Однажды ночью, в небольшом баре или бистро на холме Монмартр, Старвик познакомился с молодым французом, который в дальнейшем стал его спутником во многих странных и коварных приключениях. Было около четырех часов утра: после обычного ночного круговорота раззолоченных ночных клубов, кафе и многих других сомнительных злачных мест этого района Старвик сделался чрезвычайно пьяным и буйным, поссорился с Элинор и Энн, когда они пытались забрать его домой, и с тех пор бесцельно бродил по району, переходя от одной дешевой забегаловки к другой.

Женщины упрямо двигались следом, Старвик отказался позволить им сопровождать его, и они попросили Юджина остаться с ним и попытаться уберечь его от неприятностей. Юджин, по сути, был ненамного менее пьян, чем его спутник, но, укрепивши свой дух смесью гордости и долга, не желая подвести доверившихся ему двух милых женщин, как любой приличный молодой человек, он упорно ходил всюду со Старвиком и пил вместе с ним напиток за напитком, пока вся ночь не слилась в пьяную череду размытых пятен, злой калейдоскоп лиц. Позже он вспоминал ее как осколки света на цепи тьмы, как летающие перед глазами изображения, то неподвижные, то двигающиеся и невероятно яркие среди пробелов в памяти.

И из всех этих сверкающих картин ночи и дикого кружения их разврата один образ навсегда остался впоследствии в его памяти и печально вставал перед его глазами. Это было воспоминание, а точнее, сознание присутствия двух женщин, Энн и Элинор, ожидающих где-то в темноте, следующих за молодыми людьми по слепым переплетениям их пьяного пути, на протяжении всего безумного калейдоскопа ночи, никогда не приближаясь к ним, но всегда оставаясь рядом. Он, казалось, не смотрел на них, даже не замечал их, но впоследствии всегда знал, что они были там. И память слила множество смутных образов в один заключительный скорбный образ, который возвращался тысячу раз и преследовал его в последующие годы. Он и Старвик вышли из какого-то бара, одного из тех, которые сияли огнями в темноте на длинном крутом подъеме, и пошли, шатаясь, вниз мимо закрытых ставнями магазинов и старых темных домов к другому приглашающему, светящемуся заведению.

Внезапно он понял, что Энн и Элинор были позади них. На мгновение он обернулся и увидел двух женщин, медленно идущих, почти ползущих позади них, одиноких, терпеливых, удивительно несгибаемых. Образ этой длинной тихой ночной улицы, с обеих сторон ограниченной крутыми стенами старых домов и закрытыми ставнями магазинов, и фигуры этих двух женщин, медленно идущих позади них в темноте, казалось, в более поздние годы сконцентрировал в себе печальную легенду о том, чем должны были стать их жизни — такие многообещающие и прекрасные. И по этой причине он горел вечно в его памяти грустным, темным, призрачным сиянием. Этот образ уже, по сути, оторвался от конкретных имен, личностей и жизненных историй — он стал олицетворять что-то существенное, вечное и неизменное в жизни. Это был образ бесплодной любви и напрасно растраченной преданности, любви, которая никогда не придет ни к чему, и красивой жизни, которая будет разорена, сожрана и принесена в жертву пустому обожанию потерянной души, холодного и не умеющего любить сердца. И все это было скорбно вплетено в рисунок ночи и ясно читалось в тихой и милосердной прелести этих двух женщин, таких сильных, таких терпеливых и таких бесконечно преданных, медленно шагающих за двумя пьяными юнцами по наклонной крутой улице в пустоте ночи…

Внезапно изображение вспыхнуло и стало очень четким и реальным: очередной бар, и все вокруг смеются хриплым смехом, высокими сочными голосами. Внезапно четко видны лица, испещренные шрамами ночи, оживленные сиянием ночи: лица проституток, таксистов, негров и еще тех, других, безымянных и безошибочно заметных в любом подобном заведении, которые приходят откуда-то, бог знает откуда, и как-то живут в нем, бог знает как, и уползают наутро в какие-то неизвестные клетушки, которые живут здесь недолго, подобно моли, и злобно, как глаза змеи, погруженные в нездоровую химию ночи.

Он вдруг обнаружил, что тяжело опирается на оцинкованную барную стойку, изучая пару вылинявших, дряблых нарукавников, грязный фартук и рубашку, грязное ночное лицо и темные, недоверчивые глаза изрядно побитого жизнью местного бармена. Хриплые голоса, крики, клятвы и смех сливались вокруг него в общий неясный звуковой фон, и вдруг рядом с собой он услышал голос Старвика: пьяный, тихий и очень монотонный.

— Мсье, — говорил он, и этот тихий монотонный звук резал, как нож, весь звуковой туман вокруг них, — мсье, du feu, s'il vous plaît. Дайте огня, пожалуйста.

— Ну разумеется, мсье, — спокойно ответил ему чей-то веселый, приятный голос. — Почему нет? Это есть мое удовольствие!

Он обернулся и увидел Старвика с сигаретой, зажатой в зубах, неловко выгибающегося, чтобы прикурить от протянутой сигареты, которую осторожно держал молодой француз. Наконец, он зажег свою, пыхтя и неуклюже выпрямляясь, он слегка приподнял шляпу в знак приветствия и поблагодарил пьяным серьезным голосом:

— Merci. Vous êtes bien gentil. Вы так любезны, спасибо.

— Но, — снова весело сказал молодой француз, слегка пожав плечом, — не за что! Это мне ничего не быть стоить!

И поскольку Старвик уставился на него чрезвычайно серьезными пьяными глазами, француз в ответ посмотрел на него взглядом очень спокойным, дружелюбным, добродушным, веселым и любопытным.

— Мсье? — вежливо сказал он (Старвик продолжал смотреть на него).

— Я думаю, что… — медленно сказал Старвик каким-то странно манерным и почти женственным голосом, — я думаю, что вы мне очень нравитесь. Вы очень добрый, очень щедрый и вообще великий человек. Я чрезвычайно благодарен вам!

— Но право же, — отвечал француз с веселым удивлением, слегка пожимая плечами, — я же ничего такого не сделать! Вы есть просить du feu — огонь — и я дать вам прикурить. Я рад, если вы быть рад, но… — он снова пожал плечами с циничной, но невероятно обаятельной улыбкой, — в этом не есть быть что-либо великое!

Это был молодой человек не более чем тридцати лет, несколько выше среднего роста, с тонкой, нервной, суетливой фигурой и тонкими, острыми галльскими чертами лица. Это было очень приятное и интересное лицо, отражавшее острый циничный ум, тонкие губы постоянно складывались в ухмылку, отражая остроумное и вежливо циничное недоверие, присущее его народу. Его голос, его тон, его манера — все в его поведении красноречиво отображало это типичное французское качество — недоверие. Качество это, впрочем, всегда проявлялось безупречно вежливо: молодой человек поднимал свои острые брови и вежливо говорил: «Ну, если вы есть так думать…» — принимая все ему сказанное обходительно и уклончиво, но без согласия.

Он был одет так, как одевались многие молодые французы в этот период: в стиле, который каким-то образом объединял зловещую суровость индейцев племени апачи с довольно безвкусными и дешевыми тенденциями текущей моды. Его одежда была аккуратной, но дешево пошитой, он носил слегка порванную фетровую шляпу с широкими полями, по французской моде загнутую вверх по бокам, пальто с накладными плечами, отрезное по талии, брюки такие короткие и узкие, что они едва прикрывали верх его ботинок. Кроме того, на нем были гамаши и довольно кричащих цветов шарф, который он завязал свободно, на манер галстука, и который, таким образом, скрывал его воротник и рубашку. Наконец, когда он курил сигарету, то выдыхал дым медленно, томно, с многозначительным видом, прикрыв веками глаза, жестоко и горько сжимая свои тонкие губы, которые и придавали его острому лицу с резкими чертами зловещее выражение индейца апачи.

Старвик же кричал высоким пьяным голосом, полным страстной уверенности:

— Но да! Да! Да! Вы великий человек! Потрясающий человек! Вы мне нравитесь чрезвычайно!

— Я рад, — сказал француз вежливо, сопровождая свои слова еще одним почти незаметным движением плеч.

— Ну да! Вы… ты теперь мой друг! — продолжал кричать Старвик визгливо и страстно. — Я люблю тебя, ты должен выпить со мной!

— Ну, если вы так хотеть, то конечно, — любезно согласился француз. Обращаясь к грязному потрепанному бармену, который продолжал сверлить их взглядом темных недоверчивых глаз, он сказал жестким, резким голосом:

— Une fine![102] А вы, мсье? — молодой человек вопросительно повернулся к Юджину. — Я думать, вы тоже желаете выпить еще?

— Ну нет, спасибо, — в его стакане еще оставался напиток. — Мы… знаете ли… оба уже немножечко выпили.

— Да я, знаете ли, вижу, — вежливо сказал француз, но на его тонких губах быстро промелькнула циничная усмешка, не нуждающаяся в переводе. Подняв бокал, он вежливо произнес: — A votre santé, messieurs![103] — и выпил.

— Смотри! — закричал Старвик. — Теперь ты наш друг, и ты должен называть нас по именам. Меня зовут Фрэнк, его Юджин… А тебя как зовут?

— Меня зовут Алек, — сказал молодой француз, улыбаясь. — Вот так меня зовут.

— Но это же прекрасно! — воскликнул Старвик восторженно. — Это имя просто шикарное… Прекрасное имя! Алек! Ecoute![104] — сказал он грязному бармену с уродливыми глазами. — Жи па-анс… Я… это… Je pense qu'il faut… encore du cognac[105], — уже совсем пьяно вещал он, делая смущенные и жалкие жесты руками, — encore du cognac, s'il vous plaît![106] — Бармен тихо и угрюмо наполнил три стакана из бутылки на стойке, и Старвик обратился к Алеку, крича с опасно пьяным весельем: — Коньяк нав-всегда, Алек, Алек! Коньяк для тебя… и меня, и всех нас… навсегда! Ничего, кроме пьянства, славного пьянства, божественного поэтического пьянства навсегда!

— Если вам это есть нравиться, — сказал Алек, с вежливым и уступчивым видом пожав плечами. Он поднял свой стакан и выпил.

Было уже четыре утра, когда они покинули это место. Рука об руку они, шатаясь, выползли на улицу; Старвик висел на Алеке и пьяно кричал:

— Nous sommes des amis! Nous sommes des amis étemels! Mais oui! Mais oui![107]

Вся темная, тихая улица отдавалась звоном, повторяя эхо его пьяных протестов:

— Alec et moi — nous sommes des frères! Nous sommes des artistes![108] Нас ничто не сможет разлучить! Non — jamais! Jamais![109]

Такси, которое поджидало в темноте через несколько домов от них, теперь быстро подъехало и остановилось перед ними на обочине. Энн и Элинор были внутри. Элинор открыла дверь и ласково позвала:

— Фрэнк, полезай же в такси: мы едем домой!

— Mais jamais! Jamais![110] — завопил Старвик истерически. — Я никуда без Алека! — Мы братья, друзья, у него… это… душа поэтическая!

— Фрэнк, не будь идиотом! — Элинор говорила тихо, но со звонкой властностью. — Ты пьян, полезай в такси, мы едем домой!

— Mais oui! Je suis ivre![111] — кричал он. — И я всегда буду пьян! Ничего, кроме пьянства навсегда для Алека и меня!

— Послушайте! — обратилась Элинор тихим, приятным голосом к французу. — Не будете ли вы так любезны, пожалуйста, оставить его сейчас? Он пьян, он не знает, что он делает, он действительно должен ехать домой.

— Ну конечно, мадам, — сказал Алек вежливо, — я уже ухожу.

Он повернулся к Старвику и принялся убеждать его тихо, с тонкой, обаятельной улыбкой;

— Я думать, Фрэнк, для вас это есть быть лучше, если вы идете домой сейчас, non? Не так ли?

— Ну нет! Ну уж нет! — страстно верещал Старвик. — Я никуда не поеду без Алека… Алек! — кричал он, сжимая нового друга в объятиях с пьяным отчаянием. — Ты не можешь… ик! уйти! Ты не должен уходить! Ты не можешь вот так оставить меня!

— Завтра, может быть, — сказал Алек, улыбаясь. — Это есть быть лучше, если мы идем встретиться завтра? Я думать, тогда вы чувствовать себя более лучше!

— Нет! Нет! — закричал Старвик упрямо. — Сейчас же! Сейчас же! Алек, ты не можешь оставить меня! Мы братья, мы должны рассказывать друг другу все… Ты должен показать мне все, что ты знаешь, все, что ты видел, и ты просто обязан… Научить меня курить опиум, взять меня туда, где курят опиум… ну в этот… притон. Алек! Алек! J'ai la nostalgie pour la boue…[112]

— О, Фрэнк, брось говорить всякую чушь, как пьяный идиот! Садись в машину, мы едем домой…

— Ну нет! Ну уж нет! — продолжал бредить Старвик высоким пьяным голосом. — Алек и я будем вместе, он обещал взять меня в те места, что он знает… чтобы показать мне темные тайны… На дне…

— О, Фрэнк, ради бога, садись в машину, ты ведешь себя как чертов дурак!

— Но нет же! Я не поеду без Алека… он должен поехать с нами — он собирается показать мне…

— Хорошо, я показать вам, Фрэнк, — сказал Алек ровно. — Но только не сегодня вечером, non! — он говорил максимально твердо и махнул рукой в подтверждение своих слов. — Это есть очень невозможно. Я ждать здесь кого-то еще. Я должен встретиться с кто-то еще. О, да! Завтра, если вы хотеть, я встретиться с вами! Сегодня вечером, non! Нет, — его голос звучал резко и строго, с безапелляционным отказом. — Я не могу. Это есть невозможно.

Посредством бесконечных молитв и убеждений, а также обещаний Алека, что он непременно встретится с Фрэнком на следующий день, чтобы взять его на экскурсию «в темные глубины», они наконец запихнули Старвика в такси. Всю дорогу вниз с холма, пока такси мчалось по Парижу, по темным тихим улицам и через Сену в Латинский квартал, Старвик продолжал безумно бредить о его вечной дружбе с Алеком, с которым его ни в коем случае нельзя больше разлучать. Наконец такси быстро повернуло на темную пустую маленькую Рю-де-Бу-Арт и остановилось перед отелем Юджина. Две женщины с нервной и нетерпеливой поспешностью дали Юджину выйти, Элинор быстро пожала его руку и сказала:

— Спокойной ночи, дорогой. Мы увидимся завтра утром. Не забывай, нас ждет путешествие в Реймс.

Когда он вышел, Старвик выскочил за ним и, пьяно шатаясь, побежал за угол, колотя в ставни магазинов своей тростью и вереща во весь голос:

— Алек! Алек! Où est Alec?[113] Алек! Алек! Mon ami Alec! Où êtes-vous?[114]

Юджин побежал за Старвиком и поймал его, когда он уже исчез за углом, повернув на Рю-Бонапарт и направляясь к Сене. Посредством одновременно силы и уговоров он вернул его, и ему удалось снова засунуть его в такси, которое, оказывается, все это время быстро и бдительно ехало за ними. Он захлопнул дверь за бредящим сумасшедшим, в которого превратился Фрэнк, и когда такси поехало, услышал, сквозь туман собственного опьянения, быстрый шепот Элинор:

— Ох, спасибо, дорогой! Ты так благородно повел себя — до завтра…

И вопли Старвика:

— Алек! Алек! Где же Алек?

Они умчались по тихой пустынной улице, по узкой ленте, редко освещенной всего несколькими фонарями, с крутыми стенами и высокими старыми ставнями домов. Юджин вернулся к себе в отель, позвонил в ночной звонок и вошел. Пока он, слегка спотыкаясь, совершал длинное и опасное восхождение по пяти пролетам лестницы, он на секунду увидел многострадального маленького консьержа и его жену, разбуженных ото сна, сжимающих друг друга в объятиях (похоже, с перепугу): они выглянули посмотреть на него из жалкой маленькой ниши, где спали. У них были бледные, тощие лица и испуганные глаза.

Он поднялся по лестничным пролетам и зашел в свою комнату, даже не зажигая света, сразу бросился на кровать и впал в ступор пьяного истощения.

Казалось, ему и пяти минут не удалось поспать, прежде чем он услышал, как Старвик колотит внизу в парадную дверь и пьяно выкрикивает имя Юджина и имя Алека. Через минуту он услышал, как Старвик помчался вверх по лестнице, он только подошел к двери и успел открыть ее, как поймал своего друга, который, спотыкаясь, ломился к нему в комнату. Старвик бредил, он был как безумный, и больше не осознавал, что делает. Он начал громить все вокруг и бить по постели Юджина своей тростью, крича:

— Вот тебе!.. Вот!.. Вот!.. Прочь, прочь, проклятое пятно, я прикончу тебя… Незнакомец! Тот, которого я никогда не знал, незнакомец, которым ты стал, — прочь! Прочь! Прочь!

Обращаясь к Юджину, он посмотрел на него пьяными, налитыми кровью глазами и спросил:

— Кто ты? Ты незнакомец? Ты… тот, кот-торого я никогда не знал? Или ты… — Его голос слабо затих, и он опустился на стул, пьяно рыдая.

Наконец, встав на ноги, он дико огляделся, опять застучал по кровати тростью и заорал:

— Где Юджин? Где Юджин, которого я знал?.. Где?.. Где? Где? — молодой человек, шатаясь, бросился к двери и распахнул ее, крича: — Алек! Где ты?

Он пошатнулся, выполз в холл и на мгновение опасно повис на перилах лестницы, пьяно вглядываясь вниз в головокружительную пропасть глубиной в пять пролетов. Юджин побежал за ним, схватил его за руку, и вместе они упали или, точнее сказать, покатились вниз. Это был полет, искаженный и сумасшедший, как сон, — позднее Юджин вспоминал этот спуск как своего рода кошмарный штопор, в котором они ударялись слепо о скрипучие ступеньки и перила, трость Старвика грохотала по балясинам, они слепо катились и запинались… И еще там были какие-то капли и кляксы испуганных лиц на каждой лестничной площадке: это трезвые постояльцы господина Гели, затаив дыхание, в полной тишине наблюдали из своих открытых дверей, чем же дело кончится. Молодые люди наконец достигли низа на фоне таких благодарностей Богу, таких горячих молитв за их здоровье, каких отель Гели никогда не знал раньше.

Шумный вздох, и следом за ним огромный, единый выдох облегчения прошелестели в крутой темной пропасти винтовой лестницы. Но нет, еще одна опасность лежала перед ними. У подножия лестницы стояла чудовищная, не менее полутора метров высотой, ваза, которая, должно быть, была гордостью отеля, судя по блеску и старанию, с которым ее полировала каждый день горничная Мари. Старвик слепо пошатнулся и задел ее, проходя мимо; чудовищная штуковина вздрогнула и медленно зашаталась; Юджин услышал шокированный вздох мадам Гели и ее тихое:

— Mon Dieu! Са tombe, ça tombe![115]

Следом за этим, однако, раздалось многоголосое благодарное «ах-х!», когда он все-таки поймал несчастную вазу, и осторожно, спокойно, с таким внутренним триумфом, как будто он акробат, который только что пролетел под куполом цирка и благополучно повис на качающейся трапеции, поставил ее на прежнее место. Выглянув, он увидел толстые лица старого Гели и его жены, которые возмущенно взирали на происходящее из своей комнаты, и маленького консьержа и его жену, все еще крепко обнявшихся, подглядывающих из-за занавески яркими испуганными глазами.

Наконец они вышли на улицу. На Рю-Бонапарт юноши остановили случайное такси. Когда они вновь доехали до Монмартра, ночь уже сменилась серым утренним светом, падавшим на купол храма Сакре-Кер. После еще нескольких порций дрянного крепкого коньяка они ушли из того места, сели в другое такси и помчались обратно через весь Париж. К тому времени, как они приехали в студию, было уже совсем светло.

Женщины ждали их. Старвик пробормотал что-то, прижав руку ко рту, промчался через всю комнату в ванную, и его вырвало. Опустошив желудок, он, шатаясь, вышел, нетвердыми шагами протопал в сторону дивана, где спала Энн, поверг на него свое полубессознательное тело и немедленно провалился в глубокий, как обморок, сон.

Элинор смотрела на него какое-то время с видом одновременно созерцательным и забавляющимся.

— А теперь, — весело сказала она, — разбудим спящую красавицу от ее беспробудного сна.

Она улыбнулась тонкой яркой улыбкой, но по бокам ее рта пролегли две мрачные морщинки, и взгляд был тяжелым и недобрым. Она подошла к кушетке и, глядя вниз на распростертое и перепачканное тело Старвика, сладко сказала:

— Вставай, дорогой. Время завтракать!

Он слабо застонал и перевернулся на бок.

— Вставай, вставай, мой ягненочек! — ее тон был нежным, но рука, которая схватила Старвика за воротник и перетащила в сидячее положение, нежной вовсе не была. — Мы ждем тебя, дорогой. Утро пришло, час отъезда приближается, он уже почти настал. Вспомни, дорогой, мы едем в Реймс в девять утра.

— О, боже! — застонал Старвик с несчастным видом. — Даже не просите меня об этом! Только не это, только не это. Я не могу! Я поеду с вами куда угодно, но завтра, а сейчас просто оставьте меня в покое!

Он снова плюхнулся на кровать.

— К сожалению, драгоценный мой, — сказала она тоном легким и веселым, но твердым, как гранит, — слишком поздно! Тебе стоило подумать об этом раньше. Наши планы неизменны, мы собираемся ехать… И ты, — ее голос вдруг стал устрашающе суровым, — ты поедешь с нами.

Элинор еще раз посмотрела на него своим суровым взглядом, наклонилась, схватила за шиворот и снова привела его в сидячее положение.

— Фрэнсис, — сказала она строго, — а ну, немедленно возьми себя в руки и вставай! Мы не желаем больше слушать этот бред!

Старвик слабо застонал и, шатаясь, поднялся на ноги. Он, казалось, был на грани обморока, и вид у него был настолько плачевный, что Энн, выйдя из ванной в этот момент, прониклась горячей симпатией, увидев его, и закричала Элинор сердито, осуждающе:

— Ах, да оставь ты его в покое! Дай ему поспать, если он этого хочет. Разве ты не видишь, какой он полумертвый! Почему мы должны тащить его с собой в Реймс, если он так плохо себя чувствует? Мы ведь можем и отложить поездку до завтра, так или иначе. Какое это имеет значение, когда мы туда поедем?

Элинор твердо улыбнулась и покачала головой коротким уверенным движением.

— Нет, сэр, — сказала она тихо. — Никто ничего не будет откладывать. Мы поедем сегодня, как мы и планировали. И наш драгоценный господин Старвик поедет с нами! Он может ехать добровольно или против его воли, он может ехать в сознании или без сознания, но, так или иначе, живым или мертвым, он поедет!

Услышав эту кошмарную новость, Старвик снова жалобно застонал. Элинор повернулась к юноше, ее голос звенел от властного негодования. Она сказала:

— Фрэнк! Тебе придется пройти это до конца! Теперь ты не сможешь отвертеться… Если ты плохо себя чувствуешь, я сочувствую тебе. Но тебе придется пройти это до конца, так или иначе. Ты знал об этой поездке за неделю до нее, и если ты решил провести последнюю ночь перед ней, объезжая все кабаки на Монмартре, тебе некого винить в этом, кроме себя! Нет уж, ты должен ехать. Ты не сможешь сорвать наши планы на сей раз!

И, в некотором роде закалившийся и пробужденный вызовом в ее голосе — вызовом, который часто встречается у людей, позволяющих своей жизни катиться в тартарары, у которых не хватает выносливости для каких-то крупных последствий в жизни, и потому они очень любят настаивать на ней в мелочах, — он поднял голову, посмотрел на нее гневными, налитыми кровью глазами и тихо сказал:

— Хорошо, я поеду. Но меня очень возмущает то, что ты этого от меня требуешь.

— Все в порядке, дорогой мой, — тихо сказала она. — Если ты возмущен, возмущайся на здоровье, вот и все! Только когда ты что-то обещаешь своим друзьям, не забудь, они ожидают, что ты это сделаешь.

— В точку, — сказал Старвик холодно. — Я знаю.

— А теперь, — она заговорила немного добрее, — почему бы тебе не пойти в ванную, Фрэнк, и не привести себя в порядок? Немного холодной воды, вылитой на голову, очень облегчат твои страдания. — Она повернулась к Энн и тихо спросила: — Ты закончила там?

— Да, — ответила Энн коротко, — теперь все чисто. Я прибралась.

Пару секунд она угрюмо смотрела на старшую женщину, а потом взорвалась своим коротким сердитым смехом:

— Бог ты мой! — сказала она со своей богатой, резкой, восхитительно грубой человечностью. — Я никогда не видела ничего подобного в своей жизни! Как только в нем помещалось все это! — ее голос задрожал от громкого, богатого, яростного смеха. — Там было все перепачкано! — воскликнула она, смеясь. — Кроме разве что раковины!

Старвик вспыхнул глубоким пунцовым румянцем и, глядя на нее, тихо и серьезно сказал:

— Я извиняюсь, Энн. Я ужасно, ужасно извиняюсь!

— О, все в порядке, — сказала она отрывисто, но с какой-то нежностью. — Я привыкла к этому. Не забывай, я три года была практиканткой в больнице. Так привыкаешь, что уже не замечаешь эти вещи, знаешь ли.

— Ты потрясающий человек, — медленно и отчетливо сказал он. — Я ужасно благодарен тебе.

Она покраснела и отвернулась, сказав коротко:

— Садись, Фрэнк. Ты будешь чувствовать себя лучше, когда выпьешь кофе. Я сейчас все сделаю.

И в своей тихой, умелой манере она принялась готовить.

В этих немногих банальных словах каким-то образом проявилось вдруг все, что было сильного, грандиозного и нежного в душе и характере Энн. Бесцеремонные и сухие ее слова, когда она говорила о только что выполненной отвратительной работе, сама отрывистость, богатая и грубая человечность ее внезапного сердитого смеха проявили дух, полный благородной нежностью и силой, дух настолько грандиозный и чудный, и полный любви, что она поднялась и восторжествовала не только над черствым, проигравшим, полным снобизма маленьким мирком, откуда она происходила, но и над брезгливостью (которую вызвала бы подобная работа) большинства людей в этом мире.

Для Старвика она символизировала определенные божества, известные ему исходя из изученного им искусства и его опыта: Майя, или одна из великих Земных Матерей древних, или богиня Безграничного Сострадания китайцев, с которой он часто сравнивал ее.

Но для другого молодого человека ее божественность была менее мифической, более народной и обыденной. Она, казалось, воплощала в некотором роде его видение Великой Америки, ощутимо воплощала некие «женские» качества той удачливой, хорошей и счастливой жизни, о которой он мечтал с детства, воплощала сущность той заколдованной жизни, о которой каждый американец мечтал в детстве. Это жизнь, которая вечно кажется очень близкой, на расстоянии вытянутой руки, и мгновенно постижимой; и будто бы так легко обладать ей, в ту же секунду, когда найдешь нужное слово, чтобы произнести, ключ, чтобы открыть дверь. Это мир, дистиллированный из нашей собственной крови и земли, одобренный миллионами оттенков нашего света и погоды, и мы знаем, что он будет благородным, невыносимо странным и прекрасным, когда мы найдем его. Наконец, она была воплощением всех тайных красот Новой Англии, другой стороной темного сердца человека, похороненной прелестью, которую все люди так жаждут увидеть.