Весь день Юджин проспал без сновидений, беззвучным глубоким наркотическим сном. Когда он проснулся, уже снова настала ночь. И это слияние ночи с ночью, истощающий, без сновидений сон, странный потрясающий кошмар прошлой ночи, быстрый калейдоскоп событий, которые переполняли его жизнь в течение последних двух дней, теперь придали этому короткому периоду его жизни навязчивую и тревожную отдаленность, а событиям, прошедшим перед этим, печальную окончательность безвозвратного времени. Внезапно он почувствовал, что его жизнь с Энн, Элинор и Старвиком была закончена и вскоре должна быть разрушена, по каким-то странным тревожным причинам (по каким именно — он не мог определить), он чувствовал, что он больше никогда не увидит их снова.

Он встал, оделся и спустился вниз. Он увидел старого Гели и его жену, дочерей, горничную Мари и маленьких консьержа с консьержкой: ему показалось, что они смотрели на него как-то странно, любопытно, с каким-то печальным жалостливым знанием в глазах, и безымянное немое волнение охватило его, сковав его сердце тупой болью. Он чувствовал то не имеющее названия опасение, которое чувствовал всегда, которое, возможно, чувствуют все люди, когда они уезжают на день или два, а потом возвращаются. Это было предчувствие плохих новостей, какого-то неизвестного несчастья, он хотел было спросить их, не приходил ли кто к нему — не зная, кто может прийти, не получили ли они сообщение для него — не зная, кто может послать ему это сообщение… Почти лихорадочная энергия так и требовала от Юджина вытрясти из них всех, что за неизвестное бедствие постигло его в его отсутствие. Но он ничего не сказал, хотя ему по-прежнему не давало покоя нечто похожее на странный, тревожный взгляд в их глазах — взгляд, который, как он думал, он часто наблюдал у разных людей, который, казалось, говорил о тайных знаниях, бесчеловечной химии, каком-то единении человеческих жизней, в котором его собственная жизнь была чужой. И он, встревоженный, поспешил на улицу.

Снаружи улицы были мокрыми от тумана, старые булыжники сияли тусклым влажным блеском, сквозь туман тускло горели фонари, и только слышны были быстрые и невидимые в тумане пролетающие мимо такси, пронзительно сигналящие кому-то.

И тут все было призрачным и неземным: улицы Парижа казались незнакомыми Юджину, как будто он снова увидел их после многих лет отсутствия, или снова прошелся по ним после долгой и тяжелой болезни.

Он поел в небольшом ресторанчике на Рю-де-ла-Сен, и, встревоженный мрачными огнями, высокими старыми домами и пустыми улицами Латинского квартала (единственный звук, который можно услышать там, это звук быстро пролетающего разъяренного маленького такси, спешащего через эти узкие переулки к мосту через Сену), и колоссальным сиянием, и весельем ночи, он наконец оставил этот темный квартал, который, казалось, воплощал в себе неспокойное одиночество, одолевавшее его. Юджин перешел через мост и провел остаток вечера за чтением в одном из кафе рядом с Лувром.

На следующее утро, когда он проснулся, его ждала записка, переданная пневматической почтой. Она была от Элинор, и там было написано:

«Дорогой мой, где ты? Ты все еще не оправился от нашего великого разврата, или внезапно решил дать нам от ворот поворот, или что-то случилось? Ожидание ужасно… Скажи же нам, что это не так, и приходи пообедать сегодня с нами в половине первого, хорошо? Мы будем ждать тебя в студии. Элинор». Ниже круглым, почти детским почерком было приписано; «Мы хотим увидеть тебя. Мы скучали по тебе вчера. Энн».

Он перечитывал эту краткую, небрежную записочку снова и снова, он смеялся торжествующе, размахивал кулаком в воздухе и снова читал. Вся старая невозможная радость немедленно возродилась в его душе. Он подошел к окну и выглянул: лимонный солнечный свет падал на древние бледные стены, крыши и трубы Парижа: все сверкало и говорило о здоровье, надеждах, славной работе и не менее славном утре (и все потому, что две девушки из Бостона, Новой Англии, написали ему записку!)

Он держал тонкую бумагу пневматической почты нежно, как если бы это был священный пергамент, слишком старый и драгоценный для грубого обращения, он даже поднес ее к носу и понюхал. Ему казалось, что вся тонкая, чувственная женственность двух женщин была сосредоточена в ней: соблазнительный и захватывающий аромат, неосязаемый и божественный, как аромат цветка, который их жизни, казалось, излучали, давая всему, кого и чего они касались, ощущение триумфа, радости и нежности. Он прочитал одну простую строчку, которую Энн написала ему, как если бы это была поэзия, полная призрачной магии: ее ровный, прямой, бесцветный и монотонный голос звучал в этой строчке, как если бы она сама прочитала ее, он прочитал под ее простыми словами тысячу похороненных значений — нежность глубокого, простого и безъязыкого духа, чьи чувства были слишком глубоки для языка, который просто не имел слов, чтобы выразить их.

Когда он добрался до студии, то обнаружил, что две женщины ждали его, а Старвика не было. Энн была тихой, прямой и простой, как обычно, Элинор отчаянно веселилась, но под ее веселостью он сразу почувствовал глубокое, беспокойное возмущение, усталое волнение, которое неприкрыто и явно светилось в ее глазах.

Они рассказали Юджину, что по возвращении из Реймса Старвик покинул студию, чтобы встретиться с Алеком, и с тех пор его не видели. От него не было вестей ни в ту ночь, ни на следующий день, и сейчас, на второй день после его исчезновения, их уже всерьез мучила тревога.

Но во время обеда (они ели в небольшом ресторане по соседству, недалеко от железнодорожного вокзала Монпарнас) Элинор постоянно весело и быстро щебетала и продолжала говорить об исчезновении Старвика как о чем-то очень забавном — о чем-то, что вполне можно было ожидать от него.

— Абсолютное сумасшествие, конечно! — восклицала она с веселым смехом. — Но в конце концов, это типично для него: это как раз то, что он любит делать. О, он объявится, конечно, — сказала она, преисполненная спокойной уверенности, — он найдется через день-другой, после какого-нибудь дикого приключения, в которое никто в мире, кроме Фрэнсиса Старвика, не мог бы вляпаться… Я имею в виду, — воскликнула она, — например, найти того француза, Алека, как он сделал тогда ночью, помните? Совершенно безумно, конечно! — весело щебетала она. — Но уж что есть, то есть! Это не был бы Фрэнк, если бы он не вынудил чего-нибудь этакого!

— Лично я не вижу в этом ничего смешного, — сказала Энн прямо. — Это похоже на довольно гнилую историю, как мне кажется. Мы ведь вообще ничего не знаем об этом французе — кто он, что он делает, мы даже не знаем его имя. В конце концов, он может быть одним из самых ужасных бандитов или преступников в Париже!

— О, в чем-то ты права, дорогая, но не говори глупости, — запротестовала Элинор. — Нормальный человек — Фрэнк всегда подбирает каких-нибудь таких людей — и всегда в конце концов все бывает в порядке. О, но конечно! — воскликнула она, как будто стремясь выкинуть тревожные мысли из головы. — Конечно, все будет в порядке! Это слишком смешно, чтобы позволить себе расстраиваться из-за такого!

Но, несмотря на ее энергичную уверенность, ее глаза были полны беспокойства и выглядели болезненными, сбитыми с толку, полными неприкрытого страдания.

Он оставил их после обеда, пообещав снова встретиться с ними за ужином. Старвик не вернулся. Когда они закончили ужин, женщины вернулись в студию, чтобы продолжать ждать возможного возвращения Фрэнка, а Юджин отправился искать его на Монмартре, уверив их, что сразу же даст знать, если найдет Старвика или получит какие-то новости о нем.

Когда он добрался до Монмартра, то для начала сделал круг по тем заведениям, которые Старвику больше всего нравились и которые он чаще всего посещал (насколько Юджин помнил их, конечно), но никто его не видел, и, очевидно, в последний раз они были там вместе. Наконец, он отправился в бистро на Рю-Монмартр, где они впервые столкнулись с Алеком, там он спросил у грязного бармена с темными недоверчивыми глазами, видел ли он Алека или Старвика в течение последних трех дней. Бармен пару мгновений подозрительно смотрел на него, прежде чем ответить. Затем он угрюмо буркнул, что не видел ни одного из них. Несмотря на отрицательный ответ, Юджин остался в баре и пил один стакан коньяка за другим, в то время как бар заполнялся и пустел, и снова заполнялся таинственным отребьем и чернью ночи. Он ждал до четырех утра: не явились ни Старвик, ни Алек. Он сел в такси и покатил по Парижу на Монпарнас. Когда он добрался до студии, обе женщины еще не спали и ждали, и он с сожалением пересказал им свои неутешительные новости. Затем он ушел, пообещав вернуться в полдень.

На протяжении всего этого дня они ждали: беспокойство двух женщин теперь было мучительно очевидно, и Энн уже прямо заговорила о звонке в полицию. К шести вечера, в то время как они были заняты яростным спором по поводу дальнейших действий, по аллее перед домом прошуршали шаги, и Старвик вошел в студию, сопровождаемый французом Алеком.

Старвик был в отличном настроении, его глаза были ясны, румяное лицо выглядело свежим и радовало здоровым сиянием. В ответ на все их возбужденные приветствия и расспросы он радостно, дразняще засмеялся и отказался отвечать. Когда они попытались выяснить у Алека, где же Старвик был, он тоже улыбнулся обаятельной, но коварной улыбкой, вежливо пожал плечами и сказал:

— Я не знать, я думать, он говорит вам, если захотеть… ну а если нет!

Он снова улыбнулся и вежливо пожал плечами. И этот капризный и скрытный заговор молчания так и не был нарушен. Старвик никогда не говорил им, где он был. Один или два раза во время обеда, который проходил очень весело, он как бы случайно загадочно намекал на Брюссель, но в ответ на ловкий, ироничный перекрестный допрос Элинор он только рассмеялся своим булькающим смехом и отказался отвечать.

А она, наконец побежденная и сдавшаяся, вдруг рассмеялась своим удивительно богатым смехом, крича:

— Абсолютное сумасшествие, конечно! Ну, что я вам говорила? Это как раз то, что Фрэнк любит делать!

Но, несмотря на все ее хорошее, светлое настроение, ее веселый быстрый смех, ее невероятную легкость, было у молодой женщины в глазах что-то, чего Юджин никогда не видел прежде: ужасная тоска, недоумение, мука и разочарование. И хотя ее отношение к французу Алеку было добрым, веселым, совершенно очаровательным — и теперь она приняла его как «одного из нас» и часто говорила с теплым энтузиазмом, что он был «отличный человек — я его так сильно полюбила!» — часто было что-то такое в ее глазах, когда она смотрела на него, что лучше было бы вообще не видеть.

Алек с тех пор бывал у них в гостях и оставался постоянным спутником Старвика, куда бы они ни отправились. И везде, во всех отношениях, он зарекомендовал себя как забавный, добрый, вежливый, остроумный и учтиво циничный человек: очаровательный и привлекательный мужчина и восхитительный компаньон. Они никогда не спрашивали его полное имя, не задавали вопросов о его происхождении, семье, не интересовались, чем он занимается. Они, казалось, приняли его необычную дружбу со Старвиком как само собой разумеющееся, они стали брать его в свои ежедневные путешествия по кафе, ресторанам, ночным клубам и заведениям, как если бы он был старым другом семьи. И он принял оказанную ему благосклонность изящно, вежливо, с остроумием, изяществом и шармом, с естественным и выдающимся достоинством и легкостью. Он тоже никогда не задавал «неудобных» вопросов, он был дипломат по натуре, превосходный тактик, кажется, с рождения. Тем не менее недоумение, сомнение и какой-то невысказанный вопрос в его глазах проявлялись ярче с каждым днем, его язык красноречиво молчал, но этот невысказанный вопрос в его недоуменных глазах невозможно было скрыть, и он все время искал выхода.

Что касается Юджина, он впервые почувствовал уродливые, тревожные сомнения, он вдруг вспомнил много разных вещей — слова, фразы, намеки, быстрые, случайные осколки и вспышки памяти, которые относились к годам учебы в Кембридже, которые вроде бы давно забылись, но теперь вернулись и наполняли его разум. И иногда, когда он смотрел на Старвика, он ловил себя на странном, неприятном ощущении, что смотрел на кого-то, кого он никогда не видел прежде.