Он не видел ее на следующее утро, пока не пришло время обеда. Все утро она провела в лесу гуляя с овчаркой. Он сказал Элинор и Старвику, что собирается вернуться в Париж. Старвик не сказал вообще ничего, но Элинор, помолчав, ответила холодно, с примесью сарказма:

— Очень хорошо, мой дорогой. Тебе решать. Если соблазны большого города оказались слишком притягательны для тебя, возвращайся же к ним, — она помолчала несколько секунд, а затем продолжила иронизировать: — Означает ли это, что мы не будем иметь чести наслаждаться твоим восхитительным обществом в нашей поездке?.. На самом деле, — коротко сказала она, — я хочу, чтобы ты определился, что ты собираешься дальше делать… Напряжение момента, дорогой мой, растет и делается совершенно невыносимым. Если ты хочешь подвести нас к своему трагическому решению мягко и постепенно, — продолжала она ядовито, — я прошу тебя рубить сплеча и не жалеть нас больше. В конце концов, — сказала она со злым сарказмом, — мы, наверное, сможем как-нибудь оправиться от такого шока… На самом деле я хотела бы знать, — повторила она резко, поскольку Юджин не отвечал, — если ты не собираешься ехать, мы возьмем кого-то еще, чтобы занять твое место, — нам нужен четвертый участник, чтобы покрыть некую долю расходов, — добавила она ядовито, — так что я хотела бы сразу знать твои намерения.

Он смотрел на нее с пылающим лицом и со знойно горячим уродливым гневом, переполнявшим его сердце, но, как обычно, ее ядовитое нападение было слишком быстро и внезапно для него. Прежде чем он успел ответить, пока его язык неумело ворочался, пытаясь выдать что-нибудь достойное, она быстро отвернулась и с презрительной гримасой попросила Старвика:

— Не будешь ли ты так любезен попытаться выяснить, каковы его намерения? Я не могу понять, чего он хочет. Судя по всему, — заключила она сочным, нарочито изумленным голосом, — судя по всему, твой юный друг лишился дара речи.

Она ушла, преисполненная самообладания и прекрасного терпения, как и всегда, за исключением двух ярких пятен разъяренного румянца на ее лице.

Когда она ушла, Старвик повернулся к нему и сказал спокойно, но обличающе:

— Ты должен ей сказать. Ты действительно должен, знаешь ли.

— Ладно! — быстро и горячо сказал он. — Вот я тебе это говорю сейчас. Я не еду.

Старвик ничего не ответил, потом тихо, устало и печально сказал:

— Мне очень жаль, Джин.

Его собеседник ничего не сказал, а просто стоял и смотрел на Старвика глазами, суровыми и уродливыми от переполнявшей его ненависти. Тихие слова Старвика, христианское смирение, с которым он их произнес, теперь ему казались не чем иным, как маской насмешливого высокомерия и гордыни, презрительной уверенности, выставленным напоказ знаком его безмерной удачи. С холодной, расчетливой ненавистью он посмотрел на изящное горло Старвика, на томную лень его мягкой, сладострастно стройной фигуры и снова с убийственной расчетливостью подумал: «Как легко было бы для меня открутить эту проклятую, мягкую шею с плеч! Как легко было бы схватить это проклятое, мягкое тело в руки и разорвать его! Переломать, будто гнилую палку, через колено! О, проклятый, мягкий, избалованный голем, иллюзия человеческого существа, воплощенная хитрость слов, нюансов и акцентов, ты — синтетическая имитация живого художника, проклятый чертов баловень эстетствующих женщин, болонка бостонских шлюх…»

Эти ужасные, нечистые слова сгущались в жаркую слепую жажду ненависти и убийства в его сердце и не давали ему покоя, как не давали и выразить удушливое невыносимое бремя его ненависти словами. Огонь злобы и убийства ярко горел в его глазах, превращал его руки в две дикие, мощные раздирающие лапы, в которых он, казалось, уже чувствовал плоть этого теплого, мягкого горла в удушающей хватке длинных пальцев. И это все время он чувствовал, что его безнадежно обманули, перехитрили, что Фрэнк победил его, откровенно сдавшись на милость его ненависти, что его победило нечто слишком тонкое, мягкое и хитрое, чтобы Юджин был в состоянии его понять и ухватить. Нечто такое, что, как теперь казалось, всегда будет его побеждать, чья непостижимая удачливость всегда будет помогать ему отбирать у Юджина то, что он хотел больше всего.

Тысячу раз он предвидел это. Тысячу раз он предвидел, как предвидят все молодые люди, приход врага. И он всегда представлял себе его в определенной форме, определенного вид. Всегда он приходил, вооруженный дерзостью и силой, под знаменем открытой угрозы, язвительного слова, насмешливого языка, тяжело занесенного кулака. Всегда он приходил, чтобы вселить ужас в сердце посредством неприкрытой угрозы и открытого хвастовства, чтобы попытаться разбить сердце и лишить мужества своего противника, насадить свое язвительное господство чужой жизни, насилия и жестокого мужества.

Этот воображаемый враг никогда не приходил украдкой, он всегда шел в лобовую атаку, и Юджин, как и любой молодой человек из всех когда-либо живших на земле, клялся, что будет готов к его приходу, встретит его яростно и без единой мысли об отступлении, и либо победит его, либо отчаянно ляжет мертвым, но не уступит неумолимому стыду позорного бесчестья.

И вот враг пришел, но не так, как Юджин когда-либо предполагал, не в том виде, как он себе когда-либо представлял. Враг пришел, не вооруженный жестокой мощью и открытым устрашением, и не ударил гордо во фронт. Он был тонкий, мягкий и бесконечно хитрый и ударил в такое место и таким образом, каким Юджин никогда бы не смог предвидеть. Враг пришел под маской друга, он пришел со словами похвалы, с признаниями, с гордой верой, с восхищением и смирением по отношению к Юджину. И придя таким образом и даже осыпая Юджина словами похвалы, гордости и веры в него, отнял у него то, чем он хотел обладать больше всего в жизни, и при этом, казалось, не собирался воспользоваться этим сокровищем сам и не хотел его, и не собирался заботиться о нем!

Старвик и Элинор снова поссорились: на этот раз потому, что Фрэнк тоже решил вернуться в Париж в тот день. Никто, кроме Элинор, не знал цели его поездки, и эта цель, какой бы она ни была, ей явно не понравилась. Когда Юджин вошел в столовую, чтобы в последний раз пообедать с ними, они яростно спорили, полностью забыв о сенсации, которую они производили среди шепчущих и заговорщически переглядывающихся стариков. Или, если они что-то и замечали, то оставались равнодушны ко всему этому: даже в своих ссорах они придерживались своей величественной, редкой, особой манеры поведения — манеры, которая все более и более предполагала, что вся остальная вселенная выступает лишь в качестве подходящего фона для тонких, романтических и сложных перипетий их собственных жизней и которая в своей удаленной, высокой отстраненности от жизни обычных людей предполагала отношения двух душ, слишком глубокие и уникальные, чтобы их мог понять тупой и скучный окружающий мир.

Элинор говорила искренне, решительно, голосом сочным, но резким, сдержанным, но невероятно уверенным, хорошо воспитанным, но властным, полным отрицания и осуждения, голосом человека с богатым жизненным опытом.

— Ты не можешь сделать это! Я говорю тебе, что ты просто не можешь сделать это! Ты все испортишь, если сделаешь так!

Лицо Старвика густо покраснело от гнева, он отвечал тихим, манерным голосом, полным возмущения и негодования.

— Я крайне возмущен, — пытался усовестить он подругу. — Это ужасно неправильно и нечестно с твоей стороны так говорить! Я возмущен! — тихо, но с суровым обличением продолжал он.

— Ну уж извини! — Элинор выпалила последнее слово коротко и резко, совсем так, как его произносят англичане. — Если вы возмущен, давай возмущайся себе на здоровье — вот и все! Но в конце концов, мой дорогой, а чего еще ты ожидал? Если ты настаиваешь на том, что какого-то первого попавшегося молодого головореза, которого ты подобрал в бистро на Монмартре, надо таскать вместе с нами везде, куда бы мы ни поехали, не удивляйся, что твои друзья будут жаловаться на это! И они имеют право!

— Я очень возмущен! — повторил Старвик своим манерным голосом.

— Извини… — решительно сказала она, коротко, как и в прошлый раз. — Но именно так я считаю по этому поводу!

Она посмотрела на него несколько секунд, а потом вдруг, покачав головой быстрым сильным движением и содрогнувшись от отвращения и брезгливости, сказала шепотом:

— Ничего хорошего, Фрэнк!.. Я готова пойти на все возможные компромиссы… Но этот человек не годится, не годится!.. С ним у нас не выйдет ничего хорошего! — она говорила властным тоном аристократки из Новой Англии, дамы со стержнем, с характером и воспитанием, умеющей отстоять окончательную догму своего мнения относительно какого-то низкого человека, с которым «просто не выйдет ничего хорошего»!

И опять же Старвик, у которого на щеках разгорелись два пятна яркого румянца, повторил холодно, спокойно и с непреклонным упрямством только одно:

— Я очень возмущен!

Фрэнк, видимо, решил, что Алек, француз, с которым они встретились в баре на Монмартре однажды ночью и который сопровождал их в большинстве их развлечений, должен быть их гостем в предстоящем путешествии по Франции. Кроме того, с той высокомерной закрытостью, которая вообще была характерна для него, Фрэнк уже назначил встречу с французом в Париже в тот вечер и до нынешнего утра никому не удосужился сообщить о своих намерениях. Это и было причиной ссоры.

Когда вошел Юджин, они безразлично взглянули на него и возобновили свою ссору; Энн пришла немного позже, молча села и начала есть в угрюмом молчании. Это был неприятный обед. Элинор не изменила своей обычной манере, веселой, легкой, игривой, но на этот раз ее настроение радикально отличалось от веселого, доброго настроения прошлого вечера. Она была полна злобы и коварства, сердитого стремления ее измученного духа кусать и жалить всех подряд (как будто, причиняя боль другим, она могла в какой-то мере смягчить ее собственную боль).

— Дорогой, — промурлыкала она Юджину хитро и коварно, — я надеюсь, ты не забудешь обо мне окончательно теперь, когда ты покинешь нас? Пожалуйста, ты ведь будешь писать мне время от времени, чтобы подбодрить меня?.. Или это будет «прощай навсегда»? Потому что, дорогой, если это так, я хочу, чтобы ты мне прямо так и сказал… О, пусть это будет больно, но я лучше узнаю худшее прямо сейчас и сделаю что-нибудь этакое траурное: пойду в сад и поем землю, завою, побьюсь головой об стену, или еще что-нибудь в этом духе, — сказала она весело, но с таким злобным блеском в глазах и таким подозрительно гладким мягким тоном, что не оставалось сомнений: она задумала какое-то коварство. — Скажи же мне, что это не так, дорогой?.. Я имею в виду, будешь ли ты так любезен вспоминать обо мне достаточно долго, чтобы через некоторое время просто написать мне письмо… Даже неважно, насколько короткое или длинное оно будет, просто напиши, дай мне знать, что я для тебя по-прежнему что-то значу, — издевалась Элинор. — Ну же, дорогой, — добавила она ласково, наклоняясь к нему, — скажи, что напишешь… Обещай написать мне такое ма-а-ленькое письмо… просто крохотулечное маленькое письмишечко…

Она показала крохотное расстояние между двумя пальцами, а затем, когда он посмотрел на нее с запылавшим от возмущения лицом и сердитыми глазами, она нанесла стремительный, ловкий, решительный удар, прежде чем он мог придумать ответ, и заключила:

— Хорошо. — быстро сказала она и похлопала его быстро, решительно по руке. — Да благословит тебя Бог, дорогой! Я знала, что ты так и сделаешь!

Они закончили обед в угрюмом и несчастном молчании. После обеда Юджин пошел наверх, упаковал свой чемодан, спустился вниз и заплатил за номер. Когда он выбрался наружу, Элинор сидела в машине, ожидая его. Старвик еще не спустился.

— Положи свой чемодан сзади, — коротко сказала она, — и попроси Фрэнка поторопиться, если он собирается ехать. Осталось не так много времени.

— А где Энн? — поинтересовался он. — Она поедет с нами на станцию?

— Мой дорогой, — сказала она холодно, — я не имею ни малейшего представления. Почему бы тебе не спросить ее самому, если ты хочешь это знать?

Он снова покраснел, а затем с чувством мучительного стыда и стеснения сказал:

— Элинор, если ты не возражаешь, то есть… я хотел бы…

— Что? — переспросила она отрывисто, нетерпеливо и резко, повернувшись на сиденье и глядя на него. — Ты хотел бы что?

— Если ты не возражаешь, — сказал он, нервно сглотнув от смущения и в то же время приходя в ярость от того, что он вынужден чувствовать себя так… — Мои деньги! — наконец выпалил он.

— Что?.. Что? — снова спросила она резким, озадаченным тоном и через секунду воскликнула, как бы с внезапным просветлением: — О! Твои деньги!.. Ты имеешь в виду те экспресс-чеки, что ты дал мне на хранение?

— Ну да, — с несчастным видом сказал он, чувствуя необъяснимый стыд и смущение в связи с необходимостью обратиться к ней за своими же собственными деньгами и внутренне проклиная свою глупость, которая в порыве симпатии, возникшей у него к Элинор после их недавнего примирения, заставила его отдать в ее распоряжение все до последнего цента, — если ты не возражаешь, то есть…

— Ну конечно, дитя мое! — вскричала Элинор с восхитительным выражением изумления на лице. — Я сейчас же их тебе отдам! — И, открыв сумочку, она вытащила тонкую, маленькую черную папочку со всеми финансами, которые у него остались: три экспресс-чека по двадцать долларов. — Вот они, сэр! — сказала она и отдала папочку с таким видом, что он снова ощутил вину и стыд, как будто он сделал что-то подлое по отношению к ней или отобрал у нее то, что не принадлежит ему.

— Мне очень жаль, — пробормотал он виновато, — но, видишь ли, это все, что у меня осталось… Мне так жаль, что приходится просить их вернуть, Элинор!

— Правда? — коротко переспросила она. — Но что ты сделал со всеми остальными деньгами, которые у тебя были, когда мы встретили тебя?

— Я… я думаю, я их потратил, — пробормотал он.

Ее ответ — быстрый, холодный, ядовитый, как укус атакующей змеи, — был погребен в его сердце.

— Серьезно? — сухо спросила она. — Интересно где? Я уверена, что ты не тратил денег, пока был с нами!

Ему очень хотелось задушить ее. Вены проступили на его лбу, как шнуры, лицо сделалось кирпично-красным, и на мгновение он ослеп от прилива горячей, кипящей крови к голове. Он попытался заговорить, судорожно делая движения горлом, но слова не шли: он просто стоял и тупо смотрел на нее с красным, пылающим лицом и смог выдать лишь несколько бессвязных хрипов. Прежде чем он мог придумать, что сказать в ответ, она снова избежала продолжения: Старвик и Энн как раз выходили из пансиона, и она быстро заговорила с ними, прося их поторопиться.

Во время поездки на станцию все молчали. Он сидел на заднем сиденье рядом с Энн и большой собакой, Старвик и Элинор были впереди. Когда они добрались до станции, часы по-прежнему показывали больше пяти минут до поезда. Они со Старвиком купили билеты в третий класс и вышли на улицу, где их по-прежнему ожидали женщины. Старвик и Элинор отошли на несколько шагов и снова начали ссориться, Энн ничего не сказала, только смотрела на него молча, с несчастным видом — видом, который разорвал его сердце и наполнил жалостью и диким сожалением, и это сделало его слабым и переполнило слепым, невозможным желанием.

Они смотрели друг на друга сердитыми, угрюмыми глазами, мучимые извращенной и упрямой гордостью молодых людей, не желающих идти на компромиссы или отступать, даже когда каждый из них отчаянно хотел, чтобы другой сделал это.

— До свидания, — сказал он и протянул ей руку. — Прощай, Энн.

— Что ты имеешь в виду? — начала она гневно. — Что ты собираешься делать?

— Прощаюсь с тобой, что же еще, — упорно сказал он.

— Ты хочешь сказать, что не едешь с нами?

Некоторое время он не отвечал, а затем, кивнув в сторону Элинор, с горечью сказал:

— Твоя подруга, кажется, несколько невзлюбила меня. Она, кажется, не думает, что я компенсирую справедливую долю расходов.

— Что она тебе сказала? — спросила девушка.

— О, ничего, — сказал он тихо, задыхаясь от ярости. — Ничего особенного. Только разные дружеские мелочи, как раз то, чего мне так не хватало. Она просто сказала, что не может наверняка знать, что я сделал с моими деньгами, что я не потратил их на тебя, например.

Ее лицо стало кирпично-красным и загорелось тяжелым, тлеющим румянцем, она сердито посмотрела на Элинор и пробормотала:

— Боже! Какая гадость! Как она могла это сказать? — снова повернувшись к нему, она заговорила, понизив голос: — Ты имеешь в виду, что откажешься от поездки? Ты не поедешь с нами?

— Именно это я и сказал, не так ли? — ответил он резко. — А чего еще ты ожидала?

Она посмотрела на него исподлобья, сердитым, долгим взглядом, внезапно ее глаза наполнились слезами.

— Это будет прекрасная поездка для меня, не так ли? — пробормотала она. — Просто море поводов, чтобы с нетерпением ждать, да?

— О, ты справишься, я думаю, — издеваясь, отвечал Юджин. — Во всяком случае, я не думаю, что ты будешь сильно скучать по моему обществу!

И, говоря так, он почувствовал отчаянную надежду, что она все-таки будет.

— О, это будет очаровательная, очаровательная поездка, да? — с горечью сказала она. — Все, что я буду делать, это сидеть на заднем сиденье вместе с собакой, в то время как они, — она кивнула в сторону Элинор и Старвика, — там вместе, впереди, ведут свои замечательные разговоры, потом оставляют меня следить за собакой, а сами всю ночь вместе развлекаются… о, это будет просто замечательно, не так ли? — сказала девушка с разъяренным сарказмом.

— Ах, так вот для чего я был нужен? — язвительно поинтересовался он. — Для того чтобы составить тебе компанию на заднем сиденье! Отличная замена собаки! Ну и для того, чтобы дать вам всем возможность выглядеть лучше, не так ли? Сделать ваше путешествие немного более респектабельным в глазах бостонских сплетников, когда они прослышат о Старвике и двух его подружках! Вот почему вы хотели взять меня, не так ли? Для заполнения пустого места. Чтобы я стал своего рода чертовой нянькой и компаньонкой тебе, Элинор, и, конечно же, Фрэнку Старвику…

Она сделала шаг к нему и остановилась, сжав руки в кулаки, ее глаза наполнились слезами, по большому телу пробежала дрожь скрытого гнева и отчаяния.

— Ох, да будь ты проклят, — сказала она тихим, сдавленным голосом, и, все еще сжимая руки, резко отвернулась, чтобы скрыть слезы.

В этот момент подошел Старвик, его румяное лицо покраснело еще больше, и он тихо, небрежно сказал:

— Энн, слушай! Дай мне тысячу франков, а?

Она обернулась, посмотрела на Старвика долгим взглядом злых, покрасневших глаз, а затем, к его удивлению и к своему собственному, заорала комично разъяренным тоном:

— Нет! Нет!

Его лицо стало пунцовым от смущения, но потом, сурово посмотрев на нее пару секунд, он повернулся и пошел обратно к Элинор. Тут же послышались ее холодные слова:

— Извини, Фрэнсис, но я не могу!.. Ты должен был подумать обо всем раньше!.. Если ты не хочешь остаться здесь и ехать вместе с нами завтра, тебе придется постараться все делать самостоятельно… Нет, сэр, я не могу… Если ты хочешь воспринимать это таким образом, то да. Я не буду тогда!.. Мне не нравится этот человек… Я совершенно не одобряю то, что ты творишь… Я не буду помогать тебе!

Еще несколько тихих, возбужденных реплик проскочило между ними, а потом Старвик сказал:

— Ты не имеешь права говорить так! Я возмущен этим очень сильно!

Его румяное лицо густо залилось краской от гнева и унижения, он резко повернулся на каблуках и ушел, не прощаясь. В этот момент охранники закричали:

— En voiture! En voiture, messieurs![124]

Элинор, глядя в сторону Энн и Юджина, коротко сказала:

— Если ты собираешься сесть на этот поезд, тебе лучше поспешить!

Юджин обратился к Энн, желая попрощаться, она не обращала никакого внимания на его протянутую руку и стояла, сжав кулаки, сердито глядя на него влажными глазами.

— Прощай! — грубо сказал он. — Разве ты не собираешься со мной попрощаться? — она ничего не ответила, а просто стояла, глядя на него, а затем отвернулась.

— Ладно, — сказал он сердито. — Делай как тебе нравится.

Не говоря ни слова Элинор, он взял чемодан, побежал на станцию и пролетел через ворота как раз тогда, когда маленький пригородный поезд начал отъезжать. Старвик полез в купе, Юджин последовал за ним, швырнул чемодан внутрь и, задыхаясь, забрался следом, в то время как охранник с безразличным лицом захлопнул за ними дверь.