Любовница Роберта приехала в город, и Роберт пригласил Юджина пообедать с ними. Несмотря на то что Роберт постоянно говорил о своей любви к Марте, они разговаривали очень резко и чуть ли не кричали друг на друга в течение вечера. Они пошли в ресторан на Шестой авеню в Гринвич-Виллидж. Во время обеда Роберт одного за другим заметил нескольких знакомых; стоило ему увидеть их, он резко поворачивался к ним или нервно подскакивал и направлялся навстречу. Он непременно притаскивал их к своему столу и упрямо, угрюмо и с явным намеком знакомил их с Мартой, говоря; «Вот, хочу познакомить тебя с моей женой». Лицо Марты при этом вспыхивало от гнева и ярости, но она все же не возражала против такого представления и бормотала несколько лишенных всякой сердечности слов приветствия. Что касается людей, которым он представлял ее, поначалу они встречали известие о том, что Марта — жена Роберта, с выражением полнейшего ступора на лице и, лишь немного придя в себя, были способны выдавить что-то вроде:

— Н-н-но мы не знали, что вы женаты, Роберт! Почему вы никому не сказали? Когда это произошло?

— Около двух недель назад, — отвечал он, очевидно, получая ожесточенное и угрюмое удовлетворение от этой абсурдной лжи.

— Где же вы живете?

— В «Леопольде».

— Так и будете там жить?

— Нет, мы переезжаем в ближайшее время.

— Собираетесь остаться в Нью-Йорке?

— Да, — упорно продолжал врать он, — мы сняли квартиру… Будем переезжать в понедельник.

— Ох, Роберт! — кричали они, теперь уже немного восстановив присутствие духа и плавность речи. — Мы ужасно рады узнать об этом.

Что касается женщин, они, некоторым образом симулируя радушие, обращались к Марте, говоря:

— Вы просто обязаны нас навестить, когда обустроитесь на новом месте.

Потом люди обязательно пожимали Роберту руку, хлопали его по спине, пихали его в бок. Было очевидно, что Роберт получает ожесточенное и извращенное удовольствие от своей глупой лжи, но его девушка была в состоянии нарастающей, тлеющей ярости, которая взорвалась в тот момент, когда его друзья уходили.

— Ты просто чертов дурак! — отрезала она. — Что ты имел в виду, говоря им это кошмарное вранье?

— Это не вранье, — возразил он, — это правда. Ты моя жена во всем, кроме формальностей!

— Ты лжец! Возьми свои слова обратно! А вы не верьте ему, — уверяла она Юджина, — на самом деле нет ни слова правды в том, что он говорит… Ты дурак! — вспыхнув, заявила она Роберту. — Что ты имеешь в виду, рассказывая своим друзьям подобные байки? Разве ты не понимаешь, что они вскоре выяснят, что ты их обманул? И потом, — горько добавила она, — какое у них будет мнение обо мне? Ты даже не подумал об этом, не так ли? О, нет! Тебя не волнует, даже если ты меня погубишь своим враньем! Ты только о себе и думаешь!

— Да мне все равно, — сказал он угрюмо и свирепо. — Ты моя жена, и именно это я собираюсь говорить всем вокруг!

— Нет, не собираешься!

— А вот и да! Я покажу тебе, что собираюсь!

— Я не твоя жена, и зря ты так уверен, что я когда-либо ей стану! Я уже была замужем за больным человеком, и я уверяю тебя, что буду очень долго и тщательно обдумывать, прежде чем соберусь снова выйти замуж, и на этот раз за сумасшедшего! Так что не стоит тебе быть таким уверенным и спокойным, мистер Уивер! Ты пока что не женат на мне, и еще долго не будешь!

Ужасная ссора разразилась между влюбленными: они рычали, ругались, насмехались и спорили — их голоса становились все громче и громче, и вот уже люди за другими столами стали смотреть на них и слушать с любопытством; впрочем, Роберт и Марта не обращали никакого внимания ни на кого, кроме друг друга. Уивер внезапно прервал спор, отодвинув свой стул от стола, тяжело вздыхая и говоря лихорадочно и нетерпеливо:

— Ладно, ладно, все в порядке! Ты права! Я ошибаюсь! Только, ради бога, заткнись и дай мне немного покоя!

После этого они поймали такси и втроем вернулись в отель. Они купили бутылку виски, и все отправились в номер Роберта, по телефону заказали льда и имбирного эля и начали пить. Это было незадолго до полуночи.

Около двух часов ночи, когда они все еще сидели в номере, странные легкие шаги, быстро приближаясь, простучали по коридору и остановились перед дверью Роберта, потом кто-то постучал в дверь тихонько и резко, точно такими же движениями: странными, легкими, переполненными жизненной силой. Они переглянулись с внезапными испуганными взглядами людей, которые обнаружили, что вокруг них кто-то внезапно прервал полную тишину, — в «Леопольде» уже в течение двух часов постояльцы были погружены в тишину и сон, и это был первый раз за последние два часа, когда они обнаружили чье-то живое, бодрствующее присутствие. Множество поводов для ощущения вины — все, кроме настоящего, — промелькнули в их головах: что они пили и производили больше шума, чем это было прилично, и какой-то постоялец пожаловался на них в администрацию; или кто-то обнаружил, что у Роберта в комнате женщина, и в интересах гостиничного этикета ее сейчас выгонят и заставят отправляться к себе домой. Стук в дверь повторился, более оживленный и громкий. Они старались не шевелиться, Роберт нервно посмотрел на Юджина, припоминая всю тяжесть своих ошибок прошлого, совершенных в этом отеле, и всю неустойчивость своего положения там.

— Пойди посмотри, кто там, — попросил он.

Юджин подошел к двери и открыл ее. Там стоял человек — или, точнее говоря, призрак, дыхание, дым от того, что раньше было человеком. Это была маленькая фигурка; на хрупком скелетике не было ничего, что можно было бы признать живой плотью: казалось, он только был прикрыт пергаментной кожей, так сильно натянутой по контурам лица и головы, что череп расширился и сиял над лицом огромной куполообразной лысиной. Лицо было настолько высохшим и сморщенным, что увидевший его впоследствии мог вспомнить разве что только лихорадочный блеск зубов, небритую щетину и два сверкающих красных флага румянца, затемненных и оттененных глубоко посаженными в глазницах глазами. А в этих огромных глазах горел взгляд невероятной яркости. Это, да еще шепчущий призрачный голос, было окончательной доминантой, незабываемым впечатлением об этом странном человеке.

Призрак этот был одет, точнее говоря, закутан в одежду, которая была хорошо пошита из качественной ткани и, казалось, была совершенно новой, ни разу не ношеной. Она закутывала его тельце, как кокон, и разлеталась бесформенными складками, так что фигура среди них была уже совершенно не видна, как палка, и только шея торчала из воротника; и казалось, что всю фигуру человека можно вытащить через этот воротник так же легко, как через обруч.

Но при этом существо горело дикой энергией, которая текла как электрический ток через его иссохшее, похожее на трость тело: она придавала его походке странную легкость, капризную и гибкую, легкость подпрыгивающего на воде пробкового поплавка, И эта энергия пенилась и пузырилась, пока он стояли нетерпеливо стучал в дверь, и она вспыхнула в его глазах порочным роковым ликованием, пылающей безумной эйфорией, предельной концентрацией триумфа, радости и ненависти.

Он вошел в комнату сразу же, как только Юджин открыл дверь: быстро проскочил внутрь своей легкой подпрыгивающей походкой и тут же быстро и весело заговорил шепотом:

— Добрый вечер! Значит, мы все здесь? Как вы поживаете? Кто-то что-то сказал? — человечек вопросительно оглянулся по сторонам и с разочарованным видом продолжил; — Нет? Я думал, что кто-то говорил. Ну, тогда я скажу сам себе: проходите, мистер Апшоу. Спасибо, так и сделаю. Не хотите присесть? Да, в самом деле! — Он сел. — Кто-нибудь хочет выпить? Я бы лично с удовольствием, — тут он взял бутылку, налил себе в стакан неразбавленного виски и залпом выпил Закончив, он стал оглядываться по сторонам уже более спокойно, пока его взгляд не упал с какой-то злой сдержанностью на жену. — Привет, Марта, — сказал он небрежно и спокойно. — Как поживаешь? — она не ответила, и через минуту он повторил с тем же злобным спокойствием, но с более сильным порочным напором: — Слушай ты, проклятая сучка!.. Когда я задаю тебе вопрос, ты отвечаешь. Так как твои дела?

— Как ты сюда добрался? — спросила она.

— О! Смотрите-ка, она удивилась, увидев меня! Ну, я тебе расскажу, дорогая, как это было. Я собирался идти пешком — я мог бы и пешком прийти, если бы была такая необходимость… Как ты понимаешь, это лишний раз показывает, как мне хотелось увидеть тебя. Я собирался пройти пешком весь этот проклятый путь из Денвера досюда, прямо через горы, и луга, и реки, и все такое… Но, к счастью, мне не пришлось. Я обнаружил, что от Денвера ходит поезд, дорогая; он ждал меня, когда я добирался гуда, поэтому я сказал себе, мол, ну и зачем идти пешком? Когда я оказался в Канзас-Сити, то обнаружил, что меня ждет самолет, поэтому я сказал себе, мол, а теперь зачем ехать, если лететь быстрее? Вот как я попал сюда, дорогая! — он сделал паузу и снова выпил.

— Но откуда ты знал, где меня искать? — мрачно поинтересовалась Марта.

— О! — сказал Апшоу легко и весело. — Это не составило вообще никаких проблем. Где я должен был искать тебя, моя дорогая? Где я ожидал найти тебя? Ну конечно, прямо в спальне моего дорогого старого приятеля, мистера Роберта Уивера; конечно, я знал, что он позаботится о тебе. Знал, что он не оставит такую невинную молодую девушку, как ты, гулять в одиночестве в таком большом городе… Кстати, привет, Роберт, — сказал он сердечно, подняв руку в дружественном приветственном жесте, как будто вообще впервые заметил присутствие Роберта.

— Как ты, мой мальчик? Я рад тебя видеть. Смотрю, ты заботишься о моей жене, Роберт? Присматриваешь за ней, не так ли? Я очень благодарен тебе… сукин ты сын! — спокойно и медленно добавил он с бесконечной ненавистью в голосе.

Никто не произнес ни слова, и, посверлив свою жену взглядом еще несколько мгновений, с той же тихой злобой, он сказал с притворным удивлением:

— Что такое? Что случилось? Ты как будто не рада меня видеть, дорогая. Жены большинства мужчин были бы в восторге от мужа, который прилетел через всю страну на самолете, чтобы увидеть их! Большинство женщин были бы в сумасшедшем восторге!

— Все, чего я хочу, — с горечью сказала девушка, — это чтобы ты упал в реку и утонул!

— Ничего себе! Разве это нормально? Разве это по-доброму? — спросил Апшоу с огорчением и упреком в голосе.

Наконец он повернулся к Юджину и впервые заговорил с ним:

— Ну а теперь насчет вас, мистер… эээ… — он запнулся, — я не расслышал ваше имя, мистер, так что не будете ли вы возражать, если я буду звать вас мистер Уиппл?

— Ничего, — сказал Юджин, — зовите как хотите.

— Хорошо! — закричал он. — Так и знал, что вы не против. Почему я так говорю, да потому, что у меня был друг в Кливленде по имени Чарли Уиппл, который был парнем того же типа, что и вы, ну, вы знаете, — сказал он спокойно и презрительно, — хорошо сложенный, глаза светятся здоровьем, красивый цвет лица, плечистый, обеими ногами на земле стоял, хорошо относился к матери. О, он был просто красавчик! И на вид почти такой же, как вы. Так вы не будете возражать, если я буду звать вас его именем, правда? Вы так мне его напоминаете! Ну, а теперь, мистер Уиппл, я вас спрашиваю, вы думаете, это хорошо со стороны жены человека разговаривать с ним в таком тоне? Это по-доброму? Это справедливо?

— Да не твоя она жена, — сказал Роберт. — Она моя жена.

Апшоу впервые повернулся к своему врагу лицом к лицу: он медленно изучил его сверху вниз и снизу вверх глазами, которые горели и сверкали ненавистью.

— Ты что-то сказал? — осведомился он.

— Ты меня слышал, — ответил Роберт.

— А с тобой вообще кто-нибудь разговаривал? Кто-нибудь что-нибудь сказал тебе? — прошептал Апшоу. Он помолчал секунду, а потом слегка наклонился над столом. — Позволь мне дать тебе совет, — сказал он. — Жаль только, что ты, скорее всего, не будешь в состоянии его использовать. Но я расскажу его тебе в любом случае — вот он: не пытайся одурачить умирающего человека, Роберт. Если ты собираешься с кем-то шутки шутить, шути с живыми, а не с мертвыми. С мертвыми шутки очень плохо заканчиваются.

— Ага! Ага! — воскликнул Роберт хрипло и экзальтированно. — В твоем высказывании все признаки угрозы! Марта, Юджин… Я призываю вас в свидетели того, что он угрожал мне! Посмотрим, как это оценят в суде!

— Суды! Закон! — фыркнул Апшоу, и когда он это творил, все они мгновенно почувствовали, как нелепы сняли слова Роберта, и сколь бессмысленны все подобные термины стали для этого призрака человека. — Ты думаешь, я теперь хоть сколько-нибудь обращаю внимание на нее чертовы суды и законы, которые когда-либо существовали в мире?.. Как ты думаешь, хоть раз за последние два года мне вообще было не все равно, жив ли я или умер?

— Нет, тебе было не все равно, потому что ты хотел насолить Марте и мне, — сказал Роберт горько. — Вот на это ты обращал внимание, очень даже!

— Да, — признал Апшоу спокойно. — Тут ты прав. Я буду цепляться за жизнь до тех пор, пока могу сделать хоть глоток воздуха тем, что осталось от моего легкого, и я бы жил и дышал без легкого, чтобы испортить ваши грязные игры! Вот до какой степени я ненавижу вас двоих. Ты не понимаешь подобных вещей, не так ли, Роберт? Ты не понимаешь, как человек может быть в состоянии ненавидеть так сильно, что может жить на одной лишь ненависти, может использовать ее для дыхания вместо легких, он может дышать ей вместо воздуха. Ты ничего об этом не знаешь, не так ли?

— Ну нет, знаю, — сказал Роберт. — Я все время шал, что ты меня ненавидишь!

— Ненавижу тебя! — прорычал Апшоу. — Это слишком мягко сказано! Черт бы тебя побрал, я ненавижу землю, по которой ты ходишь, воздух, которым ты дышишь, дом, где ты живешь, места, где ты бываешь; я ненавижу всех, кто видит тебя, кто говорит с тобой, кто хоть раз, хоть час проводил в твоей компании — ты загрязняешь атмосферу для меня, даже если я просто слышу звук твоего голоса!

— А я так и знал, — сказал Роберт, кивая. — Ну, что я тебе говорил? — закричал он Марте с каким-то триумфальным осуждением в голосе.

— Ты знал! Ты знал! — закричал Апшоу отчаянно. — Да ты, черт бы тебя побрал, несчастная грошовая имитация вруна и мошенника, проклятый маленький Казанова из аптеки! Ты, грязный мелкий хряк, сноб из сельского клуба, деревенский предсказатель хренов! Знал он! Ты ничего не знал! Два года я оставался жив, хотя в левом легком у меня не осталось здоровой ткани даже размером с серебряный доллар! И вы думаете, тому причиной то, что я боялся умереть или хотел жить? Нет! Нет! — прошептал он, и на его лице появилось выражение самой страстной и горькой брезгливости и отвращения, которые Юджин когда-либо видел. — Я прожил больше тридцати лет, и, видит Бог, этого было достаточно! Я сыт по горло! Вот где у меня уже все это сидит! — продолжал он, яростно ударяя себя ребром ладони по горлу.

Он вдруг закашлялся коротко и страшно, быстрым нетерпеливым движением своих горячих тонких пальцев схватил полотенце из шкафа возле раковины, прижал к лицу, а затем на мгновение уставился с выражением решительности и удивленного отвращения на ее складки и так же быстро отбросил ткань, покрытую пятнами крови.

— Знал он, видите ли… — сказал Апшоу снова, уже более спокойно, и в его голосе впервые появился оттенок усталости — как если бы сейчас было потрачено и стало иссякать ожесточенное пламя той невероятной энергии и страсти, которая до сих пор поддерживала его. — Да нет, ничего ты не знаешь. Это нужно быть мужчиной, чтобы так ненавидеть, — сказал он. — Лучшим мужчиной и лучшим человеком, чем ты когда-либо сможешь быть… О, да! Пусть у меня площадь здоровых легких не больше, чем у кролика, я все-таки лучше, чем ты когда-либо сможешь быть… Ты ведь не что иное, как неодушевленное существо без капли мужества, ты не в состоянии защитить даже твои собственные гнилые принципы! Боже мой! — он поглядел с усталым отвращением, переводя взгляд с жены на ее любовника: они сидели, угрюмые, тупые, клеклые, ни слова не говоря. — Вы двое! Что за прекрасная пара! И ради этого я столько времени вас ненавидел! Впустую! Все впустую! Подумать только, я бы уже давно мог лежать в каком-нибудь тихом месте, и из меня бы росли ромашки… Но нет, я продолжал оставаться в живых, думая об этом моменте… — его тело снова затряслось от страшного бесшумного смеха. — Господи Иисусе! Подумать только, а ведь когда-то я мечтал убить вас обоих!

— Он хотел нас убить! — вскрикнул Роберт хрипло, но не со страхом, а обвиняюще, как будто он собирал изобличающие Апшоу улики для суда.

— Да, — ответил Апшоу с тем же усталым спокойствием, — убить вас! Эта мысль была мне вместо воздуха, вместо воды, я обдумывал ее в течение двух лет. Я жил только ради этого момента. Я ехал две тысячи миль, пересек весь континент, чтобы только вышибить из вас мозги!

— Вы слышали его? — воскликнул Роберт, вскакивая из-за стола. — Ты слышала, что он сказал, Марта? Все слышали, как он мне угрожал?

— Да сядь ты! — сказал Апшоу спокойно. — Я увидел тебя и ее сейчас, и я доволен. Я вас пальцем не трону. Черт бы вас побрал, просто ни ты, ни она — вы этого не стоите. — Он снова медленно обвел их взглядом, полным ненависти, и взорвался своим беззвучным смехом. — Убить вас! Тоже мне! Я не собираюсь оказывать никому из вас такую честь. Вы не заслуживаете такого счастья! Напротив, я желаю вам жить и гнить вместе… Возьми ее! Возьми ее! — воскликнул Апшоу громче, и его глаза загорелись яростью. — Возьми ее!.. Но прежде, чем ты это сделаешь, — быстрым движением он вытащил из кармана тонкую помятую пачку долларовых купюр. — Вот! Я хочу дать тебе кое-что! — он шнырнул их прямо в лицо Роберта. — Возьми их… и найди себе хорошую проститутку, в отличие от этой!

Роберт пару секунд сидел совершенно неподвижно… потом медленно поднялся, подошел к двери, распахнул ее и пошел обратно к столу.

— Убирайся отсюда, — приказал он.

Апшоу не шелохнулся, он сидел молча, целенаправленно сверля Роберта презрительным, кошачьим взглядом.

— Ты меня слышишь? — сказал Роберт. — …Убирайся из моей комнаты!

— Садись, — сказал Апшоу. — Ты начинаешь меня раздражать.

— Раздражать тебя! Я, видишь ли, тебя раздражаю, чертов ты негодяй, — закричал Роберт неистово и вдруг хлестнул Апшоу по лицу, с воплем: — Ты вылетишь отсюда сию же минуту, ты слышишь? Я покажу тебе, как оскорблять меня в моем же номере! — и он злобно набросился на Апшоу.

То, что произошло потом, было так неожиданно и стремительно, что Юджин не мог после этого даже как следует припомнить порядок событий: Роберт подскочил к маленькому человеку, Марта резко крикнула на него, приказывая ему стоять, в тот же момент стол и два стула перевернулись, и вся посуда с грохотом полетела на пол… Апшоу каким-то образом с невероятной скоростью вскочил на ноги и начал уклоняться от выпада кулака Роберта. На короткий момент время для Юджина будто замедлилось, и он страшно ясно увидел, как Апшоу стремительным кошачьим жестом сунул руку в карман пальто, и в руке ярко и зло блеснула сталь. Тогда Марта бросилась на него сверху, цепляясь отчаянно за его руку, пытаясь прижать его к стене, и через некоторое время выдернула из его руки пистолет.

Несколько мгновений в комнате не было слышно ни звука, кроме быстрого тяжелого дыхания трех возбужденных людей и другого, страшного звука дыхания Апшоу, хриплого, дребезжащего, болезненного, внезапно и резко переходящего в шумный прерывающийся кашель. Апшоу кашлял, сплевывая сгустки крови. Наконец первой заговорила Марта.

— Закройте дверь! — отрывисто скомандовала она.

Роберт, вместо того чтобы послушать ее, повернулся к Юджину с каким-то умиротворенным, тихим светом в глазах.

— Ты видел это? — спросил он Юджина почему-то шепотом. — Видел, как он наставил на меня пистолет?.. Ага! — воскликнул он с внезапным пониманием. — А ведь это было нападение с применением огнестрельного оружия! Вот что это было! Он пытался убить меня! — он был вне себя от удивления и волнения. — Я иду вызывать полицию! — и он выбежал в коридор.

— Послушайте, найдите этого психа и верните его сюда! — сказала девушка Юджину. — И закройте же наконец эту дверь!

Юджин выбежал в коридор как раз в тот момент, когда Роберт своим широким деревянным шагом заворачивал за угол, очевидно, направляясь в главный корпус к лифтам. Когда юноша добежал дотуда, Роберт лихорадочно жал на кнопки, но, к его сожалению, поскольку было очень поздно, лифтер спал этажом ниже и не слышал его призывов. Юджин схватил его за руку и потянул обратно в номер.

— Отпусти меня! — зашипел Роберт.

— Чертов кретин! Ты что, хочешь все испортить?

Он, казалось, протрезвел и успокоился после нескольких секунд возбужденных просьб и протестов. Они потихоньку вернулись в комнату. Когда они вошли, Марта держала Апшоу над раковиной. Муж девушки к этому времени был то ли в бессознательном, то ли в полубессознательном состоянии: вся дикая, нечеловеческая энергия, которая изливалась в пространство пламенным потоком такой невероятной силы, что смогла перенести это больное, почти мертвое тело через весь континент, теперь вспыхнула и совершенно иссякла. Существо, которое девушка поддерживала на руках с какой-то темной угрюмой нежностью, казалось, умерло и усохло без этой энергии; плоть его было уже не различить, она будто исчезла, и остались только какие-то тряпки, гнилые палки да груда одежды. Тело болталось бесформенно и гротескно, как надувной шарик, из которого выпустили весь воздух, но из головы, этого мертвого черепа с зубами и горящими глазами, каким-то образом били невероятно сильные фонтаны крови: она вытекала одновременно изо рта и ноздрей неутихающим потоком, пока его кожа полностью не запачкалась ей; она заполнила всю раковину; было просто невероятно, как столько фонтанирующей, яркой крови может помещаться в этом усохшем человечке.

Роберт угрюмо сел в кресло у стола и сказал:

— Ну что, это твой последний шанс… Я терпел сколько мог. Ты должна решить здесь и сейчас, кого ты выбираешь: меня или его!

Марта ничего не ответила, и он больше ничего не сказал, снова впадая в угрюмый полупьяный угар.

Девушка стерла кровь полотенцем с лица Апшоу и спросила Юджина, не поможет ли он ей перенести мужа на кровать. Юджин взял его на руки и положил; тело Апшоу было как горсть легких сухих палочек, он весил не больше чем ребенок лет десяти; его плоть, казалось, уже попала под странное и страшное влияние химии смерти и с каждой минутой заметно сокращалась и засыхала, и только голова покоилась над бесформенной гротескной кучей одежды, как будто отделенная от тела, — с подавляющей строгостью линий, с холодным, жестким, костенеющим спокойствием.

Юджин спустился в офис администрации и сказал им, что случилось. Ночной портье, толстый, шаркающий старик с мягким, одутловатым лицом, и чернильно-черный негр из Африки, который сидел на телефоне, восприняли рассказ с удивительным хладнокровием, как нечто само собой разумеющееся, и начали действовать с замечательным спокойствием, быстротой и несуетливой точностью, о которых Юджин часто думал в последующие месяцы. Эта ситуация раскрыла ему некое тайное знание, неочевидную серьезность работы персонала отеля, а кроме того, показала, сколько знаний, способностей и решительности может скрываться за сколь угодно неумелым и глупым видом человека.

Юджин посмотрел на часы над стойкой: было десять минут четвертого утра. В течение двадцати минут приехали машина скорой помощи, врач и два санитара с носилками; врач, молодой еврей с маленькими усиками, спокойно и небрежно прошел в комнату с вдетым в уши стетоскопом.

Юджину показалось, что Апшоу был уже мертв! Его лицо окостенело до мертвой мраморной жесткости… Но после минутного осмотра врач спокойно поговорил с двумя санитарами, они поставили носилки на пол и положили на них высохшую фигурку. Когда они начали выходить из комнаты, руки Апшоу с каждым их шагом начали сухо и гротескно дергаться и мотаться; еще одно приказание от врача, и санитары снова положили свою ношу на пол, врач быстро опустился на колени, развязал галстук на воротнике Апшоу и свободно связал ему запястья. Тогда все они вышли, и Марта с ними, неся в руках шляпу Апшоу.

Она поехала в машине скорой помощи в больницу, которая находилась всего в нескольких кварталах от Пятнадцатой стрит. Роберт и Юджин отправились следом на такси; на улицах не было ни одного человека, здания и тротуары имели особенно жесткий, голый, угловатый вид, который бывает рано утром. Молодые люди ждали внизу, в маленькой комнате, пока в пять с небольшим утра Марта не спустилась, чтобы сказать им, что Апшоу только что умер.

Тогда Юджин оставил Роберта и Марту в больнице и пошел пешком обратно в отель. Улицы были еще пустынны, но на востоке занималась первая полоса утреннего света, холодная, серо-стальная, резкая, острая и чистая. Начинался день, и Юджин услышал грохот и звон тележки молочника, цокот копыт и стук колес у него за спиной на безлюдной улице.