Юджин почти не спал в ту ночь. Ссора в ночном клубе и ее последствия казались фантастическими, невероятными, как какой-то кошмар. На рассвете он встал, подошел к окну и посмотрел на серый свет, только начинающий освещать крыши и трубы Парижа. Старые здания казались изможденными, бледными, лимонно-желтыми во всей этой прекрасной, домашней приземленности рассвета и утра. Глядя на них, юноша ощущал Монмартр, пламя огней, музыку, гул пьяных голосов и ссору Фрэнка с французом — всю эту странную и злобную химию ночи — как нечто еще более далекое, нереальное, похожее на сон, нежели когда-либо. Могло ли это на самом деле случиться? Действительно ли Старвик был вызван на дуэль? И если да, то будет ли он драться?

Он встал, оделся и с пересохшими губами, со странным чувством онемения и легкости в конечностях, спустился вниз, вышел из отеля и остановил на Рю-Бонапарт проезжавшее мимо такси. Звуки утра, поднимающиеся жалюзи, уборщицы и горничные, ползающие на коленях, что-то начищающие у подъездов, открывающиеся магазины — все это делало прошлую ночь еще более нереальной.

Когда он добрался до студии, то обнаружил, что все уже встали. Энн готовила кофе и жарила яичницу. Элинор просто расчесывала волосы, а Старвик был на антресолях и еще не спустился. Элинор, собирая волосы в прическу, разговаривала со Старвиком.

— Но Фрэнк! — говорила она. — Разумеется, ты же не настолько глуп, чтобы вытворять подобное! Ты, конечно же, не имеешь в виду, что собираешься продолжать этот фарс?

— В точку, — холодно отвечал Старвик с балкона, — я имею в виду именно это. Именно!

— Но… ох! Не будь же таким ослом! — воскликнула она нетерпеливо. Обращаясь к Энн со слабой хмурой улыбкой, она кусала губы и, слегка покачивая головой, вскрикивала изумленным тоном: — Ведь это же невероятно! Вы когда-нибудь слышали о такой безумной вещи? Хоть раз за всю свою жизнь?

Но в слабой улыбке в уголках рта была та мрачная решимость, которую все они прекрасно знали.

Когда пришел Юджин, Энн отвернулась от плиты и, держа ложку в руке, несколько секунд стояла, глядя на него исподлобья. Вдруг она рассмеялась своим отрывистым злым смехом и повернулась в сторону Элинор, говоря:

— Господи боже мой! Вот и второй! Они отличная пара, правда?

— Но мой дорогой! — вскричала Элинор легким, веселым, но злобным тоном. — Где же твой цилиндр? Где полосатые брюки и визитка? Где дуэльный чемоданчик с револьверами?.. Ладно, мсье д'Артаньян, — воззвала она в сторону балкона с неподражаемой иронией. — Твой друг мсье Портос прибыл… и между прочим, завтрак готов, дорогой! Как они там говорят в армии, — невинно спросила она, — что нельзя воевать на пустой желудок?.. Кхм! — она прочистила горло. — Снизойдет ли мсье д'Артаньян позавтракать в компании двух хрупких женщин перед своими великими делами… или же мсье предпочитает, чтобы его оставили наедине со своим преданным секундантом, чтобы обсудить — кхм! кхм!.. — последние приготовления?

Старвик ничего не ответил, пока не спустился по лестнице.

— Вы можете оставаться, если хотите, — равнодушно сказал он. — Мне нечего сказать им, так или иначе.

Обращаясь к Юджину, он сказал с нарочито скучающим и усталым видом.

— Узнаешь, чего они хотят? И дашь мне знать, что я должен делать.

— Д-да, но что ты хочешь, чтобы я им сказал, Фрэнк? Что я должен им сказать?

— Ничего, — сказал Старвик равнодушно. — Или, точнее, все что угодно. Скажи, что я могу с ним встретиться где угодно, на любых условиях, как они пожелают. Пусть решают это, как им вздумается.

Он взял вилку и принялся есть апельсин.

— О, Фрэнк, ты идиот! — вскричала Элинор, ухватив его за прядь волос и качая головой. — Не будь таким глупым! Ты же знаешь, что не собираешься участвовать в этом фарсе!

Он поднял спокойные, устало терпеливые глаза и посмотрел на нее.

— Прошу прощения! — сказал он. — Но я должен это сделать. Если это то, что он хочет, я должен сделать, как он хочет, я действительно очень обидел этого человека, вы ведь знаете!

Завтрак прошел в болезненном и неловком молчании, нарушаемом лишь язвительными репликами Элинор, которым противостояло усталое апатичное спокойствие Старвика.

В десять утра на улице послышались шаги, кто-то поднялся на веранду, и в студии зазвенел звонок. Обе женщины обменялись встревоженными взглядами, Старвик тихо встал и отвернулся, а потом Элинор крикнула резко: «Entrez!»[71]

Дверь открылась, и в комнату зашел человек. На нем были полосатые брюки, которые нуждались в срочной глажке, потрепанный и поношенный сюртук, а под мышкой у него был портфель. Он был лысый, желтолицый, около сорока пяти лет, носил маленькие усы; глаза у него неприятно бегали. Он быстро и резко оглядел каждого человека в комнате, а затем уточнил:

— Мсье Стар-вик?

— В точку, — сказал Старвик тихо и обернулся.

— Ah, bon![72] — бодро сказал маленький француз и улыбнулся, показав желтые клыки. Он как-то немного нагнулся вперед, держа портфель тонкими, нервными пальцами, застыв в ожидании. Потом быстро вышел вперед, достал карточку из своего бумажника и, подавая ее Старвику размашистым жестом, сказал:

— Monsieur, permettez-moi. Ma carte[73].

Старвик посмотрел на визитку совершенно равнодушно и собирался было положить ее на стол, однако маленький француз опередил его. Протягивая свою тонкую и довольно грязную руку, он сказал вежливо, но нетерпеливо:

— S'il vous plaît, monsieur![74] — снова взял карточку и положил ее обратно в бумажник.

Старвик указал на стул и сказал?

— Не хотите ли присесть?

С этого времени разговор продолжался на изуродованной смеси французского и английского языков. Маленький француз сел, тщательно подтянул полосатые брюки, положил свои скрюченные пальцы на костлявые колени, нагнулся вперед и, изобразив на лице еще одну заискивающую и несколько отталкивающую улыбку, спросил:

— Мсье Стар-вик есть Américain, n'est-ce pas?[75]

— В точку, — отвечал Старвик.

— И вы есть находиться в кафе «Le Rat Mort» прошлой ночью?

— В точку, — снова сказал Старвик.

— Et Monsieur?[76] — француз вопросительно кивнул в сторону Юджина. — Тоже есть изволить быть там?

— В точку, — повторил Старвик.

— Et mademoiselle… et mademoiselle…[77] — он повернулся с учтивым вопросом к двум молодым женщинам, — тоже есть изволить быть там?

— В точку, — неизменно отвечал Старвик.

— Ах, bon! — воскликнул маленький француз, энергично и с видом полного удовлетворения кивая головой. Затем, сухо и деловито потирая свои костлявые, маленькие ручки, взял тонкий, обшарпанный старый портфель, который держал крепко зажатым между коленями, быстро расстегнул ремни, открыл его и достал несколько листов ярко-желтой бумаги, исписанных аккуратным, мелким почерком.

— Мсье, — начал он, прокашлявшись и величаво шурша своими бумажками, — мсье, я есть думать, — он посмотрел на Старвика вкрадчиво, но с некой хитрой инсинуацией, — мсье, я есть думать, что, возможно, быть, — он слегка пожал плечами с осуждающим видом, — мсье быть… пить спиртное?

Старвик какое-то время не отвечал, его лицо густо покраснело, он наклонил голову и, наконец, сказал холодно, как бы признавая свою неправоту:

— Oui! C'est ça, monsieur[78].

— Ax-x! — снова воскликнул маленький француз с сухим тихим кудахтающим смешком, выражающим удовлетворение. — А когда кто-то есть пить спиртные напитки, особенность, monsieur, когда кто-то есть молодой, — он снова вкрадчиво рассмеялся, — этот кто-то иногда смочь делать или говорить некоторые дурной вещи, о которых потом сожалеть, а?

— Ну конечно! — тут же вскричала Элинор, быстро, нетерпеливо, жадно. — В том-то все и дело! Фрэнк пил, все это произошло мгновенно, как вспышка, но все ведь уже закончилось. Мы сожалеем, мы все сожалеем. Это была досадная ошибка, нам правда жаль, мы приносим свои извинения!

— Да ничего подобного! — громко возразил Старвик, сердито краснея и обиженно глядя на Элинор. — Ни за что! Я не согласен с тобой!

— Ох, Фрэнк, идиот ты этакий, сиди тихо! Позволь мне справиться с этим, — воскликнула она. Обращаясь к маленькому французу, Элинор защебетала быстро и плавно, со всей своей задабривающей и впечатляющей убедительностью: — Мсье, что мы можем сделать, чтобы исправить эту досадную ошибку?

— Comment?[79] — озадаченно переспросил француз.

— Мсье Старвик, — заговорила Элинор по-французски с льстивой убедительностью, — как видите, мсье, еще очень молод. В нем есть все недостатки молодости. Но он также человек большой души; большого таланта. У него темперамент художника: он гениальный молодой человек. Мсье, вы же французы, вы знаете, каковы подобные люди. Вы знаете, что они не всегда несут ответственность за свои действия… Именно так обстоят дела с мсье Старвиком, — продолжала разливаться по-французски Элинор. — У него доброе сердце, добрая воля, он честный, щедрый и искренний малый. Но он также ужасно темпераментный… импульсивный… ему не хватает благоразумия. Прошлой ночью мы все, как говорится, праздновали вместе. Мсье Старвик много пил… слишком много выпил… и был виновен в неудачном, неприятном поступке. Но сегодня он искренне раскаивается в своем поведении!.. Он приносит свои глубочайшие извинения. Он уже достаточно пострадал. В этих обстоятельствах, мсье, — заключила она с очаровательной убедительностью, — можно ведь и простить молодого человека, не так ли?.. Следует простить вину, если виновный столь честно и искренне о ней сожалеет.

Тут она остановилась, улыбаясь французу с некой надеждой на то, что все кончилось, как бы говоря: «Ну вот! Вы согласны со мной, не так ли? Я так и знала, что вы согласны!»

Но француза было не так легко уговорить. Размахивая тонкими пальцами в воздухе и качая головой, без осуждения, но и без согласия, он скептически рассмеялся и сказал:

— Ах-х! Я не знаю, мадемуазель! Эти ваши есть извинений! — он снова взмахнул тонкими пальцами в жесте сомнения. — Эт-то есть все оч-чень хорошо, эти ваши есть приносить извинений… Но! Нанесенный dommage… Как это вы говорить? Dommage[80]! Который сделал господин, — сказал он серьезно, обращаясь к Старвику, — вы есть виновны в совершении оч-чень огромный преступления… это… это… Как это вы говорить? Нападение, мсье, а нападение у нас, во Франции — une chose très sérieuse! Vous comprenez?[81]

— В точку, — отвечал Старвик холодно.

— Мой клиент, — маленький француз зловеще откашлялся, — мой клиент, мсье Рейнал, был terriblement insulté![82] Вот так, мсье! — резко воскликнул он. — Надо есть сделать репарации, n'est-ce pas?[83]

— В точку, — сказал Старвик холодно. — Репарации, как вы говорите. Готов удовлетворить претензии вашего клиента любым способом, каким вы хотите.

Француз пару секунд изумленно смотрел на него, а затем закричал возбужденным, нетерпеливым тоном:

— Ah, bon![84] То есть вы есть согласны?

— Целиком и полностью, — сказал Старвик.

— Bon! Bon! — с нетерпением заверещал маленький человек, потирая руки с жадным удовлетворением. — Мсье est sage — это, как у вас говорить?.. — есть оч-чень мудр. Monsieur est Américain, n'est-ce pas?.. un étranger… comme vous, mademoiselle… etvous, monsieur… etvous, mademoiselle…[85] вы здесь есть, как это говорится, делать путешествие — и вы, конечно, хотите быть libre — свободными… n'est-ce pas? — и вы, конечно, хотите избежать осложнений…

— Но, — сказала Элинор в недоумении, — что это за… я не понимаю…

— Alors, — сказал француз на ломаном английском. — Ну, видите ли, будет лучше, чтобы избежать… как это говорить… осложнений, да… Ах, — сказал он, переводя взгляд на Старвика, — monsieur est sage… est très, très sage! C'est toujours mieux de faire des réparations… et éviter les conséquences plus sérieuses![86]

— Но боже мой! — снова закричала Элинор, ее удивление все возрастало. — Я не понимаю. О каких таких репарациях вы говорите?

— Да вот о таких, мадам! — сказал француз, зловеще откашлявшись, потряс какими-то подозрительными листками бумаги, поднял их на уровне глаз и начал читать:

— Pour l'endommagement d'un veston du soir — trois cents francs![87]

— Что? Что? — переспросила Элинор тихим, холодным тоном. — За что?

— Mais oui, madame[88], — вскричал француз страстно, впервые поднявшись на небывалую нравственную высоту возмущения и негодования, — veston du soir[89] совершенно — ruiné, мадам! — complètement, absolument![90] Целиком и полностью приведен в негодность!.. Триста франков, мсье, — хитро сказал он, обращаясь к Старвику, — c'est pas cher!.. Pour moi, oui!.. c'est cher… Mais pour vous, ah-h![91] — он замахал грязными пальцами и презрительно рассмеялся. — C'est rien! Rien du tout![92] — он повертел кошмарную, высосанную из пальца бумажку в руках, откашлялся и продолжал:

— Pour l'endommagement d'une chemise — une chemise, n'est-ce pas, du soir?[93] — он вопросительно посмотрел на окружающих. — Cinquante francs[94].

— Но это, — выдохнула Элинор, — это…

Она посмотрела на Старвика с крайне изумленным видом. Старвик ничего не сказал.

— Pour l'angoisse mentale, — продолжал француз.

— Что? — задыхаясь, переспросила Элинор и посмотрела на Энн. — Что он сказал?

— Душевные страдания. Моральный ущерб, короче говоря, — ответила Энн коротко. — Ладно, — она повернулась к французу, — сколько там стоят ваши душевные страдания?

— C'est cinq cents francs, mademoiselle[95].

— Но этот человек, — закричала Элинор, обращаясь к Энн с видом внезапного изумленного понимания, — этот человек…

— Он юрист, стряпчий по всяким темным делам, да! — горько сказала Энн. — Вы что, не поняли это с самого начала?

— Ах, мадемуазель, — начал француз с укоризненной гримасой и легким осуждающим движением пальцев, — что же вы…

— Сколько? — спросила Энн своим ровным, глухим голосом по-французски. — Сколько вы хотите?

— Vous comprenez, mademoiselle…[96]

— Сколько? — сурово повторила она. — Говорите же, сколько вам нужно?

Его коварные глаза заблестели внезапным жадным, лисьим блеском.

— Mille francs[97], — охотно сказал он. — Mille francs pour tout ensemble!.. Pour vous, mademoiselle, — он снова засмеялся презрительно, уничижительно, размахивая грязными пальцами, — c'est rien… pour moi…[98]

Она резко встала, подошла к длинной полке, повешенной вдоль стены, и вытащила свой кошелек, открыла его, достала пачку купюр и, вернувшись, бросила их на стол перед ним.

— Но, мадемуазель, — пробормотал он, не в силах поверить в свою удачу, его глаза не отрывались от свертка купюр, буравя их загипнотизированным, очарованным взглядом.

— Выпишите мне квитанцию, — сказала она.

— Comment? — пару секунд он выглядел озадаченным, а затем воскликнул: — Ah-h! Un reçu! Mais oui, mais oui, mademoiselle! Tout de suite![99]

Дрожа, в безумной спешке, он нацарапал квитанцию на желтой бумаге, подал ей, схватил банкноты дрожащей лапкой и сунул их к себе в бумажник.

— А теперь убирайтесь, — сказала Энн.

— Mademoiselle? — француз поднялся, поспешно вскочил на ноги, схватился за портфель и шляпу и нервно посмотрел на нее. — Vous dites?[100]

— Убирайтесь отсюда, — повторила она и стала медленно надвигаться на него.

Он заскребся в дверь, как испуганная кошка, заикаясь:

— Mais oui… mais parfaitement… mais…[101] — француз едва не споткнулся, спускаясь по ступенькам, нервно и нерешительно оглядываясь на дверь. Энн захлопнула за ним дверь, вернулась, села в кресло и угрюмо уставилась в свою тарелку, ничего не говоря. Старвик сделался малинового цвета, ни на кого не смотрел и старательно молчал. Элинор была занята салфеткой: она подняла ее к лицу и крепко прижала к губам. Время от времени ее грудь, живот и тяжелые плечи вздымались в каких-то судорожных конвульсиях, и она начинала издавать придушенные взрывные фыркания и вздохи.

Произошедшее для нее было слишком. Наконец они услышали слабый, сдавленный писк, она поднялась и бросилась на ощупь через всю комнату, убежала в ванную и захлопнула за собой дверь. И тогда они услышали нарастающий звон ее смеха, визги, восклицания, которые в итоге сменились мертвой тишиной, периодически прерывающейся страдальческими вздохами. Энн продолжала смотреть с угрюмым несчастным видом в свою тарелку. Что касается Старвика, то он сидел, как всегда, с видом устало отрешенным, бесстрастным, величественным, но лицо его приобрело оттенок вареного омара.