В последний момент, когда казалось, что потрепанное судно их дружбы было просто обязано утонуть, именно Элинор снова спасла его. Энн, в приступе угрюмой ярости, объявила, что поплывет домой на следующей неделе, Юджин — что он собирается на юг в «кое-какое тихое место, где — как он обтекаемо сформулировал — мог бы осесть и поработать над пьесой».

Что касается Старвика, он остался холодно, устало, печально бесстрастным, он принял это горькое изменение в их планах с усталой покорностью, одновременно грустной и в то же время глубоко безразличной, его собственные планы еще более были обернуты в мантию таинственной и трагической скрытности, чем когда-либо прежде. И видя отчаянное состояние, к которому пришли их дела и что она не дождется помощи от этих трех мрачных сепаратистов, Элинор немедленно снова взяла на себя ответственность за происходящее (в конце концов, разве она не была отважной женщиной, которая во время войны водила санитарный автомобиль?!)

— Слушайте, мои милые, — сказала она сладким, свежим, легкомысленным тоном, таким прелестным, таким дружественным, таким утешительным и в то же время таким невероятно авторитетным, каким хорошая мать разговаривает с капризными упрямыми детьми, — никто не уезжает, никто не возвращается домой, никто не собирается никуда, кроме как на замечательную поездку, которую мы запланировали с самого начала. Мы собираемся выехать на следующей неделе, Энн и я будем за рулем, а вы, мальчики, можете наслаждаться поездкой и делать что хотите, а когда вы, Старвик и Юджин, найдете место, которое выглядит как хорошее место для работы, мы остановимся и сможем остаться, пока вы не устанете писать. Тогда мы поедем снова.

— Куда? — спросил Старвик мертвым и невыразительным голосом. — Куда мы поедем дальше?

— Ну, дитя мое! — вскричала Элинор весело. — Да куда угодно! Куда захотим! Вот в чем прелесть! Мы не будем связаны никакой программой, никаким графиком, мы будем останавливаться там, где нам нравится, и ездить туда, куда наши драгоценные персоны только пожелают!

— Я думала, однако, — продолжила она как ни в чем ни бывало, — что мы бы в первую очередь могли поехать в Шартре, потом в Турень, останавливаясь в Орлеане, или Блуа, или Туре, — везде, где мы захотим, и оставаться до тех пор, пока захотим. После этого мы могли бы отправиться в Пиренеи и дальше, в ту часть Франции, мы могли бы остановиться на несколько дней в Биаррице, а затем побывать в регионе басков. Я знаю совершенно невероятные места, где мы могли бы остановиться!

— А можем ли мы увидеть Испанию? — спросил Старвик, в его голосе впервые появилась заинтересованность.

— Ну конечно! — воскликнула она. — Мое дорогое дитя, мы увидим все что угодно, все, что наша душа пожелает. В этом же прелесть всей поездки. Если ты чувствуешь, что тебе не терпится поработать и хочешь поехать в Испанию, чтобы писать некоторое время, — ну что же, вуаля! Presto! Chango! Alacazam! — весело сказала она, щелкая пальцами. — Дело сделано! Нет ничего проще!

Несколько секунд все молчали, сидели в трансе, будто пораженные каким-то принудительным, но магически эффективным заклинанием удивления и восторга. Элинор, с ее могущественной способностью делать, кажется, все что угодно восхитительно легким, волшебно простым и увлекательным, одела этот фантастический план в одежды естественности и разума. Теперь все казалось не только возможно, но и красиво, убедительно и практично: даже этот на самом деле смешной прожект «уехать в Испанию, чтобы Юджин и Старвик могли там писать», это безнадежное заблуждение, что «мы остановимся, и мальчики будут работать, в любом месте, где мы захотим, пока не будем готовы поехать снова» — это придавало всему этому невозможному приключению не только захватывающие оттенки чувственного наслаждения и счастья, но и иллюзию серьезной цели, разумности и продуманности.

И уже через минуту Старвик, очнувшись от своей рассеянной и очарованной задумчивости, обратился к Юджину со знакомым радостным клокотанием смеха в горле и заметил своим странно глухим голосом:

— Это звучит здорово, не так ли?

И Энн, чей угрюмый, сбитый с толку вид все больше и больше смягчался выражением невольного интереса, теперь вдруг засмеялась своим сердитым смехом и сказала:

— Было бы здорово, если бы каждый ради разнообразия начал поступать как достойный, приличный человек!

Несмотря на ее злые слова, ее лицо, когда она говорила, приобрело нежное, сияющее выражение, полное радости и счастья, и казалось, что вся ее надежда и вера вернулись к ней.

— Ну конечно! — ответила Элинор немедленно и с полной убежденностью. — И в точности так мы все будем поступать! Вот, например, Юджин: он будет в порядке, — воскликнула она, — в тот самый момент, когда мы уедем из Парижа! Вот увидишь! Мы жили в совершенно убийственном темпе последний месяц или два! Никто в мире бы этого не выдержал! Юджин устал, нервы у всех на пределе, мы изношены, мы не спали по ночам, пили спиртное и только и делали что ходили из одного злачного места в другое, но пара дней отдыха сможет исправить все это… Так что, дети мои, это именно то, что мы собираемся делать, — теперь и немедленно! — она говорила твердо, ласково, властно. — Мы уезжаем из Парижа сегодня!

— Куда? — удивился Старвик. — Куда мы едем?

— Для начала в Сен-Жермен-ан-Лэй, чтобы отдохнуть в течение пары дней, прежде чем мы начнем путешествие. Мы останемся в твоем пансионе, Фрэнсис, и ты сможешь упаковать свои вещи, пока мы там, потому что мы уже не станем возвращаться снова. После этого мы вернемся в Париж, чтобы провести ночь, мы не останемся здесь более суток. Все что нам нужно, так это Энн и мне забрать наши вещи из студии, а Юджину упаковать его вещи в отеле. Это должно означать, давайте-ка посмотрим, — она слегка задумчиво постучала по губам пальцами, — что мы должны полностью собраться и стартовать в понедельник утром самое позднее.

— Возможно, будет лучше, если я останусь в городе и займусь упаковкой своих вещей сейчас? — предложил Юджин.

— Дорогой, — сказала Элинор тихо, с нежным и соблазнительным юмором, положив свои пальцы на его руку, — нет-нет, ничего подобного! Ты едешь с нами сегодня днем! Мы все любим тебя так, что не хотим столкнуться даже с малейшей возможностью потерять тебя в последнюю минуту!

И на мгновение странное и почти аристократическое достоинство лица Элинор было озарено слабой, приятной, нежной улыбкой, образом ее очень женственной, доброй и прекрасной души, которая столь гротескно сочеталась с ее большим и тяжелым телом.

Таким образом, под доброжелательной и утешительной диктатурой этой невероятно талантливой женщины, надежда возродилась в их сердцах, и в веселом настроении, крича, смеясь и распевая песни, чувствуя невозможное счастье при одной только мысли об удивительных приключениях, которые их ожидали, они после обеда поехали в Сен-Жермен-ан-Лэй. Позднее солнце уже быстро клонилось к вечеру, когда они прибыли, они оставили свою машину перед старым кафе возле железнодорожного вокзала и около часа шли по огромной просеке через лес, статный, печальный, величественный, настолько сильно отличавшийся от всех лесов Америки, настолько сильно отличавшийся от грубого, дикого простора и дикой лирики нашей потрясающей земли и такой призрачный, скованный заклинаниями времени. Это был лес, который изучил вдоль и поперек еще Генрих Четвертый и который рос благородными ровными колоннадами, будто некое творение архитектора природы, этот лес походил на собор, и в нем было так сильно чувство времени, — древний, статный, классический, полный печали и трагической радости, навсегда населенный призрачными шагами уже давно мертвых благородных дам и господ.

Когда они вышли из леса в час закрытия — ибо в этой стране, в этом старинном благородном месте, даже леса были под контролем и закрывались, и открывались в определенные промежутки смертного времени, — старое красное солнце убывающего дня почти зашло за горизонт.

Какое-то время они стояли на большом крутом холме Сен-Жермен и смотрели на все то пространство, что раскинулось между ними и Парижем. Под ними в долине, как огромная змея, извивалась Сена серебристыми тихими петлями, а за ней, за полями, лесами и деревнями они увидели огромную, уже быстро тающую, пропадающую в ночи, мерцающую алмазной пылью огней, дымящуюся громаду; и этой громадой был Париж. Им были видны эльфийские башни, древние здания, обширные нечеловеческие расстояния; архитектура очаровательная, дымчатая, прекрасная, как сон, казалось, возвышенная, неустойчивая, плавающая над землей, как видение невозможной и неприступной прелести, сотканное из огромного облака опалесцирующего тумана. Это была земля Кокейн из средневековых легенд, сказочная страна изобилия и праздности, навсегда вышитая узором вечности, своей серебряной тихой рекой город овеянных легендами стен, как Каркассон, который, казалось, никогда невозможно достигнуть или познать.

И пока они смотрели, им казалось, что они слышали огромный, соблазнительный, сонный ропот волшебного и вечного города — ропот, который вобрал в себя все горести, радости, печали, мечтания, надежды, отчаяние, поражения и любовь человечества. И хотя вся жизнь была смешана и переплетена в этом далеком, сонном звуке, он сам казался им очень отстраненным, удаленным, вечным и бессмертным, как голос времени. Он как будто навсегда повис там, в вечных небесах этого эльфийского города, и был вечно одним и тем же, сколько бы ни жили, сколько бы ни умирали люди.

Они повернулись и пошли в старое кафе в районе вокзала, чтобы выпить по рюмочке аперитива перед ужином. Это было одно из тех старых, приятно выцветших кафе, которые можно найти в небольших французских городах. Место было и на вид, и по ощущениям удобное, как хороший, но старый ботинок: старые, изношенные кожаные подушки, стулья и столы, зеркала в рамах с выцветшей позолотой, старая деревянная мебель с пятнами неизвестно чего… все это создавало общую атмосферу практичности, умиротворения, по-домашнему уютного потертого удобства, и предполагало поколения и поколения тихих людей, приходящих туда, чтобы исполнить часть традиционного ритуала дня. Это кафе настолько разительно отличалось от лихорадочной импульсивности, чувственности, сияния и блеска кафе Парижа! Благородное мирное достоинство великолепного леса, волшебное видение застывшего в заколдованном времени города в вечернем свете, серебристые мерцающие петли вечной реки до сих пор влияли на их настроение и наполняли их сердца удивлением и спокойной радостью. И старое кафе, казалось, захватило их, завладело ими, с его домашним уютом: это было одно из тех мест, о которых посетитель обычно думает сразу, инстинктивно, в мощном всплеске интуиции, что это «хорошее» место, хотя и не может сказать почему.

Как только они пришли, хозяин улыбнулся и заговорил с ними тихо, небрежно и дружелюбно, как если бы он знал их всю жизнь; когда они уселись в удобных старых кожаных креслах у стены, подошел официант, с улыбкой ожидая их заказа. Он был одним из тех официантов, которых часто можно увидеть за рубежом: пожилой мужчина с острым, изрядно побитым жизнью лицом, светившимся умом и тихим юмором, со старым, худым телом, изношенным за годы работы, но до сих пор живой и подвижный, достойный «семьянин» с женой и детьми, мужчина закаленный и преисполнившийся человечности, который за много лет обслужил тысячи людей, и это сделало его характер особенно разумным, добрым, честным, деликатным и несколько непростым.

Каждый заказал по аперитиву: женщины — вермут Кассис, молодые люди — Перно: они разговаривали тихо, радостно, с усталым, дружелюбным взаимопониманием, которого достигают люди, когда вся их страсть желаний, тоски и ссор остается в прошлом. Мир, в котором они жили в течение последних двух месяцев — мир ночи, Парижа и разврата, — казался дурным сном, и их дальнейший путь виделся им ясно и просто.

Когда они вышли из кафе, стало уже совсем темно: они сели в машину и поехали к пансиону на другом конце города, где Элинор уже забронировала номера для всех четверых. Причем оказалось, что Элинор уже выкупила в этом пансионе номер для Старвика за три месяца до этого, сразу после его прибытия в Париж; вот только он прожил там всего лишь первые две недели, а потом больше не появлялся, хотя большинство его одежды, книг и других вещей по-прежнему лежали там. Это была еще одна, очередная его дорогостоящая, ошибочная и трагически тщетная попытка найти свое место — какое-то невероятное счастливое и благоприятное место, которое на самом деле найти невозможно — где он мог бы «успокоиться, осесть и заняться творчеством».

Когда четверо друзей добрались до пансиона, ужин уже начался. Для них был забронирован столик, и, когда они вошли, вся столовая разом перестала жевать: два десятка старых мертвых взглядов обратились с недоверием на молодых людей, и немедленно, по всей комнате, на каждом столе старые головы склонились друг к другу жадно, секретно, конспиративно, и тихий страстный шепот заполнил помещение.

Старвик и Элинор были, очевидно, уже хорошо и с неблагоприятной стороны известны старым постояльцам. В тот же момент, когда они вошли, по помещению побежал многоголосый свистящий шепот, который пошел, и в нем можно было расслышать злобные, ядовитые куски фраз и диалогов:

— Ah, c'est lui!.. Et la dame aussi!.. Ils sont revenus ensemble!.. Mais oui, oui![118]

За соседним от них столиком старая карга с большой неопрятной мочалкой крашенных в рыжий цвет волос, в старомодном платье, украшенном тысячами маленьких пайеток, несколько секунд смотрела на них с выражением ядовитого, жадного любопытства, а затем, наклонившись через весь стол к пожилому мужчине с опухшим апоплексическим лицом и густыми, совершенно белыми усами и маленькой высохшей старой ведьме с глазами-бусинками, как у рептилии (вероятно, его жене), прошипела:

— Mais oui!.. Oui! C'est lui, le jeune Américain! Personne ici ne l'a pas vu depuis trois mois[119].

Старик что-то пробормотал придушенным, безжизненным голосом, а старая, похожая на попугая ведьма выпрямилась, резко ударила костлявой лапкой по столу и закричала громко и комично:

— Mais justement!.. Justement!.. C'est comme vous voyez!..[120]

Тут она снова понизила голос до шепота и, потихоньку оглядываясь на Элинор и Фрэнка, которые покатывались со смеху, хрипло пробормотала:

— Il n'est pas son mari!.. Il est beaucoup plus jeune! Mais non, mais non, mais non, mais non, mais non![121] — заверещала она быстро, яростно и нетерпеливо в ответ на вопрос, который старик пробормотал в ее жадно отставленное ухо. — Elle est déjà mariée!.. Oui! Oui![122] — эта последняя фраза была выкрикнута громко и решительно и сопровождалась презрительным взглядом на Элинор. — Mais justement! Justement!.. C'est comme vous voyez![123]

В тот вечер Элинор была быстрой, даже мгновенной и счастливой, как вспышка света. Не было ничего, что она, казалось, не могла бы понять немедленно, расшифровать сразу же, воспринять еще до того, как это было сказано словами, и перевести сразу же в подвижное, живое веселье, которое накрыло всех ее спутников, как волной, и заставило всех их мгновенно разделить эту дикую быструю веселость, даже несмотря на то, что они не могли сказать, почему веселились.

Им подали суп: это была вызывающая тревогу коричневая жидкость, в которой плавали подозрительные неизвестные кусочки чего-то похожего на ткань — белесого вещества с непристойно пористой текстурой. Это был, похоже, рубец: Юджин смотрел на него с угрюмым и подозрительным лицом, и, когда он поднял голову от тарелки, Элинор откинулась на спинку стула в порыве дикого веселья, приложила пальцы ко рту и рассмеялась внезапным сочным смехом. Затем, прежде чем он смог говорить, она быстро положила свои легкие пальцы на его руку и сказала торопливо, серьезно, тоном горестного согласия:

— Да, знаю, дорогой! Я совершенно с тобой согласна.

— Что это? — спросил Юджин робко, в совершенном недоумении. — Это выглядит как…

— Именно! Именно! — закричала тут же Элинор, прежде чем он смог закончить, и его снова накрыло этой дикой легкой бурей веселья. — Это именно то, на что это похоже… и не говори больше ни слова! Мы все с тобой согласны! — она весело воззрилась на странную жидкость в суповой тарелке, а затем сказала, твердо и уверенно: — Нет, я думаю, больше ни слова не нужно!.. Если ты не возражаешь, я бы не стала! — потом, снова увидев его лицо, она так и покатилась от внезапного громкого смеха. — Бог ты мой! — воскликнула она. — Разве это не прекрасно! Вы только посмотрите на лицо этого бедного ребенка! Этим же все сказано! — и снова положила свои легкие пальцы серьезно, быстро, нежно ему на руку.

Огромная волна этого заразительного веселья увлекла их всех: это был замечательный ужин. Снова то и дело раздавался булькающий, ликующий, сочный и многозначительный смех Старвика; Энн отзывалась своим коротким и внезапным хохотом, но лицо ее сияло счастливее, красивее, чем когда-либо, и все вокруг казалось им восхитительно хорошим и приятным. Элинор подозвала официантку и потихоньку отправила подозрительный суп обратно на кухню, впрочем, остальная еда была отличной, и они сделали ужин настоящим пиршеством благодаря двум бутылками лучшего сотерна, какой только нашелся в пансионе.

Их веселье было окрашено несколько пренебрежительным превосходством ярких и довольных жизнью молодых людей над неряшливым старшим поколением; хотя если они и смеялись над стариками, то без злобы: все это место казалось им музеем гротескного антиквариата, выставленного на их обозрение ради развлечения. Они были полны решимости сделать прекрасный повод из подозрительных глаз, жадного шепота и склонившихся друг к другу голов стариков. Эта картина вызывала у них бури смеха, и Элинор то и дело, оглянувшись вокруг и разразившись очередным внезапным звонким сочным смехом, как могла, душила свое веселье и заявляла:

— Разве это не прекрасно!.. Боже мой! Разве это не замечательно!.. Может ли кто-нибудь представить себе такое!.. Фрэнк… Фрэнк! — тихо, приглушенно, придушенно пробормотала она. — Нет, ты только посмотри!.. Будьте же все так добры, посмотрите хоть одним глазочком на эту старую девицу с крашеными волосами, увешанную всякой блестящей ерундой, за соседним столиком… А этот престарелый майор!.. Ах! Если бы взгляды могли убивать! Что они говорят о нас!.. Я просто уверена, они думают, что все мы живем вместе во грехе… Что творится-то! — воскликнула она с веселым притворным ужасом. — Такие открытые, я бы даже сказала, неприкрытые непристойности, друзья мои, прямо перед носом у порядочных людей!.. Ну разве это не кошмар, мсье Дюваль, ну скажите же!

— Ах, милый, — продолжала она, обращаясь к Старвику с веселым упреком, — ты не чувствуешь себя виноватым?.. Ты вообще собираешься делать с девицей правильные вещи или нет?.. Собираешься делать из меня честную женщину или нет?.. Ну, давай же, дорогой, — хитро сказала она, немного наклоняясь к нему, — подари покой моей измученной душе! Просто скажи мне, что ты будешь делать со мной правильные вещи! Будешь, да? — смеялась она, как бы уговаривая.

— Ну разумеется! — в тон ей отвечал Старвик, и его румяное лицо покраснело от смеха, когда он заговорил. — Но что же, по-твоему… — клокочущий, ликующий, злой смех забулькал у него в горле, — что такое, по-твоему, правильные вещи?.. Ты имеешь в виду…? — он весь задрожал от беззвучного смеха, а затем продолжал серьезно, но как бы неуверенно: — Ты имеешь в виду, что ты хочешь жить со мной, — он многозначительно приподнял брови, а затем сказал так, как будто это была забавная, но невероятно вульгарная инсинуация, — ну, ты ведь понимаешь, что я имею в виду действительно жить… как бы это приличнее выразиться… наслаждаться жизнью, а?

— Ах, Фрэнк, — вскрикнула она, и, откинувшись на спинку стула, прикрыла рот пальцами, — ну уж нет, дорогой, — продолжала Элинор с иронической серьезностью, — не забывай, что ты говоришь с невинной девицей из Бостона, штат Массачусетс, которая не знает, что ты там имеешь в виду, ты, чудовище! Разве ты не знаешь, — воскликнула она, — что мы, бостонские девушки, не можем начинать по-настоящему наслаждаться жизнью, пока кто-нибудь не сделает из нас честных женщин?

— В таком случае, — тихо сказал Старвик (его лицо снова покраснело от смеха), — я думаю, мы должны начать наслаждаться жизнью незамедлительно. Мне кажется, что другой человек уже позаботился о том, чтобы сделать из тебя честную женщину!

— Бог ты мой! — вскричала Элинор, откидываясь на спинку стула с еще одним взрывом сочного, внезапного смеха. — Бедный Гарольд!.. Я уж и забыла про него!.. Это именно то, что нужно, чтобы сделать это место поистине совершенным. Гарольд, который бы прямо сейчас вошел сюда, глядя на нас поверх своих роговых очков…

— Да, — сказал Старвик, — и твои отец и мать, замыкающие процессию и сверлящие меня, — задыхаясь, пробормотал он, — ужасно горькими взглядами… Знаешь ли, — сказал он, обращаясь к Юджину, — они очень скверно относятся ко мне — на самом деле, знаешь ли. Очевидно, — продолжал он, — что они рассматривают меня как беспринципного соблазнителя, который осквернил, — его голос снова задрожал от смеха, — который осквернил честь их единственной доченьки, — он произнес это слово нарочито в нос, так Забавно и сочно, что это заставило всех покатиться со смеху.

— Но на самом деле, — продолжал он серьезно, обращаясь к Элинор, вытирая свое покрасневшее от смеха лицо платком, — я уверен, что они именно так и думают обо всем этом. Когда твои мать и отец недавно приходили в студию и нашли меня там — родители Элинор были в то время в Париже, — твой отец смотрел на меня так же, как Коттон Мэзер мог бы смотреть на Казанову. Совершенно! Он действительно так себя вел, знаешь ли. Я уверен, он думает, что ты стала моей любовницей!

— Но, дорогой, — возразила Элинор воркующим игривым тоном, — почему бы мне не быть твоей любовницей?.. Ах, как это подло с твоей стороны! — с укором сказала она. — Я так хочу быть чьей-то любовницей… — Она повернулась к Юджину и комично запротестовала: — Ну разве не подлость? Я вас спрашиваю. Вот я, абсолютно прекрасная во всех отношениях благонамеренная женщина тридцати лет, воспитанная в Бостоне и проведшая там всю мою жизнь, с кучей разных преимуществ. Я была хорошей девочкой всю жизнь и всегда старалась сделать самое лучшее, что я могла, для всех… но как бы я ни старалась, — вздохнула она, — никто не помогал мне в моем главном жизненном стремлении, стать чьей-то любовницей. Ну скажите, это справедливо или нет? Я вас спрашиваю!

— Ничего подобного! — сказал Старвик укоризненно. — Прежде чем ты сможешь реализовать свое стремление, ты должна для начала получить соответствующую репутацию!.. Впрочем, — добавил он, кидая быстрый красноречивый взгляд на коварно шепчущиеся головы и лица стариков вокруг них, — я думаю, что ты уже ее зарабатываешь, причем очень быстро.

Они поднялись наверх, в комнаты, которые Элинор забронировала для них. Старвику полагались две удобные большие комнаты в одном крыле пансиона; в его гостиной в камине был устроен уютный дровяной костерок, который приятно, с вожделением потрескивал. Элинор также забронировала небольшую спальню для Юджина и большую комнату для себя и Энн. В комнате Энн в камине также весело горел прелестный дровяной костер.

Элинор и Старвик, очевидно, хотели остаться наедине, чтобы поговорить — они передали это остальным своего рода таинственной «мы-имеем-в-виду-больше-чем-говорим» неразговорчивостью, которая часто появлялась у них в течение всех этих недель. Они объявили, что собираются сходить на прогулку.