки маяков, серые крепостные стены гавани, их яркие редкие огни, складывающиеся в огромный браслет. А за пределами гавани можно было увидеть бесконечное биение и волнение штормовых морей, огромные ночные, горящие огнями стремительные обводы лайнеров, мчащихся через необъятное. А еще дальше, дальше и дальше можно было увидеть слабо заметные, бледные берега утренней Америки, а затем шпили и бастионы овеянного сказками острова, легендарный и воздушный, потрясающий город, его дым, камень и сталь.

Теперь их поезд полностью остановился, и они со Старвиком пошли по набережной среди гудящей толпы людей.

Старвик повернулся и, покраснев до боли, спросил чрезвычайно сдержанно и манерно:

— Слушай! Смогу ли я когда-нибудь увидеть тебя снова?

Юджин коротко ответил:

— Я не знаю. Если тебе потребуется найти меня, я думаю, что буду жить в том же месте еще какое-то время.

— А после этого? Куда ты собираешься поехать?

— Я не знаю, — снова ответил он резко. — Я не думал об этом. Я буду вынужден ждать, пока не получу денег, чтобы вообще уехать куда-то.

Румяное лицо Старвика еще гуще залилось краской, и после очередной паузы, с явным смущением, он продолжал в том же духе:

— Но послушай! А куда ты сейчас?

— Я не знаю, Фрэнсис, — отрывисто сказал он. — Думаю, зайду в отель, чтобы оставить свой чемодан и посмотреть, найдется ли для меня свободный номер. На случай если я не увижу тебя снова, давай попрощаемся с тобой сейчас.

На смущение Старвика больно смотреть, он помолчал еще минуту, потом сказал:

— Слушай! Ты не возражаешь, если я пойду вместе с тобой?

Юджин возражал, он хотел побыть в одиночестве, как можно скорее избавиться от присутствия Старвика и всех ненавистных воспоминаний, которые оно вызывало, после небольшой паузы он сказал:

— Ты можешь идти со мной, если хочешь, конечно, но я не вижу никаких причин для этого. Если собираешься в студию, мы можем взять такси, и водитель высадит меня у отеля. Но если у тебя позже будет встреча с кем-то тут поблизости, почему бы тебе просто не подождать его здесь?

Лицо Старвика пламенело румянцем стыда и унижения, он, казалось, с трудом выговаривал слова, и когда наконец он начал говорить, его собеседник был шокирован, увидев в его глазах какое-то безумное, неприкрытое отчаяние.

— Ну тогда, смотри! — сказал он и облизнул пересохшие губы. — Не мог бы ты дать мне немного… немного денег, пожалуйста?

Что-то странное, похожее одновременно на ужас и мольбу, виднелось в его глазах:

— Они мне очень нужны, — отчаянно сказал он.

— Сколько ты хочешь?

Старвик долго молчал, а затем пробормотал:

— Я думаю, мне хватит пятьсот франков.

Юджин быстро подсчитал: это было около тридцати долларов, почти половина оставшихся у него финансов. Но ему хватило одного взгляда на отчаянное, полное унижения и мольбы лицо Старвика, и всплеск дикой, мстительной радости захлестнул его: оно того стоило!

— Ладно, — коротко кивнул он и пошел вперед. — Идем со мной. Я оставлю вещи в отеле, а потом посмотрим, сможем ли мы обналичить эти чеки.

Старвик согласился с явным нетерпением. С этого момента Юджин играл с ним, как кошка с мышью. Они сели в такси и помчались через Сену к его маленькой гостинице, он оставил Старвика внизу, а сам пошел наверх с чемоданом, обещая «спуститься через минутку, после того как я помоюсь и приведу себя немного в порядок», и неторопливо приводил себя в порядок добрых три четверти часа. Когда он спустился вниз, беспокойство Старвика ощутимо выросло: он ходил туда-сюда, выкуривая одну сигарету за другой. В том же неторопливом и сводящем с ума темпе они вышли из отеля. Старвик спросил, куда они идут, Юджин ответил бодро, что собирается поужинать в скромном небольшом ресторанчике, располагавшемся прямо через Сену. К тому времени как они шли по мосту и проходили через огромные арки Лувра, Старвик искусал все губы от досады. В ресторане Юджин заказал обед и бутылку вина, Старвик отказался есть. Юджин выразил глубочайшее сожаление и сам принялся есть намеренно медленно и со смаком. К тому времени как он закончил и неторопливо колол орешки, Старвик чуть с ума не сошел. Он нетерпеливо потребовал у Юджина, чтобы тот сказал, куда они собираются теперь. Юджин ответил с упреком в голосе:

— Ну что такое, Фрэнк, что за спешка? У тебя вся ночь впереди; совершенно некуда бежать… Кроме того, почему бы не остаться здесь на какое-то время? Это хорошее место. Ты так не думаешь? Я обнаружил его сам!

Старвик огляделся и сказал:

— Да, место нормальное, я полагаю, и еда выглядит действительно хорошо, знаешь ли. Но боже мой, — с горечью прорычал он, — как тупо! как скучно!

— Тупо? Скучно? — нарочито ужаснулся Юджин с укором и деликатным удивлением. — Фрэнк, Фрэнк, такие слова — и от тебя! Ты, поэт и художник, человек чувства и разума, любитель человечества? Разве это не великое, не прекрасное, не шикарное? — издевался он. — И это говорит любитель французского — человек, который больше чувствует себя дома здесь, чем у себя дома? Ах, Фрэнк, это недостойно тебя: я-то думал, что каждый твой вздох насыщен любовью к Франции. Я думал, что каждое биение пульса твоей благородной души художника выражает симпатию к людям этой не менее благородной страны. Я думал, что тебе понравится это место, что ты найдешь его просто шикарным, — он усмехнулся, — и великолепным, и забавным… Но ты воротишь нос от этих людей и называешь их скучными, как если бы они были толпой проклятых американцев! Скучные! Тупые! Как они могут быть скучными, Фрэнк? Разве ты не видишь, что они французы!.. Вот этот мальчик, например, — он указал на помощника официанта лет восемнадцати, который с грохотом складывал посуду со стола на поднос. — Разве он не милый, разве он не душка, Фрэнк?

Он продолжал злобно, издеваясь, пародировать разговоры Старвика и Элинор.

— Есть что-то очень величественное и чрезвычайно трогательное в том, как он швыряет тарелки на поднос, правда? — Юджин продолжал намеренно пародировать манерный голос и любимые словечки Старвика. — Я имею в виду, в его поведении столько скрыто на самом деле, знаешь ли, это как в той картине Чимабуэ в Лувре, которую мы оба любим так сильно. Ну, знаешь, где изображена Мадонна с маленькими мадонночками вокруг нее. Я имею в виду, как он использует свои руки! Ох, ты только посмотри, — восторженно заливался соловьем Юджин, показывая, как помощник официанта своим толстым неуклюжим пальцем энергично вытер свой сопливый нос. — Ну где, где, Фрэнк, — восторженно сказал он, — мы с тобой могли бы найти что-нибудь подобное в Америке? Я имею в виду, эту грациозность, достоинство и абсолютную естественность, с которой этот мальчик просто вытер нос об палец… или палец об нос? Ха-ха-ха! Я совершенно запутался, Фрэнк! На самом деле! — это движение так красиво и неуловимо, трудно сказать, что есть что. Что обо что вытирается? Нос или палец, я имею в виду, все это совершенно невероятно и абсолютно удивительно: этот круговорот вытирания, это как фуга, знаешь ли, — и глядя на друга, он сказал серьезно и глубокомысленно: — Ты же понимаешь, что я имею в виду, не так ли?

Лицо Старвика разгорелось густо-красным румянцем, пока он слушал эту язвительную пародию. Он в ответ посмотрел на друга жестко и сурово и сказал холодно, сухо:

— Понимаю!.. Но если ты не возражаешь, мы могли бы уже пойти отсюда, и… — он еще больше покраснел и закончил с болезненной неловкостью: — …и… и сделать то, что ты мне пообещал?

— Ну конечно! — вскричал Юджин, не переставая пародировать манерный голос Старвика. — Сразу! Немедленно! Tout de suite!.. Как мы говорим здесь, во Франции!.. Ну, вот тебе! — сказал он с энтузиазмом. — Вот тебе, Фрэнк!.. Tout de suite! — бормотал он с нарочитым восторгом. — Tout de suite!.. Не — сразу! Не — прямо сейчас! Не — немедленно! Но tout de suite!.. Ах, Фрэнк, как же все-таки французский отличается от нашего с тобой грубого языка! Quel charme! Quelle musique! Quelle originalité!..[125] Я имею в виду, в этом вся суть! Действительно, знаешь ли!

— В точку! — ответил Старвик своим любимым словечком и посмотрел на Юджина тяжелым, озлобленным взглядом. — Может, мы наконец уже пойдем?

— Mais oui, mais oui, mon ami!..[126] Но сначала я хочу познакомить тебя с тем благородным юношей, который вытирает нос с таким простым и естественным достоинством и к тому же так по-французски!.. Я его хорошо знаю, мы, художники, видим друг друга издалека, n'est-ce pas[127]? Бывало, мы часто и подолгу с ним беседовали. Ах, Фрэнк, ты полюбишь его, как брата. Целостное, доброе, большое сердце Франции бьется под пиджаком официанта… и, ах! Какое изящество, как стремительно он разит рапирой галльского остроумия, какой быстрый ум и тонкий юмор… — Ecoutez, garçon![128] — позвал он.

Мальчик испуганно обернулся, а затем, видя молодых людей, медленно растянул толстые губы в любезной глуповатой улыбке. Он подошел к ним, охотно и искренне улыбаясь: неуклюжий мальчик лет восемнадцати с крупными толстыми чертами лица, пухлыми обветренными губами, неуклюжими мясистыми руками и грязными ногтями крестьянина. На его темном, ярко-загорелом лице его было выражение, говорящее о медленном, любопытном, неповоротливом и непонятливом уме и в то же время полное терпеливой искренности и какого-то животного добродушия.

— Bonsoir, monsieur[129], — сказал он, приближаясь. — Vous désirez quelque chose?[130] — он снова медленно улыбнулся им, глядя на них недоуменным, доверчивым взглядом.

— Ну да, мой мальчик!.. Я тут рассказывал моему другу о вас, и он захотел с вами познакомиться. Он, как и я, американец, но настоящий друг Франции. И поэтому я сказал ему, что вы любите Америку!

— Ну да, ну да! — воскликнул искренне мальчик, радостно ухватившись за это предположение. — La France and l'Amérique[131] — истинные верные друзья, n'est-ce pas, monsieur?[132] Правильно я говорю, мсье?

— Разумно! Все так, как вы говорите!

— Вашингтон! — воскликнул вдруг мальчик в порыве счастливого вдохновения.

— Ну да! Ну да!.. Лафайет! — завопил Юджин с энтузиазмом в ответ.

— Пэршинг! — восторженно отвечал мальчик. — La France et l'Amérique! — страстно провозгласил он, потом медленно повернулся к Старвику, сжал в кулак свои толстые неуклюжие пальцы и, сунув их под нос Фрэнку, яростно закивал своей большой толстой головой и вскричал: — C'est comme ça!..[133] La France et l'Amérique! — Он снова энергично потряс сжатыми толстыми пальцами перед носом у Старвика, говоря: — Mais oui! Mais oui! C'est toujours comme ça![134] Друзья навсегда!

— О, боже мой! — застонал Старвик, отвернувшись. — Как скучно! Как совершенно, невыразимо уныло!

— Мсье? — беспокойно переспросил мальчик и вопросительно повернул свое глупое, недоумевающее лицо в сторону спины Старвика.

Единственным ответом Старвика был очередной стон: бросив безвольную руку на спинку кресла, он обмяк в позе полного истощения. Мальчик повернул терпеливое, обеспокоенное лицо к другому молодому господину, который не замедлил пояснить:

— Он глубоко тронут… То, что вы сказали, так сильно его тронуло…

— Ах-х! — вскричал мальчик, с видом внезапного счастливого понимания, и, вдохновленный таким образом, стал с удвоенным пылом, часто и энергично (и совершенно искренне) размахивая толстыми руками, провозглашать:

— Mais c'est vrai! C'est comme je dis!.. La France et l'Amérique…[135]

— О боже! — застонал Старвик, не поворачиваясь, и слабо махнул рукой, признавая свою полную капитуляцию. — Скажи ему, чтобы ушел наконец!

— Мсье так глубоко тронут! Он просто невыносимо тронут!

Мальчик бросил искренний, невероятно благодарный взгляд на унылую спину Старвика и уже был на грани того, чтобы развить свой триумф дальше, но тут владелец ресторана сердито крикнул ему, чтобы тот возвращался к своей работе и оставил господ в покое.

Мальчишка ушел с явной неохотой, при этом не забыв еще раз яростно покивать своей большой головой, провозгласить:

— La France et l'Amérique sont comme ça![136] — и с искренним удовольствием потрясти своим толстым крепко сжатым кулаком в прощальном жесте, красноречиво говорившем о дружбе между народами.

Когда он ушел, Старвик устало огляделся по сторонам и подавленным тоном сказал:

— Боже мой! Что за место! Как ты вообще умудрился его найти?.. И как тебе удается выдержать пребывание здесь?

— О, ладно тебе! Ты только посмотри на все это, Фрэнк… Я имею в виду, разве ты не в восто-о-орге! — жизнерадостно насмехался Юджин. — Я имею в виду, есть что-то такое величественное, и такое простое, и такое естественное в том, как он все это делает! Это действительно совершенно удивительно! Действительно, знаешь ли!

Бедный мальчик на самом деле был основательно отравлен своим внезапным и непривычным успехом. Теперь, продолжая приводить в порядок столы и складывать посуду на поднос, он постоянно энергично кивал своей большой головой и бормотал себе под нос:

— Mais oui, mais oui, monsieur!.. La France et l'Amérique… Nous sommes de vrais amis![137] — время от времени он даже прерывал свою работу, чтобы сжать толстые пальцы в размашистом подтверждающем жесте и пробормотать: — C'est toujours comme ça![138]

Этот поглотивший бедного мальчика восторг вскоре, как оказалось, обернулся бедой для него. Когда он поднял нагруженный горой посуды поднос, балансируя его на одной своей толстой ладошке, он снова пробормотал:

— C'est comme ça! — и опрометчиво сделал размашистый жест свободной рукой. Поднос с горой посуды, с трудом на нем помещающейся, потерял равновесие; мальчик сделал отчаянное усилие, чтобы поймать его, но поднос уже полетел на пол, а мальчишка, отчаянно размахивая руками, растянулся возле него, сопровождаемый губительным грохотом и звоном битой посуды.

Раздался обезумевший крик владельца ресторана. Он тут же прибежал неуклюже, смешно приседая, — одетая в черное толстая фигура типичного французского буржуа — и принялся самозабвенно выкрикивать проклятия. Его усы топорщились, как иголки разъяренного дикобраза, румяное лицо было опухшим и апоплексически красным:

— Brute! Fool! Imbecile![139] — кричал он, когда испуганный мальчик поднялся на ноги и стоял, глядя на него, с лицом, полным глупой и беспомощной растерянности. — Salaud!.. Pig… Architect![140] — последнее бессмысленное проклятие он заорал придушенным, яростным голосом, подлетел к мальчику и неуклюже стукнул его по лицу, а потом начал напрыгивать на него и махать руками, совершая какие-то ошеломляющие бестолковые выпады.

— А какая грация, Фрэнк! — с жестокой иронией сказал Юджин. — Как величественны и просты и как раскованны они во всем, что делают! Я имею в виду, как они используют свои руки! — иронизировал он дальше, когда обезумевший владелец дал несчастному мальчику еще одну некрасивую, неуклюжую пощечину и заставил его отшатнуться. — Я имею в виду, это как фуги, как Чимабуэ или первые примитивисты — это на самом деле так, знаешь ли…

— Assassin! Criminal![141] — продолжал кричать владелец заведения, он наградил плачущего мальчика жестоким пинком, который заставил того упасть, приземлившись на руки и коленки. — Traitor! Misérable scélérat![142] — кричал он, неуклюже пиная поверженного мальчика одной толстой ногой.

— Ну где же? Где? — злонамеренно издевался Юджин, пока мальчишка поднимался на ноги, горько плача. — Скажи, где, Фрэнсис, мы могли бы с тобой увидеть что-нибудь подобное в Америке?

— Боже мой! — сказал Старвик, вставая. — Это непередаваемо! — и отчаянно попросил: — Пошли отсюда!

Они оплатили счет и вышли. Спускаясь по лестнице, они все еще слышали сиплые, придушенные всхлипывания помощника официанта, который закрыл свое пухлое лицо неуклюжими толстыми пальцами и горько плакал.

Юджин не знал, на что Старвику нужны были деньги, но было ясно, что они действительно очень ему нужны. На его несчастное, возбужденное состояние было жалко смотреть, горький гнев и открытые вспышки нетерпения, которые он допустил пару раз в ресторане, были столь неестественны для него, что было очевидно: его нервы были сильно расшатаны таким большим опозданием. Теперь он непрерывно нервно посматривал на часы, потом повернулся и, глядя на Юджина с тихим, но глубоким возмущением в глазах, сказал:

— Послушай. Если ты собираешься дать мне деньги, я хочу, чтобы ты дал мне их сейчас. Пожалуйста. В противном случае, они мне вообще не нужны.

И Юджин, тронутый чувством вины при виде глубокой и тихой обиды на лице своего товарища, помня, что сам обещал ему деньги, и чувствуя, что это дразнящее промедление было совсем не великодушным и даже подлым, сказал грубым голосом:

— Ладно, давай. Ты можешь забрать их прямо сейчас.

Они свернули на Рю-Сент-Оноре, повернули еще раз и направились к Вандомской площади, где был небольшой пункт обмена валюты — он еще назывался «круглосуточный банк» — там можно было обналичивать дорожные чеки. Они вошли, и Юджин обменял на наличность свои оставшиеся три чека: сумма составила что-то около 900 франков. Он пересчитал деньги, отсчитал 500 франков для Старвика, остальное небрежно запихнул в карман и, повернувшись, сунул тоненькую стопку банкнот в руку Старвика, жестко сказав:

— Вот твои деньги, Фрэнк. А теперь что же, прощай. Пожалуй, не стоит тебя больше задерживать…

Он повернулся, чтобы уйти, но смысл его насмешки не остался незамеченным.

— Минуточку, — остановил его тихий голос Старвика. — Что ты имеешь в виду?

Он сделал паузу, гнев медленно и густо пульсировал в его жилах.

— Имею в виду под чем?

— Под тем, что не стоит задерживать меня больше!

— Но ты же получил то, что хотел, не так ли?

— Ты имеешь в виду деньги?

— Да.

Старвик посмотрел на него спокойным долгим взглядом, потом сунул скрученные в трубочку банкноты обратно в руку Юджина.

— Да забери ты их! — сказал он.

На мгновение его собеседник просто потерял дар речи. Убийственная ярость душила его, он стиснул зубы и, сжав кулаки, ощутил внутри себя короткое, почти безумное желание схватить это мягкое горло в удушающий захват и кулаками разбить ему лицо в кровавую кашу.

— Господи, да какого черта… — процедил Юджин сквозь стиснутые зубы. — Будь ты проклят за все это… — он отвернулся, резко бросив: — К черту тебя! Все, с меня хватит!

Он пошел прочь по площади дикой, размашистой походкой. Однако он тут же услышал шаги, преследующие его. На углу Рю-Сент-Оноре Старвик догнал друга и упрямо сказал:

— Нет, ты как хочешь, но я иду с тобой!.. Я действительно должен, знаешь ли, — его голос поднялся до высокого, страстного, почти женского крика. — Если есть что-нибудь между тобой и мной, что должно быть решено прежде, чем ты уедешь… Мы не можем просто так это оставить… мы должны решить все в открытую, знаешь ли… мы действительно должны!

Юджин замер на мгновение. Каждый его атом: кровь, кости, биение его сердца, сущность его плоти — казалось, застыл в параличе, в предвкушении холодного убийства. Он облизнул пересохшие губы и глухо сказал:

— В открытую!

Кровь кипела в его венах сдавленным потоком и теперь, казалось, мгновенно устремилась в его руки и заполнила их дикой, раздирающей силой, проклятие вырвалось из его горла звериным криком, рычанием:

— В открытую! Ну же, ты, проклятый мошенник, ладно, мы решим наши проблемы в открытую! В открытую, грязный маленький педик!

Мерзкое слово наконец вырвалось наружу в одном слепом, полном убийственной ненависти ругательстве, и вдруг этот измученный, невозможный клубок ненависти, неудач и отчаяния распутался. Он протянул руку, поймал Старвика за горло и воротник рубашки и, внезапно наделенный огромной, невероятной силой, которую ненависть и жажда убийства могут дать человеку, приподнял легкое тело Старвика от земли, как если бы это была куча тряпья и палок, и ударил его спиной об фасад здания с такой жестокой силой, что голова молодого человека дернулась и звонко стукнулась о каменную стену.

От удара Старвик потерял сознание, его шляпа слетела с головы, трость выпала из рук и покатилась по мостовой с жестким, сухим грохотом. На мгновение его глаза закатились, потом снова вернулись в нормальное положение неестественным деревянным движением, как у куклы. Потом Юджин ослабил хватку, и ноги Старвика немедленно подкосились в коленях, глаза закрылись, голова безвольно упала, и он начал сползать на тротуар, скользя спиной по стене.

Он упал бы, если бы Юджин не поймал его и не держал его, подперев спиной к стене, пока тот не пришел в себя. И в этот момент Юджин почувствовал подавляющее отвращение стыда и отчаяния, болезненный ужас, такой, какого он никогда не знал раньше. На мгновение вся кровь, казалось, отлила от его сердца и оставила от него только мертвую сухую оболочку. Он сначала подумал, что убил Старвика: сломал ему шею или проломил череп. И даже в смерти — или, по меньшей мере, в бессознательном состоянии — хрупкое тело Старвика сохранило свое томное достоинство и изящество. Его голова тяжело опустилась на одну сторону, безвольное бессознательное тело обмякло в позе страшного и прекрасного покоя — той же самой позе, в которой изображен Христос на великой картине, где его снимают с креста, как если бы, действительно, весь ритм, баланс и техника шедевра, который Старвик изучал с такой страстью, оставили неизгладимый отпечаток на его собственной жизни, что даже без сознания, даже в смерти, его тело изображало любимое произведение искусства.

В тот момент степень опустошения и поражения, которое испытал Юджин, была ошеломляющей. Ему казалось, что, даже если бы он сознательно вознамерился увенчать свою загубленную жизнь самым позорным и пагубным действием, он не мог бы быть повинен в худшем преступлении, чем то, которое он только что совершил. Это был не просто отчаянный, тошнотворный ужас в его сердце, когда он думал, что Старвик мог быть мертв, что он убил его, — это было даже больше того: чувство некоего осквернения, чувство, что он сделал нечто настолько неприятное и отвратительное, что уже никогда не сможет оправиться от этого, не сможет смыть эту заразу и изгнать ее из своей крови. Есть на земле люди, обладающие таким природным человеческим достоинством, такой странной и редкой неприкосновенностью плоти и духа, что любая фамильярность, любое оскорбление и тем более любое насилие в их адрес просто немыслимо. И если такое оскорбление все же наносится, если такое насилие все же имеет место, это действие возвращается сторицей тому, кто стал ему виной: его удар ему же и возвращается страшной местью, он будет переживать свое преступление тысячу раз во всем стыде и ужасе неизгладимых воспоминаний.

Старвик был именно такой человек: ему было присуще это качество личной неприкосновенности больше, чем кому-либо из всех, кого Юджин когда-либо знал. И теперь, когда он стоял, поддерживая Старвика, прислонив его к стене, повторяя его имя, встряхивая и умоляя его прийти в себя, его чувство стыда, отчаяния и горького губительного поражения сделалось совершенно ужасным, непоправимым. Ему казалось, что он не смог бы сделать ничего такого, что бы более подчеркнуло превосходство его врага и его собственное поражение, чем то, что он сейчас сделал. И ощущение, что Старвик всегда будет его побеждать, всегда забирать у него то, что он хотел больше всего, что у него нет ни единого шанса быть в чем-то лучше Старвика, завоевать даже малейшую победу в борьбе с ним, теперь подавляло Юджина и повергало в ужас. С болезненным, горьким, страдающим сердцем он проклял несчастную глупость своего поступка. Он охотно отрезал бы руку — ту руку, которая нанесла проклятый удар, — если бы это помогло ему как-то отменить свой поступок, но он знал, что было уже слишком поздно. И с чувством слепого ужаса он подумал, что теперь Старвик также знал о его поражении и страхе и что до тех пор, пока Старвик был жив, он всегда знал об этом и мог понять по этому его поступку полную меру и степень своей победы.

И это чувство стыда, ужаса и кошмарного, невыразимого сожаления сохранялось даже после того, как, с чувством болезненного облегчения, он увидел, как веки Старвика дрогнули, глаза открылись и через несколько мгновений смутного, спутанного замешательства спокойно и сознательно посмотрели на него.

Тем не менее его чувство облегчения было невозможно описать. Он наклонился, поднял шляпу и трость Старвика и отдал их ему, тихо сказав:

— Мне очень жаль, Фрэнк.

Старвик надел шляпу, взял трость в руки.

— Это не имеет значения. Если ты сделал то, что чувствовал, что считал необходимым, значит, и вправду нужно было сделать это, — сказал он тихим, глухим, безжизненным голосом. — Но теперь, прежде чем мы расстанемся, мы должны выяснить все до конца. Мы должны открыто рассмотреть причину нашей ссоры, выяснить, что это такое. Это должно быть сделано, знаешь ли! — его голос стал громче, в нем появилась нотка непреклонной решимости, нотка, которую Юджин не раз уже слышал раньше и которую, как он знал, ни страх смерти, ни страх насилия, ни вероятность любых других отчаянных последствий не могли изменить ни на йоту. — Я должен понять, что это за причина, прежде чем расстанусь с тобой, — сказал Старвик. — Это должно быть сделано.

— Ладно! — сказал Юджин, слепо и отчаянно. — Пойдем же тогда!

И они зашагали вместе в тишине, по пустым тротуарам Рю-Сент-Оноре, мимо закрытых ставнями магазинов и старых, немых зданий, которые, казалось, оставались там специально для того, чтобы непрестанно усиливать тоску измученных молодых людей со всем своим бесконечным, жестоким, бесстрастным молчанием темного времени, невыразимой хроникой упущенных веков, неописуемой тоской, горем и отчаянием миллионов исчезнувших, безымянных, забытых жизней.

И таким образом снова начался сумасшедший, пьяный, развратный, калейдоскопический круговорот ночи, полный ожесточенного стыда, молчания и отчаяния.