Автомобиль, который они арендовали для четырехмесячного путешествия, пригнали из гаража к девяти утра. Через несколько минут они уже были на пути в Реймс.

Элинор вела машину, Юджин сидел рядом с ней, Энн и Старвик были на заднем сиденье. Автомобиль был прекрасный, марки «Панхард». Элинор ехала быстро, красиво, с великолепным умением, как и все, что она делала; она опередила всех остальных водителей, обойдя на поворотах даже таксистов в полете их похожих на гигантских ос автомобилей. И сделала это она с такой гладкостью и легкостью, что никто даже не заметил.

Они, казалось, проехали через колоссальную плотную паутину, монументальное нагромождение в центре Парижа каким-то невероятным чудом. Как всегда, Элинор передавала всем и вся великолепную уверенность своего авторитета. В ее присутствии и под ее управлением чужой и чуждый мир вокруг них мгновенно стал знакомым, будто главная улица родного города, и даже вызывающий недоумение, невообразимо запутанный хаос его кишащих толп стал удивительно легко и естественно понятным. Париж посредством преобразующей магии прикосновения этой женщины стал удивительно американским и приобрел очарование, восхитительно похожее на собственные далекие детские видения Юджина.

Это было поразительно. Весь город внезапно приобрел четкие и совершенно не запутывающие иностранца пропорции карты — одной из тех красивых, простых и успокаивающих карт, которые продаются для туристов, в которых весь город такой очаровательный, красочный и уютный, будто игрушка, и где все, что нужно посетить, все пресловутые «основные достопримечательности»: Эйфелева башня, Мадлен, Нотр-Дам, площадь Трокадеро, Триумфальная арка и тому подобное, изображены так миленько и ярко.

Париж на самом деле этим утром вдруг стал блестящей, миленькой, сияющей игрушкой. Это была игрушка, которая чудесным образом была создана специально для развлечения блестящих, многознающих и опытных американцев, таких как Элинор… и внезапно он сам! Это была игрушка, которую вовсе не трудно было мгновенно понять, сохранить и использовать, с которой можно было наиграться вволю, которая ни на мгновение не смогла бы запутать и озадачить ни одного из них, особенно после того как Элинор объяснит, как эта игрушка работает, и заведет ее для них.

Это было невероятно. Исчезла вся слепая путаница, болезненное отчаяние, опустошенное одиночество его первого месяца в Париже. Исчезла старая, слепая, сбивающая с толку борьба с ошеломляющей массой и количеством вещей в мире чересчур бесконечным и сложным, чтобы осмыслить, чересчур странным и чуждым, чтобы быть понятым. Исчезли все старые ощущения тонущего ужаса, одиночества крошечного атома в пустоте, когда он слепо бродил по улицам среди чуждых и бесчисленных орд странных темных лиц. Ощущение, что он стал каким-то безглазым, обладающим только щупальцами, существом, которое ползало и тонуло слепо в морских глубинах какого-то страшного океанского мира, о размерах, устройстве, качествах и цели которого он ничего не мог узнать. Исчезли все эти чувства вражды, борьбы без возможности выиграть, странной и бессильной бесполезности; борьбы, что терзает живые сухожилия жизни и человеческой души дрожью истощения, болезненным отчаянием, отвратительным ощущением пустоты в планетарном масштабе, когда Юджину казалось, что он потерял все высокие надежды, все духовные цели, всю целостность сердца. Исчезло ощущение, что он взрывается, опустошается и рассеивается в отвратительной, безнадежной пустоте, где весь дух, все мужество человека кажутся мертвыми и гнилыми, как прошлогоднее яблоко, и все его планы большой работы и достижения величия кажутся слабее, чем царапанье маленького щенка по каменной стене, — ужас, который может охватить человека в колоссальных джунглях незнакомого города и кишащих улиц… а это куда страшнее, чем любые неизвестные тайны джунглей Амазонки или любого другого уголка земли.

Все это ныне исчезло: всепожирающий голод и затопляющий ужас, и знакомая слепая путаница в сознании человека, которого преследует кишащий человеческий рой, и бесплодная борьба фаустовской жизни — вместо этого Юджину предстала блестящая игрушка, игрушка из легенд, и волшебства, и стремительного времени.

И французы оказались очаровательными людьми — такими веселыми, легкими и такими неисправимыми, то ли похожими на детей, то ли на все те же очаровательные игрушки.

Элинор сделала отношение ко всем этим добрым людям, роящимся на улицах вокруг них, чудесно легким, теплым и приятным. В них больше не было ничего странного: да, их манеры были непредсказуемы, поскольку они были французами, но они были совершенно понятны. Ее отношение, выраженное в быстрой, веселой, наполовину отвлеченной болтовне, представляло собой своего рода репортаж о жизни вокруг нее, пока она ехала, и с ее болтовней все становилось так просто! Они были причудливым народом, забавным народом, несравненным народом, они были очаровательный, удивительный, безответственный народ игрушек и детей — они были «французами».

— Ладно-ладно, дорогой мой, — бормотала она себе под нос, когда толстый таксист бесшабашно протиснулся мимо нее, обогнал и триумфально остановился перед ее носом, — пусть будет по-вашему, дорогой… Пусть будет по-вашему… Я не собираюсь спорить с вами… О, господи, — вдруг вскричала она, закинув голову назад и разражаясь внезапным сочным хохотом, — вы только посмотрите на этого престарелого мальчика с бакенбардами вон там, за столом, вы видели, как он залихватски подкрутил свои усы и какими глазами этот мошенник раздевал вон ту девушку, когда она шла мимо? Просто невероятно! — восклицала она, снова смеясь, потом закусила губу и покачала головой с деликатным удивлением.

— Спасибо! — пробормотала она вежливо, когда жандарм пронзительно засвистел в свой свисток и пропустил ее своим небольшим белым жезлом. — Monsieur Agent, vous êtes bien gentil! Вы так любезны, мсье полицейский. — Она плавно переключила передачу и промчалась мимо него.

Таким замечательным и опьяняющим образом весь Париж промчался мимо них, как огромная блестящая игрушка, великолепная карта, изрисованная богатыми роскошными магазинами и большими кафе, прекрасная живая картина, населенная миллионами веселых, замечательных людей, наслаждающихся удовольствиями, переполненных радостью, настолько ярких, живых, особых и несравненных! И вся огромная структура города рассыпалась на тысячи очаровательных и ярких картин, прекрасных и незабываемых и готовых по мановению руки опять мгновенно слиться в единую структуру, простую и великолепно ясную по своему строению.

Они пронеслись по огромной центральной паутине Парижа, а потом через колоссальную потрепанную запутанную сеть восточных кварталов — рваные, уродливые, разросшиеся пригороды.

А потом быстро, как во сне, они вылетели на открытую местность и с большой скоростью помчались по дорогам в тени высоких рядов тополей, под влажно-серым небом, забеленным молочным, тревожащим душу светом.

Элинор была очень веселой, живой, полной внезапного спонтанного смеха, то напевала обрывки песни, то погружалась в глубокую серьезность, то переходила к быстрой необъяснимой радости. Энн сохраняла угрюмое молчание. Что касается Старвика, он, казалось, все время находился на грани обморока. В Шато-Тьерри он объявил, что не в состоянии ехать дальше, они остановились, завели его в маленькое кафе и немного подкрепили бренди. Он погрузился в истощенное оцепенение, от которого они не могли пробудить его. На все их убеждения и уговоры он только качал головой и бормотал устало:

— Я не могу! Оставьте меня здесь! Я не могу ехать дальше!

Три часа прошли в том же духе, прежде чем они хоть немного преуспели в возрождении его к жизни, вытащили его из кафе и снова запихнули в машину. Лицо Энн покраснело от обиды и гнева, и она разразилась яростной тирадой:

— Ты не имела права заставлять его участвовать в этой поездке! Ты же знала, что он не может ехать, он просто живой труп! Я думаю, что мы должны отвезти его обратно в Париж!

— К сожалению, моя дорогая, — сказала Элинор решительно, с тонкой яркой улыбкой, — пути назад нет! Мы едем дальше!

— Фрэнк не может ехать дальше! — закричала Энн сердито. — Ты же знаешь, что он не может! Я думаю, это подло и позорно с твоей стороны настаивать на этом, когда ты видишь, в каком он состоянии!

— Тем не менее мы едем дальше, — сказала Элинор с мрачной бодростью. — И дорогой мсье Старвик едет с нами. Он пройдет через все до конца. И если он умрет по дороге, мы устроим ему настоящие солдатские похороны здесь, на поле чести. Allons, mes enfants! Avancez![116] — и, весело и легко напевая мелодию марша Мальбрука, она переключила передачи и плавно, быстро бросила автомобиль вперед.

Это было ужасное путешествие: одно из тех событий, которые, благодаря мрачному и безнадежному затягиванию страданий, с ними связанных, неизгладимо врезаются кошмарными образами в память всех, кто в них участвовал. Серый свет короткого зимнего дня уже быстро ослабевал, когда они выехали из Шато-Тьерри. Когда они приблизились к Реймсу, было почти темно, замерцали огни города — вначале редко, отдаленно, по-провинциальному тускло. Никто не понимал, какова на самом деле цель их визита, никто не знал, зачем они затеяли эту поездку, что они приехали увидеть, и никто не спрашивал.

Уже почти совсем стемнело, когда они въехали в город. Элинор сразу поехала к собору, остановила машину и вышла.

— Voilà, mes amis! — с иронией сказала она. — И вот мы здесь, друзья мои!

И она сделала великолепный жизнерадостный жест в сторону колоссального скопления руин[117], которое в угасающем слабом сером свете дня было лишь смутно видно, как гигантский парящий над землей монументальный хаос, состоящий, казалось, из шатающихся от старости арок и полуразрушенных контрфорсов; колоссальные каменные громады, испещренные осколками и кружками слабого света, выглядели будто какое-то потрясающее кружево; доживающие свой век фасады, лики старинных святых и королей, пострадавшие от времени оболочки башен — сумеречные руины сумеречного мира.

— Великолепно! — закричала Элинор с преувеличенным энтузиазмом. — Превосходно! Фрэнк! Фрэнк! Ты просто обязан выйти и полюбоваться на этот благородный памятник архитектуры! Я слышала, что ты так часто говорил о его красоте… Ну уж нет, мой дорогой, ты обязан! — настояла она, с ехидной убедительностью отвечая на его слабые, подавленные стоны. — Ты никогда не простишь себе, да и мне тоже, если бы тебе пришлось проехать всю дорогу в Реймс и даже не взглянуть на его собор!

И, несмотря на его усталое протестующее бормотание, она взяла его за руку и потащила из автомобиля. Затем, те несколько секунд, пока он смотрел пьяно, слепыми, невидящими глазами, на большую серую сумеречную громаду собора, она подпирала его, удерживая между собой и Юджином.

Посмотрев на собор, все они вернулись в машину, и она отвезла их в лучшее кафе лучшего отеля в городе. Старвик почти потерял сознание, выходя из автомобиля. Его колени подогнулись, и он упал бы, если Энн не поймала его, обняла и повела к столику. Его состояние было плачевным. Он больше не мог даже держать голову: она падала и болталась пьяно на шее, как цветок, слишком тяжелый для тоненького стебля. Его глаза были стеклянными, свинцовыми, и спутникам пришлось буквально тащить его в кафе. Он поднимал и переставлял ноги так, как будто это были чугунные гири.

Кафе было большим, с великолепным интерьером. Они нашли и заняли столик, Старвик добрался до мягкого диванчика у стены и сразу же рухнул туда. С этого времени он уже не приходил в сознание. Энн села рядом с ним, обняла его и поддерживала его. Он опустился на ее плечо, как ребенок. Лицо девушки пылало от гнева, она смотрела на Элинор обиженными глазами, но Элинор на протяжении всего вечера ни словом, ни жестом не показывала, что она замечает что-нибудь неладное в поведении Энн или Старвика.

Вместо этого она весело болтала с Юджином, поддерживала остроумную и живую беседу с официантами, и, казалось, никогда еще не была более подвижной, блистательной, веселой и очаровательной, чем в этот вечер. Кроме того, она весело объявила, что «в этот раз она хозяйка вечеринки», и заказала очень щедро: самую вкусную еду и лучшее шампанское из знаменитых погребов заведения. И они, проголодавшись от холодной погоды и долгого путешествия, уплетали от души, кроме Энн, которая ела мало и сохраняла сердитое молчание, обхватив одной рукой за плечи Старвика, и самого Старвика, который так и не смог пробудиться от своего глубокого ступора и был не в состоянии съесть что-либо.

Было уже больше девяти часов вечера, когда они встали и собрались уходить. Элинор оплатила счет и, все еще болтая так весело и легко, как будто все это несчастное путешествие не принесло ничего, кроме безоговорочной радости для всех участников, направилась к двери. Старвика пришлось наполовину нести, наполовину тащить Энн и Юджину под молитвы и вежливые советы нескольких искренне обеспокоенных официантов. Они посадили его в машину и сели сами. Элинор, оглядываясь, вскричала легко и весело:

— Ну что, мы готовы, дети?

И завела мотор для долгой поездки назад в Париж.

Это было отвратительное и незабываемое путешествие. Прежде чем они его закончили, они уже думали, что оно никогда не кончится. В его затянувшемся кошмарном ужасе время удлинилось бесконечно, невероятно, на века. Им казалось, что они никогда не доедут, что они катятся через внепространственный вакуум, что они зависли в ужасном эфире, в какой-то планетарного масштаба пустоте, где их колеса будут крутиться тщетно и вечно в неподвижном движении, немолчаливом молчании, неизменном изменении.

С самого начала они не знали, куда едут. К тому моменту, как они выехали из Реймса, они обнаружили, что заблудились. Была холодная ночь, конец февраля. Густой туман, или, вернее сказать, морось, которая становилась все более непроницаемой по мере наступления ночи, спустилась и окутала землю белой невидимостью. И в этом тумане были рассеяны две составляющих: странное сияние затопленной луны, придававшей морю тумана, через которое они ощупью пробирались, вид бесконечного моря молока… и горькая хватка тайного, сырого, жестокого, всепроникающего холода, который пробирался глубоко в плоть человека, пробирал его до костей, вызывал онемение и страдания.

Всю эту ужасную, бесконечную ночь напролет они буквально нащупывали свой путь через Францию в молочном океане антарктически холодного тумана. Им казалось, что они проехали сотни миль, что они и Париж уже давно проехали и он потерян, забыт, остался в тумане, что они приближаются к пригородам Лиона или Бордо, что они уже вот-вот увидят утешительные огни Ла-Манша или что они нечаянно свернули на север, пересекли Бельгию и вскоре доедут до Рейна.

Время от времени дорога петляла по призрачной улице какой-то старой деревни, белые стены деревенских домов вставали, чистые и пустые, рядом с дорогой, укрытые в призрачном тумане, как призраки, без единого звука. Потом они снова ощупью поползли через открытую местность, но где и в какой именно местности они находились, никто не знал, никто не осмеливался даже предположить. И вдруг, очень низко, ровно слева от них, они увидели луну. Она внезапно появилась в какой-то глухой дыре, которая открылась в этой стене тумана, и это была такая луна, которую ни один из живущих никогда не видел прежде. Это был старый, безумный, разрушенный кратер луны, и эта луна тлела красным, как догорающий уголь, и была похожа на старую разрушенную луну из фантастической мечты. Она висела где-то слева, прямо на краю низкой гряды холмов, и была настолько низко, так вровень с ними и так призрачно-близко, что им казалось, будто они могут прикоснуться к ней.

К полуночи они потихоньку доехали до убеленного туманом призрачного фантома города, который Элинор через некоторое время, с внезапным осознанием человека, который вновь увидел какие-то старые пейзажи из детства, опознала как Суассон. Она узнала этот город очень хорошо во время войны: медицинское подразделение, в котором она работала шофером в течение восемнадцати месяцев, было размещено именно здесь. Старвик был в полубессознательном состоянии, притулившись на плече у Энн в темноте на заднем сиденье. Он жалобно застонал и сказал, что не может ехать дальше, что они должны остановиться. Они нашли кафе в отеле, которое было еще открыто, и то ли принесли, то ли приволокли его туда. Они заказали немного бренди для него, пытаясь вернуть его к жизни, но он был в совершенно мертвецком состоянии и только бормотал, что не может ехать дальше, что они должны оставить его там. Впервые в серьезном голосе Элинор появились озабоченность и резкое беспокойство, впервые ее суровые глаза смягчились. Впрочем, она осталась тверда, мягко, но упрямо она отказала ему. Он снова потерял сознание. Элинор повернулась, оглядела встревоженным взглядом остальных и тихо сказала:

— Мы не можем оставить его здесь. Нам нужно как-то привезти его обратно в Париж!

После двух ужасных часов, на протяжении которых они пытались воскресить Старвика и убедить в последней отчаянной попытке его хоть немного подвигать неслушающимися конечностями, они все-таки затащили его обратно в машину. Энн накрыла его одеялом и поддерживала всю оставшуюся часть ночи, как мать держит больного ребенка. В слабом призрачном свете ее лицо сияло темно и мрачно, ее глаза, темные, неподвижные, глядели прямо перед собой.

Вооружившись инструкциями встревоженного официанта, они снова отправились по показанной им дороге в Париж. Нескончаемая ночь все тянулась и тянулась, белое одеяло тумана становилось все толще, они проезжали какие-то призрачные деревеньки, прозрачные и внезапные, как сон, укрытые странной, вызывающей онемение тишиной и кошмарным неземным туманом. Старый красный кратер луны исчез за горизонтом. Они больше вообще ничего не видели, пейзаж за их спинами был как будто стерт, фары автомобиля горели, упираясь в непроницаемую белую стену, и было очевидно, что им придется нащупывать свой путь совершенно вслепую и ползти в темпе улитки.

Наконец они поехали потихоньку, почти на ощупь, сантиметр за сантиметром и метр за метром. Юджин стоял на подножке автомобиля, вглядываясь слепо в глухую стену тумана, пытаясь хотя бы определить края дороги. Горький, всепроникающий, сырой холод ударил сквозь туман и пронзил их, как тысячи иголок. Время от времени Элинор останавливала машину, и Юджин спрыгивал с подножки, чтобы потопать затекшими ногами по дороге, размять замерзшие руки и с вожделением подуть на онемевшие пальцы, снова вдувая в них хоть какое-то тепло. После этого бесконечное терпеливое продвижение на ощупь со скоростью улитки начиналось снова.

Где-то, как-то, в этом слепом море тумана, в воздухе появилось ощущение утра. Призраки городков и деревень проносились мимо несколько чаще… и эти городки теперь были больше, иногда Элинор даже наезжала на невидимые бордюры, прежде чем ее впередсмотрящий успевал издать предупреждающий крик. Дважды они чуть не врезались в деревья вдоль неизвестных тротуаров. Теперь под колесами явно была приличная дорога, они ехали по булыжникам, и казалось, мир вокруг стал более сложным.

Вдруг они услышали самый яркий и оптимистичный звук на всей земле этим утром — одинокое цоканье кованых копыт по булыжной мостовой. В тусклой и призрачной дымке света они увидели лошадь и рыночную телегу, балансирующую на двух высоких скрипучих колесах, груженную сладкой, чистой зелено-золотой морковкой, у которой каждый пучок был аккуратно подстрижен, как букет.

Они могли различить слабый призрачный проблеск — лицо возницы и большое, медленно топающее пятнисто-серое животное; цоканье, уверенно удалялось в сторону центральных рынков.

Они въезжали в Париж как раз тогда, когда туман начинал редеть. Под огромной пеленой дымки старые здания города казались призрачными, осунувшимися, едва зарождающимися в тусклом сером свете. Какой-то мужчина быстро шел по тротуару, опустив голову, засунув руки в карманы, — классическая фигура рабочего, как она выглядит, наверное, с самого сотворения мира. Они видели в утреннем, сером пробуждающемся свете, как официант, подвернув концы фартука, расставлял стулья, снимая их со столиков в кафе, а на светлых обитых кленовой доской фасадах баров и магазинов стали видны вывески: «Bière-Pâtisserie», «Tabac». Вдруг мимо них пролетела огромная, раскинувшая крылья громада Лувра, улицы залил серый робкий свет, и Юджин услышал тихий, горячий шепот Элинор:

— Слава богу!

И потом мост, снова Сена, пустые фасады старых зданий на набережных, обшарпанные, обращенные к свету, узкий переулок на Рю-Бонапарт, и, наконец, в тихой пустынной улочке, его отель.

Они попрощались быстро, торопливо, рассеянно, когда он вышел из машины, и уехали. Женщины не думали ни о чем, ни о ком другом сейчас, кроме Старвика — везунчика, драгоценного, редкого, уникального, всеобщего любимца. Полностью спеленутый тяжелыми одеялами, Старвик все еще лежал без сознания в сером свете, уронив голову на плечо Энн.