Отношения между этими четырьмя людьми теперь были напряжены, натянуты до предела. Целый месяц разврата собрал с них свою суровую дань. Их измученные тела и изношенные нервы молили об отдыхе, о некотором времени целебного покоя, чтобы хоть немного восстановить почти полностью утраченную энергию. Но, как существа, безнадежно зависимые от некоего наркотика, они не могли разорвать узы тирании удовольствия, которые держали их. Старвик, казалось, был полностью порабощен бессмысленными и яростными, неистовыми поисками новых ощущений, безнадежной погоней за счастьем, исполнением желаний, которого они так и не обрели. Он, казалось, был не в состоянии или не желал разорвать злые чары. Скорее, как будто какой-то ядовитый голод питался его телом и жизненной силой — голод, который, сколько бы ни питался, постоянно лишь возрастал, который нельзя было утолить ничем. Злая инертность его воли, уродливое бесстрастие капитуляции Старвика перед этим врагом становились каждый день все более и более заметными.

Из всех четверых он один сохранял внешнее спокойствие. И это холодное, бесстрастное спокойствие сводило с ума: он встречал бурю гнева, протеста, упреки и уговоры других с видом грустного смирения, своего рода печального принятия, тихого согласия со всеми обвинениями и упреками, торжественного, очаровательного, печального раскаяния, что было более ненавистно, чем любое преднамеренное оскорбление. Ибо за этой непробиваемой броней смирения и напускным таинственным фатализмом скрывалось очевидное ненавидящее высокомерие, которое говорило, что любые слова бесполезны, потому что никакие слова не могли бы выразить роковой мудрости души Старвика, которая, с упрямой и позорной порочностью, казалось, намеренно разрушает саму себя.

Его поведение с каждым днем становилось все более абсурдным, экстравагантным, смешным. Он вел себя как мелодраматический дурак, но невозможно было смеяться над его глупостью, потому что в ней сквозил какой-то отчаянный, смертельный фатализм. Он делал невероятные вещи, изобретал невероятные ситуации, которым, казалось, место разве что в мире оперы и которые были совершенно нереальными и ненужными в реальном мире. Что было на самом деле постыдным и недостойным в поведении Старвика, так это то, что его фатализм не имел никакого смысла, его безрассудное и намеренное преследование опасности не имело никакой цели, кроме как для поддержания мелодраматической нереальности ситуации, для разыгрывания некой комической оперы с сюжетом про кровь и смерть.

Он постоянно и сознательно впутывал себя и других в какие-то смешные, но опасные ситуации. Однажды ночью, в каком-то из злачных мест Монмартра, он поссорился с мужчиной; эту ссору можно было бы назвать фарсом, если бы не те уродливые и неприятные последствия, которые она повлекла за собой, и те болезненные и позорные воспоминания, которые она оставила.

Мужчина этот был неприятного вида, какой-то высохший француз, типичный ночной житель, с маслеными глазками, пожелтевшей кожей и жидкой бородкой, из-за которой он напоминал грызуна. Не в силах оторвать свои уродливые глазки от Энн, он измерил благородные пропорции красавицы грязным, злобным, оценивающим взглядом, и было в этом взгляде что-то почти такое же ощутимо сальное, как будто он облапал девушку. Потом, когда оркестр заиграл другую мелодию, он подошел к столу, поклонился и пригласил ее, впрочем, достаточно вежливо, на танец.

Энн неистово покраснела, угрюмо уставилась на скатерть и, прежде чем она смогла придумать ответ, Старвик сказал:

— Мадемуазель не хочет танцевать. Пожалуйста, уходите.

Холодная надменность тона Старвика и его короткий, невежливый отказ привели француза в ярость. Когда он ответил, его губы в уродливой улыбке обнажили неприятные, пожелтевшие клыки, он сказал:

— А что, эта дама не имеет права говорить за себя? Мсье ее опекун или охранник?

— Не будете ли вы любезны, пожалуйста, немедленно уйти? — снова сказал Старвик с холодным, усталым бесстрастием. — Вы нас раздражаете!

— Но это просто прекрасно! — француз слегка откинул назад пожелтевшее лицо и оскалил клыки со смехом, полным ядовитого издевательства. — У нас тут прямо ни дать ни взять оживший господин д'Артаньян и мадемуазель, настолько застенчивая и скромная, что совершенно не может говорить сама за себя! Ах, это великолепно! — снова закричал он и с ироническим видом заключил: — Сударь, я от всего сердца благодарю вас за это замечательное представление! Вы очень забавны!

В ответ на это Старвик взял бутылку сельтерской со стола и, ни на секунду не потеряв выражения холодного бесстрастия на лице, прыснул из сифона прямо в желтое лицо маленького француза.

В следующую секунду все заведение завертелось в волнующемся, кипящем водовороте. Люди вскочили из-за своих столов, танцоры перестали танцевать, оркестр перестал играть, владелец ресторана и официант стремительно полетели к ним.

Их сразу окружила возбужденная группа жестикулирующих, болтающих людей, которые пытались говорить все сразу. Старвик стоял напротив своего противника, холодный и бесстрастный, только краска волнения ярче залила его румяное лицо. Что касается маленького француза, его выражение убийственной ненависти было ужасно. Не прекращая обтирать свое забрызганное лицо салфеткой, которую возбужденный официант предупредительно подсунул ему, он отпихнул в сторону хозяина, пытавшегося его удержать, и пошел к Старвику, рыча:

— Ваше имя, сударь? Я требую, чтобы вы назвали свое имя. Мои представители навестят вас утром.

— Хорошо, — сказал Старвик холодно. — Я буду ждать. Мсье получит удовлетворение в той форме, в какой пожелает.

И, взяв визитную карточку из своего кошелька, он написал адрес студии под своим именем и отдал ее противнику.

— Ах, хорошо! — воскликнул сурово француз, взглянув на него. — До завтра!

И, получив счет и молча выслушав извинения и заигрывания владельца ресторана, он удалился.

— Но Фрэнк, дорогой! — закричала Элинор, когда они снова уселись. — Что ты надумал делать? Конечно, ты же не собираешься… — она не закончила, только посмотрела на него обеспокоенно и удивленно.

— Именно это я и собираюсь сделать, — сказал Старвик холодно и спокойно. — Он захотел со мной драться на дуэли, и, если он этого хочет, я с ним встречусь.

— О, но это же абсурд! — воскликнула Элинор с нетерпеливым смехом. — Что ты вообще знаешь о драках на дуэлях? Мой бедный ребенок, как ты можешь быть таким глупым! Это двадцатый век, дорогой. Разве ты не в курсе, что люди больше не выясняют отношения таким образом?

— В курсе, конечно, — парировал Старвик с каменным спокойствием. — Тем не менее я должен встретиться с ним, если он хочет этого. — Он секунду смотрел на нее спокойными глазами, а затем серьезно сказал: — Я должен сделать это. Действительно должен, ты же понимаешь!

— Должен! — вскричала Элинор с нетерпением. — Боже мой, этот ребенок сошел с ума! — Ее тон сразу стал четким, убедительным, авторитетным, она говорила с юношей спокойно, ласково, но безапелляционно, как можно было бы и вправду говорить с ребенком: — Фрэнсис, — тихо сказала она, — послушай меня! Не будь идиотом! Какое имеет значение, чего там хочет этот жалкий маленький человечек? Уже все кончено! Дуэль! Боже мой! Не будь таким ребенком! Кто-нибудь вообще слышал о таком в наше время?

Его лицо слегка покраснело от ее насмешек, но он ответил холодным бесстрастным тоном:

— Ну и пусть! Тем не менее я должен встретиться с ним, если он хочет.

— Встретиться! — Элинор чуть не плакала. — О, Фрэнсис, как ты можешь быть настолько глупым! Встретиться с чем?

— С любым оружием, которое он захочет использовать, — ответил Старвик. — Пистолеты, шпаги… это не имеет значения!

— Пистолеты и шпаги! — закричала Элинор слабо, начиная смеяться. — Послушай же, ты идиот, что ты вообще знаешь о пистолетах и шпагах? Ты же никогда в жизни не держал шпагу в руке, а что касается пистолетов, ты даже не знаешь, как навести пистолет на цель и нажать на спусковой крючок!

— Это не имеет значения, — сказал юноша очень тихо и обреченно. — Я буду стрелять в воздух.

Как бы смешно и мелодраматически ни выглядели эти глупые слова, никто не смеялся. Они увидели вдруг, к каким фатальным последствиям может привести эта комичная ситуация, и, ощутив отчаяние его души — это страшное отчаяние, которое теперь, казалось, повсюду вело его за собой и заставляло искать несчастья и катастрофы, они поняли, что он сделает точно так, как он скачал, если только ему представится такая возможность.

Элинор начала собираться, она поманила официанта, потребовала счет и очень убедительно сказала:

— Ну давай же! Пойдем из этого места! Ты просто слишком много выпил… Я думаю, твоя голова нуждается в том, чтобы проветриться, немного свежего воздуха пойдет тебе на пользу. Ты совершенно по-другому будешь смотреть на все это завтра!

— Ничего подобного, — сказал он терпеливо, когда она начала вставать. — Не будешь ли ты так любезна… Сядь обратно, пожалуйста. Мы еще не собираемся уходить.

— Но почему, дорогой? Ты не хочешь? Ты еще не все тут поставил на уши за один вечер? Или ты желаешь подраться на дуэли с кем-то еще? Кроме того, я думаю, что тебе стоило бы подумать об Энн. Я уверена, что она уже довольно долгое время мечтает уйти отсюда.

— Но почему? — спросил он, обращаясь к Энн с гримасой деликатного удивления. — Что же ты не наслаждаешься вечером? Это очень хорошее место, и музыка очень хорошая. На самом деле, знаешь ли.

— Ну-ну, конечно, просто очаровательное! — пробормотала она с сарказмом. Она смотрела на скатерть угрюмо, с пылающим лицом, с того момента, как началась эта безобразная ссора, и теперь вдруг, подняв глаза, с коротким и сердитым смехом сказала: — Господи боже мой! Я уж и не знаю, мне теперь уходить отсюда на своих двоих или выползать! Я чувствую себя так, будто сижу здесь совершенно голой!

При этих словах лицо Старвика сделалось малиновым от смущения. Он сверлил ее взглядом какое-то время, а затем сказал резко, с нотами сурового обличения и гнева в голосе:

— Энн! Это очень плохо и очень неправильно. И… и… очень подло с твоей стороны так говорить!

— А что делать, если я так себя чувствую, — пробормотала она.

— Тогда, — Старвик был спокоен, но на его щеках сердито пылали два пятна румянца глубокого красного цвета, — мне невероятно стыдно за тебя. Это совершенно недостойно с твоей стороны. В такой момент, как этот… Такие люди, как ты… обязаны демонстрировать больше… — он остановился, тщательно подбирая слова, — больше характера. Ты просто обязана, знаешь ли!

— О, да к черту характер! — вспыхнула она, глядя на него горящими, сердитыми, прелестными глазами. — А вот ты всегда показываешь характер, просто потому, что ты не хочешь показаться дураком! Фрэнк, ты меня утомляешь, когда говоришь так! Везде, куда бы мы ни пошли, кто-то всегда показывает «характер», а в итоге все проводят время просто ужасно, мерзко. Ради бога, давайте не будем говорить так много о том, чтобы демонстрировать силу характера, и попробуем просто наслаждаться и получать хоть какое-то удовольствие, хоть какое-то счастье от жизни! Давайте ради разнообразия попробуем поступать как порядочные и неиспорченные всей этой манерностью люди. Боже мой, я ведь так хотела поехать в это путешествие с Элинор, а теперь…

Слезы гнева и разочарования блестели в ее глазах, она угрюмо смотрела вниз, на стол, чтобы скрыть их, и наконец пробормотала:

— Выставлять себя дураком, устраивать сцены, провоцировать ссоры всюду, куда бы мы ни пошли! Попадать в неприятности везде и заставлять людей ненавидеть нас и никогда не получать никакого удовольствия! Брызгать из сифона в какого-то жалкого маленького человечка, — она сделала резкий импульсивный жест отвращения и отвернулась. — Господи боже мой! Меня тошнит от всего этого!

— Мне жаль, что ты так считаешь, — тихо сказал Старвик. — Я постараюсь, чтобы этого больше не повторялось, но, в конце концов, Энн, причина, почему это случилось, состоит лишь в том, что я люблю тебя так сильно и испытываю к тебе такое сильное уважение, и не могу смотреть, как кто-то оскорбляет тебя!

— Ах-х! Оскорбляет меня! — передразнила она сердито. — Боже мой, Фрэнсис, ты думаешь, я нуждалась в защите от этого жалкого мелкого французика? Когда я работала медсестрой и мне приходилось ходить в одиночку по всем гнилым трущобам в Бостоне, я научилась справляться с людьми в два раза больше его! Защищать меня! — горько сказала она. — Спасибо, но не за что! Я не для того сюда приехала, чтобы быть защищенной… Мне не нужно это. Я могу позаботиться о себе. Просто попробуй действовать и чувствовать себя как порядочный человек. Давайте попробуем все дружить и показывать заботу друг о друге, но не нужно беспокоиться о моей защите!