Его жизнь была поистине прекрасной в этом году. Он жил в маленькой гостинице на Рю-де-Бу-Арт. Он снял там очень хороший номер, который стоил ему двенадцать франков в день. Это был не просто хороший отель: это было то самое место, где умер Оскар Уайльд. Когда кто-нибудь хотел увидеть знаменитый «смертельный номер», он просил, нельзя ли посмотреть на «La Chambre monsieur Ваальда», и владелец гостиницы, господин Гели, или одна из его пышечек-дочерей охотно показывали комнату.

В девять утра приходила горничная с шоколадом или кофе, хлебом, джемом и маслом — все было включено в стоимость номера. Она ставила поднос с едой на небольшой шкафчик рядом с его кроватью, где была дверца, а внутри ночной горшок. После того как она выходила, он вставал и переносил еду на столик, после чего наслаждался напитком и бутербродами. Потом он обычно возвращался в постель и спал до полудня, а иногда и позже, но в час дня Старвик и две его спутницы приходили, чтобы пообедать с ним. Если они не приходили, то обычно посылали ему пневматическую почту с уведомлением, где он может встретиться с ними. Они ходили во множество разных заведений, но везде кухня была очень хороша. Иногда они пневматической почтой приглашали его встретиться с ними в ресторане «Купол» или в «Ротонде». Когда он добирался туда, они сидели за столом на террасе, уже очень веселые и нетрезвые. Перед Старвиком на столе стояла стопка блюдечек. На каждом блюдце цифра: 3,50, или 5,00, или 6,00, или 7,50 франка, в зависимости от того, что он пил.

Обычно это был коньяк, но иногда Старвик приветствовал его булькающим смехом и спрашивал своим чувственным и сладострастным голосом что-нибудь вроде:

— Ты когда-нибудь пил Амер пикон[42]?

— Нет, — говорил Юджин.

— Ну, — говорил Старвик, — тогда ты просто обязан попробовать его. Ты действительно просто обязан, знаешь ли!

Мягкий булькающий смех снова вырывался из его горла, и Элинор, глядя на него с нежностью, улыбаясь, увещевала его:

— Фрэнсис! Ты идиот! Оставь ребенка в покое!

Потом они шли обедать. Иногда они посещали заведение, называемое «Генриетта», которое было знакомо Элинор еще с тех пор, когда она была водителем санитарного автомобиля во время войны. Часто они опять переходили реку и обедали «У Прюнье», «У Вебера», в «Кафе Режанс», «У Фуке», или в заведении, что было на полпути вверх по склону на Монмартре, на Пляс-де-Мартир. Заведение называлось «Экревисс», вероятно, из-за небольших моллюсков, которые продавались там и которые были фирменным блюдом кафе. Это было восхитительное место: они всегда ели на террасе, где могли видеть все, что происходит в скверике, и Элинор, которая посещала это кафе уже в течение многих лет, как-то сказала, как прекрасно здесь будет весной.

Зачастую они обедали в маленьких кафе, не очень дорогих и малоизвестных, но о которых знала Элинор. Она знала все обо всем: похоже, в Париже не было ничего, о чем ей бы было неизвестно. Элинор всегда говорила с местными: она сыпала французскими словами, болтая свободно, как парижанка (или, во всяком случае, как уроженка Бостона, которая превосходно говорит по-французски) — речь бойко отскакивала у нее от языка, совершенно с теми же интонациями и жестами, какие были у французов, когда она спорила с ними, говоря:

— Mais non![43] Mais non mais non mais non mais non mais non! — так быстро, что остальные спутники не могли уследить за ее речью; и еще она говорила: — Oui. C'est ça![44] — и еще: — Mais parfaitement! Entendu![45] — a также: — Formidable![46] — и так далее, все в таком духе, совершенно неотличимо от настоящей француженки.

Был какой-то след веселья и юмора во всем, что она говорила и делала. У нее было «легкое отношение» ко всему, и она отлично понимала французов, которые относились к жизни так же. Ее же собственное отношение к ним было похоже на взгляд зрелого и умного человека на бегающих вокруг капризных детей. Она никогда не уставала наблюдать за ними и указывать на их причудливые и странные манеры: если веселый владелец ресторана подбегал к их столу и гордо пытался говорить с ними на искаженном английском, она качала головой резко, с легкой улыбкой, кусая нижнюю губку, и говорила с легкой и нежной ноткой юмора в голосе:

— О, какая прелесть! Он хочет говорить по-английски!.. Ну какой же он лапочка!.. Нет, нет! — она быстро прерывала всякого, кто пытался заговорить с ним по-французски. — Пожалуйста, пусть он продолжает, бедняжка! Он так этим гордится!

И опять она, говоря это, качала головой, закусив нижнюю губу, с нежной, удивленной легкой улыбкой. Фрэнсис отвечал:

— О, да! — с энтузиазмом и с выражением прямой, серьезной, почти скорбной искренности. — А как он велик в этом, как прост и велик во всем, что он делает!.. Заметили ли вы этот прекрасный жест его руки? Я имею в виду, он будто персонаж картины Чимабуэ… на самом деле, знаете ли, — искренне сказал он. — Столетия жизни и традиций, воплощенные в одном жесте, и он вполне осознает это. Он велик, он на самом деле будто сошел с картины Чимабуэ, — сказал он с крайней серьезностью, глядя на француза печальным, искренним взглядом. — Это действительно совершенно невероятно.

— Совершенно, — подтвердила Элинор, которая с причудливой легкой улыбкой наблюдала за официантом с кустистыми усами, как он наклонился с молитвенным благоговением, помешивая ингредиенты в салатнице. — О, Фрэнсис, дорогой, смотри, — прошептала она, кивнув в сторону официанта. — Разве ты не любишь смотреть на них?.. Ты ведь просто обожаешь смотреть, как они это делают?.. Я имею в виду, знаешь ли! Ну где? Где? — воскликнула она с жестом полной капитуляции, — где вы могли бы найти что-нибудь подобное в Америке?.. Я имею в виду, вы бы просто не могли найти таких людей! Вот и все.

— Совершенно! — повторил Фрэнсис кратко. И, обратившись к Юджину, он сказал с впечатляющим выражением абсолютной печальной серьезности: — И это действительно самое главное. Это действительно, знаешь ли, главное. Удивительно видеть, сколько они могут выразить в одном жесте. Я имею в виду, все Самое Главное. Это действительно так.

— Фрэнсис, — отвечала Элинор, глядя на него с веселой и нежной улыбкой и закусив губу, — Да у нас тут кое-кто еще ребенок! Вот что я имею в виду!

Вдруг она сильно прижала руку к глазам, опустила голову и будто на какой-то момент окостенела от мощного и тайного чувства. Через пару секунд, однако, она уже подняла голову, с мокрыми глазами вдруг протянула руку через стол к Юджину и, положив ладонь ему на плечо мягким изящным движением, тихо сказала:

— Ох, я прошу прощения — ты бедный ребенок!.. В конце концов, нет никаких причин, почему ты должен был бы проходить через все это… Я имею в виду, дорогой, — объяснила она мягко, — у меня дома остался прелестный ребенок, ему четыре года. Иногда что-то случается, и это заставляет меня думать о нем… Ты же понимаешь, не так ли?

— Ну да, — сказал он.

— Хорошо, — быстро и решительно сказала она с легкой вежливой улыбкой и снова похлопала его по руке. — Я знала, что ты поймешь!

Она бросила мужа и ребенка в Бостоне и приехала сюда, чтобы быть с Фрэнсисом; нечто роковое витало в воздухе, но она всегда оставалась крайне храброй и доблестной по этому поводу.

Как Фрэнсис говорил Юджину, когда они пили вдвоем как-то раз в кафе:

— Это то еще сумасшествие — Бостон!.. Восхитительное сумасшествие — Бостон!.. Я имею в виду, то, что они творят, — житель Бостона способен въехать на лошади по ступенькам главного входа в здание Парламента… Я хочу сказать, они великие люди, знаешь ли! — воскликнул он с огромным энтузиазмом. — Они не останавливаются ни перед чем. Это просто невероятно! Действительно, знаешь ли!

Все были очень смелыми, доблестными и не останавливались ни перед чем, а французы были обаятельными, очаровательными, и Париж был идеально подходящим фоном для этой компании. Это была прекрасная жизнь.

Элинор приняла на себя ответственность за все. Она контролировала деньги, планирование, сделки с необычайно скупыми, изобретательными и коварными французами и даже заказ еды в ресторанах.

— Это действительно удивительно, знаешь ли, — сказал Старвик, — как она заходит куда-нибудь, и всё и вся падают к ее ногам через какие-нибудь четыре минуты… Действительно, Джин, видел бы ты нас в тот день, когда она договаривалась с сотрудником автомобильного агентства на Шаз-Элизе насчет сдачи в аренду автомобиля… На самом деле я уж было начал сочувствовать ему, еще до того, как эти переговоры закончились… Он все бросал этакие многозначительные и довольно горькие взгляды, полные упрека, на меня, — сказал Старвик, заливаясь своим клокочущим мягким смехом, — как если бы он думал, что я предал его, не пришел к нему на помощь… Было что-то очень жестокое в том, как она с ним разговаривала… Как большой кот играет с мышкой… Это так на самом деле, знаешь ли, — сказал Старвик серьезно. — Она может быть совершенно безжалостной, когда сталкивается с такими задачами, — добавил он. — Она действительно может, знаешь ли… Что делает ее еще более удивительной, я имею в виду, когда ты пытаешься понять, какая она на самом деле. Ведь она может быть и совсем другой, — сказал он с простой и трогательной серьезностью. — Я имею в виду сострадание — она бывает совершенна, как китайская богиня Бесконечного Сострадания, которую они выставляют в Бостоне. Это действительно так, знаешь ли. Это довольно удивительно, — искренне сказал он, — особенно если учесть ее происхождение, ее окружение. Это действительно так, знаешь ли. Она великий человек, просто потрясающий! Это совершеннейшее сумасшествие — Бостон. Это действительно так.

Конечно, было очень приятно находиться в руках такого капитана. Элинор все делала с красивой спокойной уверенностью, так что все казалось необычайно легко. Не было никаких трудностей относительно обычаев и языка, никаких странных тайн и сложностей дорожного движения, торговли и коммерции, так сводящих с ума и непонятных для большинства американцев, — все это Элинор прекрасно понимала. Иногда она просто качала головой и закусывала губу, улыбаясь. Иногда она смеялась сочным удивленным смехом и щебетала:

— Это полное сумасшествие, конечно, — но так уж эти бедняжечки привыкли, и вы не можете их изменить… Я зною! Я знаю!.. Это просто невероятно, но они всегда будут такими, и мы просто должны использовать эту данность наилучшим образом.

Она была крепкая женщина около тридцати лет, которая на вид казалась намного старше. Элинор имела обыкновение одеваться очень просто и всегда носила довольно старую шляпку с кокардой, которая придавала ей вид какого-то солдата восемнадцатого века. Это впечатление «взрослости» усиливалось от вида ее тяжелой, уже совсем не девичьей фигуры, и сильной властности ее лица, которое, несмотря на ее добродушную, веселую и лукавую улыбку и вечное бостонское остроумие, указывало на тщательно контролируемое напряжение, сдержанность и всегда натянутые нервы человека упорного, решительного и волевого, который всегда действует с аристократическим изяществом и мужеством.

Несмотря на ее тяжелую фигуру, грубую и довольно нездоровую на вид кожу, она была очень интересной женщиной, и в ее улыбке, голосе, ее игре ума, и даже в стремительных проблесках злобы и агрессии, которые периодически вспыхивали, ударяли и исчезали еще до того, как у их жертвы появлялся шанс парировать или защищаться, сквозила невероятная женственность. Нет, эта женщина не вызывала каких-либо чувственных желаний: хотя она бросила мужа и ребенка, чтобы следовать за Старвиком во Францию, и, как считала даже ее собственная семья, стала его любовницей, — невозможно было представить ее в такой роли. И по этой причине, может быть, было что-то уродливое, темное и зловещее в их отношениях, что Юджин очень хорошо ощущал, но не мог определить. Он сознавал, что Элинор не хватает привлекательности и желания чувственной женщины, как и Старвику, казалось, не хватает похоти и страстности чувственного мужчины; и поэтому-то в их отношениях было нечто, идущее из самой темноты, — костры эмоций, тлевшие в туманных болотах, что-то ядовитое, порочное, злое и даже полное смерти.

Тем не менее было прекрасно находиться рядом с Элинор, с ее веселостью, ловкостью и обаянием, с ее огромной уверенностью и способностью брать на себя ответственность за все. В это время все в жизни казалось простым, гладким и легким; не было никаких унылых осложнений, весь мир был как огромная устрица, готовая раскрыть свои створки; Париж представлялся огромным кладом непрестанной радости и восторга. Было, например, очень хорошо сидеть с ней в ресторане и позволять ей самой сделать заказ.

— Ну а теперь, дети мои, — говорила Элинор своим звонким, веселым, но при этом авторитетным тоном, глядя на меню. Она чуть-чуть хмурилась, комично изображая прилежное внимание, но легкая улыбка продолжала играть на устах. — Вы, остальные, можете заказать то, что вам нравится, но мамочка собирается начать с рыбы и бутылки Вувре… Я помню, что это вино очень недурно здесь… — Le Vouvray est bon ici, n'est-ce pas?[47] — спрашивала она, обратившись к официанту.

— Mais oui, madame![48] — подтверждал он с видом искреннего энтузиазма. — C'est une spécialité[49].

— Bon[50], — отвечала она решительно. — Alors, une bouteille du Vouvray pour commencer…[51] Что скажут остальные, вы согласны, дети мои? — уточнила она, глядя по сторонам. Они согласно кивали.

— Bon… bon madame! — официант тоже энергично утвердительно кивал, записывая заказ. — Vous serez bien content avec le Vouvray… et puis?[52] — он вопросительно посмотрел на нее: вежливо и уважительно. — Pour manger?[53]

— Pour moi, le poisson, — сказала Элинор, — le filet de sole… n'est-ce pas… marguery?[54]

— Bon, bon, — с энтузиазмом одобрил официант и записал: «Un filet de sole — Marguery — pour madame»[55].

— Et pour monsieur?[56] — спросил он, вежливо поворачиваясь к Юджину.

— La même chose[57], — сказал доморощенный лингвист опрометчиво: и даже несмотря на то, что официант кивнул с энтузиазмом, и сказал:

— Bon. Bon — parfaitement![58], — и спокойно начал записывать, остальные начали смеяться над ним. Старвик с его бурлящим, клокочущим смехом, Элинор со своей веселой игривой улыбкой; и даже лицо Энн, вечно темное, с его угрюмой красотой, вдруг осветилось коротким и почти сердитым смехом, и она сказала:

— А ведь он не сказал еще свое второе коронное слово! Юджин, что же ты не скажешь официанту, чтобы он принес тебе маундиаунс, или как ты это говоришь?

Она иронично передразнила, как юноша произносил это слово.

— А что такого с mendiants? Насколько я помню, десерт из винных ягод, изюма и орехов, очень вкусный, — сказал он, хмуро глядя на Энн. — В чем была шутка?

— Ни в чем, — сказал Старвик, кипящий от смеха. — Очень вкусный десерт. На самом деле, знаешь ли, — сказал он серьезно. — Только мы вот все интересуемся, не хочешь ли ты выучить какое-нибудь другое слово по-французски и заказать что-нибудь еще…

— Я знаю много других слов, — возразил он сердито. — Только как, интересно, я смогу хоть когда-нибудь использовать их, если вы начинаете смеяться надо мной каждый раз, когда я открываю рот? Я не вижу, над чем тут так весело смеяться, — с обидой сказал он. — Эти французы, между прочим, понимают, что я хочу сказать, — продолжал он. — Ecoute, garçon, — умоляюще сказал он внимательному, улыбающемуся официанту. — Vous pouvez comprendre…[59]

— Каумпрандр… — издеваясь, передразнила Энн.

— Vous pouvez comprendre — ce-que-je-veux-dire?[60] — с трудом, но упорно договорил Юджин.

— Mais oui, monsieur! — воскликнул официант с безупречной ободряющей улыбкой. — Parfaitement. Vous parlez très bien. Vous êtes ici à Paris depuis longtemps?[61] — спросил он.

— Depuis six semaines[62], — ответил Юджин гордо.

Официант поднял руки и брови в красноречивом жесте, полном изумления и недоверия.

— Mais c'est merveilleux![63] — вскричал он, и, пока другие насмехались над Юджином, юноша сказал с горьким сарказмом:

— Не все ведь могут быть такими прекрасными опытными экспертами в французском, как вы; в конце концов, я не путешествовал столько, сколько вы, я никогда не имел таких возможностей. И даже если после шести недель моего пребывания здесь есть еще слова на французском, которых я не знаю… Тем не менее я буду говорить те, которые я знаю, — вызывающе сказал он, — и лучше бы никому не пытаться остановить меня.

— Конечно, будешь, дорогой! — быстро и плавно сказала Элинор, положив свою ладонь на его руку легким движением. — Не позволяй им дразнить тебя!.. Я думаю, что это подло с вашей стороны, — сказала она укоризненно. — Пусть бедняжка практикует свой французский, если ему так хочется, я думаю, что это мило!

Юджин посмотрел на нее с красным, сердитым лицом, пока Старвик давился смехом. Юноша пытался придумать, что бы такого ей сказать в ответ, но, как всегда, она была слишком быстра для него, и, прежде чем он смог придумать что-нибудь меткое и многозначительное, она уже перескочила на другую тему, легкая и стремительная, как лезвие рапиры:

— А теперь, дети мои, — она снова изучала меню, — что же у нас будет после рыбы… кто хочет мясо?

— Мне не нужно рыбы, — сказала Энн, глядя исподлобья на меню. — Я возьму… — вдруг ее темное, угрюмое, но такое благородное и красивое лицо снова исказилось коротким и почти сердитым смехом, — я буду аумлет, — язвительно передразнила она, глядя на Юджина.

— Бери свой аумлет, если хочешь, — пробормотал он, — я, между прочим, его так не произношу.

— Pas de poisson[64], — тихо сказала она официанту, — принесите омлет.

— Bon, bon, — он энергично закивал и записал. — Une omelette pour madame. Et puis après[65], — уточнил он.

— Rien[66], — сухо сказала девушка.

Он выглядел слегка удивленным и даже уязвленным, но потом повернулся к Юджину и все так же вежливо спросил:

— Et pour monsieur?.. Après le poisson?[67]

— Donnez-moi un Chateaubriand garni[68], — сказал он.

И снова Энн, чья голова до того угрюмо утыкалась в меню, вдруг посмотрела на него и засмеялась своим коротким, почти сердитым смехом, который, казалось, осветил нарастающим, но в то же время мгновенным сиянием всю темную и благородную красоту ее лица.

— Боже мой! — воскликнула она. — Я так и знала! Если не mendiants, то он непременно закажет Chateaubriand garni.

— Не забудь еще «Nuits St. Georges», — сказал Старвик, булькая своим клокочущим смехом, — это нам еще предстоит!

— Когда он закончит, — сказала она, — во Франции не останется ни стейков, ни изюма!

И она несколько секунд смотрела на Юджина с лучезарной улыбкой, которая преобразила ее лицо благородной и нежной красотой. Но потом она почти сразу же снова опустила голову, придав своему лицу привычное выражение, тяжелое и почти угрюмое, которое предполагало что-то немое, яростное, молчаливое, запертое в ее душе, которое она никак не могла выпустить наружу, от которого она не могла освободиться.

В ту же минуту он ответил ей хмурым, обиженным взглядом, и вдруг его плоть, кровь, и мозг, и сердце, и дух, и вся его жизнь онемели от любви к ней.

— А теперь, дети мои, — продолжала щебетать Элинор весело, изучая меню, — какой салат вы собираетесь… — она быстро подняла голову, поймала взгляд Старвика, и сразу же их взгляды обратились на двух их спутников. Молодая женщина по-прежнему глядела в стол угрюмым, темным, немым, молчаливым взглядом, а юноша пожирал ее глазами, от выражения которых весь мир погиб и в котором не было места ни времени, ни памяти.

…Темная Елена, горящая в моем сердце навсегда.

— L'écrevisse, — прочитал Юджин, старательно изучая меню. — А что это означает, Элинор?

— Ну, дорогой, я скажу тебе, — ответила она тоном одновременно серьезным и при этом веселым и легким. — Écrevisse — это какое-то местное ракообразное, которое они ловят здесь, вкусный мелкий крабик, но гораздо, гораздо лучше, чем все, что есть у нас в Америке.

— Тогда название места означает «Краб» на самом деле, так, получается? — спросил он.

— Остановите его, кто-нибудь! — закричала она слабо. — Ах ты варвар! — продолжала она с легкой укоризной. — Это вовсе не то же самое.

— Это действительно не то же самое, знаешь ли, — сказал Старвик, обращаясь к нему с серьезным видом. — Качество названий совершенно разное. Это действительно так… Разве это не удивительно, — продолжал он с какой-то тихой откровенностью, — насколько гениально они придумывают имена и названия? Я имею в виду, даже в простейших словах они могут показать весь дух нации. Я имею в виду, даже взять вот эту площадь, — указал он коротким жестом, — La Place des Martyrs[69]. В этих двух словах просто все! Это действительно просто невероятно, когда вы думаете об этом, — сказал он несколько загадочно. — Это действительно так!

— Именно! — поддакнула Элинор. — Ах, дети мои, если бы только сейчас была весна и я могла организовать вам плавание вниз по Сене, мы бы побывали в очаровательном месте под названием La Pêche Miraculeuse!

— А это как переводится, Элинор? — снова спросил Юджин.

— Ну, дорогой, — сказала она, показывая всем своим видом, что она сдается и готова терпеть эти глупые вопросы, раз уж больше ничего не остается, — если тебе непременно хочется знать перевод, я полагаю, по-английски это будет «Чудесный улов», улов в смысле рыбалки, знаешь ли. Только это не передает всего значения. Было бы кощунством назвать так это заведение. Это означает La Pêche Miraculeuse, ни больше ни меньше. Это совсем непереводимо. Это действительно так!

— О, да, — воскликнул Старвик с энтузиазмом, — и даже их простейшие названия — названия улиц, и городов, и всяких мест: L'Etoile, например, какие они великие и простые! — тихо сказал он. — И какие прекрасные. Вся сущность и величие пространства в этих словах, — заключил он искренне. — Это действительно так, знаешь ли.

— О, конечно! — поддакнула Элинор. — Ты не можешь назвать это место «Звезда», знаешь ли. Это ничего не значит. Но L'Etoile идеально. Оно просто не могло быть ничем иным!

— Совершенно! — лаконично сказал Старвик, а затем, повернувшись к Юджину с выражением печальной поучительной искренности на лице, продолжал: — А та женщина в «Le Jockey Club» вчера вечером, которая пела песни, знаешь ли, — продолжал он с коварной серьезностью, но при этом его голос слегка дрожал, а лицо его заливалось краской, — насчет которой ты все хотел узнать, о чем… О чем она говорит? — тихий смех сотряс его и заставил еще больше разрумяниться.

— Совершенная гадость с его стороны, конечно! — закричала Элинор с веселым ужасом. — И все время, бедняжка, он хотел знать, что значит то или иное слово… Знаешь, Юджин, я уже было собиралась бросить чем-нибудь в тебя, если бы ты продолжал в том же духе… Если бы я должна была переводить все это, думаю, я бы просто упала в обморок прямо там.

— Я знаю, — сказал Старвик, заливаясь своим булькающим смехом. — Я случайно поймал твой взгляд, он был действительно совершенно смертоубийственный! И страшно забавный! — добавил он. Обращаясь к своему другу, он продолжал, уже серьезно: — Но на самом деле, Джин, это довольно глупо продолжать спрашивать о значении каждого слова. Это правда глупо, знаешь ли. И это так необыкновенно, — настойчиво сказал он, — что такой человек, как ты, с твоим уровнем понимания, так зануден и глуп в этом отношении. Это действительно так.

— Почему? — прямо и довольно угрюмо спросил Юджин. — Что плохого в желании узнать, что люди говорят, когда я не понимаю иностранный язык? Если я не буду спрашивать, как я смогу выяснить смысл?

— При чем здесь это?! — запротестовал Старвик с нетерпением. — Смысл совсем не в этом. Ты так ничего не поймешь! Ничего не поймешь, — укоризненно повторил он. — Весь смысл этой песни вчера вечером был не в словах, а в ее общем значении. Если ты попытаешься перевести ее на английский язык, ты потеряешь ее дух. Разве ты не видишь, — продолжал он искренне, — смысл не в переводе слов. Ты не можешь перевести такую вещь, ты действительно не можешь… Если ты попытаешься перевести ее, ты получишь какой-то грязный и отвратительный щебет.

— Но пока это поется на французском, это красиво? — саркастически заметил Юджин.

— Вот именно! — отвечал Старвик с нетерпением. — И это очень глупо с твоей стороны не понимать этого, Джин. Это действительно так. Весь дух и качество этой песенки такие французские… Такие совершенно французские, — воскликнул он высоким, почти женственным голосом, — что в момент, когда ты попытаешься перевести ее, ты потеряешь все… Нет ничего отвратительного в этой песне, если слушать ее по-французски — слова ничего не значат, ты не обращаешь внимания на слова; удивительно то, что ты просто забываешь их… Это вся песня в целом, ее тон, качество… В некотором смысле, — добавил он глубокомысленно, — этой вещи в оригинале присуща огромная невинность… Это действительно так, знаешь ли. И так обидно, что ты не видишь этого… Действительно, Джин, эти твои вопросы, которые ты все продолжаешь задавать, о словах, названиях и значениях становятся утомительными. Ну на самом деле… И все эти книги, которые ты продолжаешь покупать и пытаешься переводить с помощью словаря… Как будто надеешься когда-нибудь что-нибудь понять. Я имею в виду, на самом деле понять, — глубокомысленно сказал он, — таким образом!

— Я думал, именно таким образом и можно научиться понимать язык, — возразил Юджин.

— Да ничего подобного! — закричал Старвик. — Вот в этом все и дело! В действительности так ты не узнаешь ничего, ты упустишь весь дух французской речи так же, как ты упустил дух этой песни, и так же, как упустил главный смысл, когда попросил Элинор перевести тебе «La Pêche Miraculeuse»… Просто удивительно, что ты не видишь этого… Следующий шаг вниз, знаешь ли, — заключил юноша саркастически, захлебнувшись булькающим коварным смехом, — это разве что записаться на курс уроков, — он задохнулся, его румяное лицо от смеха густо покраснело, — на курс лекций в языковой школе Берлитц!

— О, но он совершенно точно способен на это! — воскликнула Элинор с веселым осуждением. — Я бы не усомнилась в этом ни на мгновение… Мой дорогой, — жизнерадостно сказала она, обращаясь к Юджину, — я никогда не встречала еще такой жажды знаний. Это просто удивительно! Этот милый ребенок хочет знать значение всего, — продолжала она, изучая его удивленным взглядом, — и его уверенность в обширности моих знаний французского весьма трогательна. На самом деле я чувствую, что недостойна ее, дорогой, — щебетала она коварно и немного иронично. — Я не заслуживаю ее совсем!

— Мне очень жаль, если я докучаю тебе своими постоянными вопросами, Элинор, — сказал он.

— Но ты не докучал! — запротестовала она. — Дорогой, ты ни минуты не докучал мне своими вопросами! Я люблю на них отвечать! Просто я настолько не знаю, что отвечать… Но послушай, Джин, — продолжала она хитро, — что если тебе попробовать забыть на некоторое время — ну, в некотором роде забыть об этих словах и смыслах — и попробовать обращать внимание на дух французской речи?.. Не мог бы ты, а, дорогой? — попросила она мягко, и пока он смотрел на нее с раскрасневшимся лицом, не в силах найти готовый ответ на ее ловкую, элегантную иронию, она быстро положила свою руку и похлопала его по руке, а потом, кивнув с видом стремительной окончательности и удовлетворения, сказала:

— Хорошо! Я так и знала, что ты сможешь!.. Он действительно такой душка, когда хочет, не так ли?

Старвик разразился клокочущим злым смехом при виде сердитого и обиженного лица Юджина, затем серьезно продолжал:

— Но их гениальность в отношении названий просто удивительна! Я имею в виду, даже в названия своих городов они вкладывают такое колоссальное значение… Что может быть более парижским, — сказал он тихо, — чем название Париж?.. Все качества этого места отражены в названии. Или Дижон, например. Или Реймс. Или Каркассон. Весь дух Прованса в слове Прованс: какое другое название может более полно выразить суть этого места, чем это? Оно вызывает в мозгу образ этого места, его жизнь, его народ, его своеобразный аромат… И насколько же мы отличаемся от них в этом отношении… Я имею в виду, — его голос поднялся и зазвучал со страстной убежденностью, — можно сказать, почти что вся разница между нами — чего нам не хватает, и что есть у них — это нечто, что случилось с нами, очевидно, от наших дурацких названий… Это на самом деле так, знаешь ли, — искренне сказал он, вновь обращаясь к своему другу. — Наиболее важная вещь!.. Как суровы и бессмысленны большинство названий в Америке, Юджин, — продолжал он тихо. — Как адреса, напечатанные на тысяче конвертов сразу штамповочным аппаратом… Ярлыки, с помощью которых можно определить то или иное место, но не более того, никакого смысла… Напомни, — тихо спросил он, помолчав, — как называлась та маленькая деревня, где родился твой отец? Ты говорил мне один раз, я помню… Дело в том, что все, о чем я сейчас говорю, все, что неправильно с нами, американцами, — все было в этом названии. Как она называлась?

— Мельница Бранта, — ответил другой молодой человек.

— Есть такое, — сказал Старвик устало и сухо. — Человек по имени Брант имел мельницу, и поэтому они назвали это место Мельница Бранта.

— Что в этом плохого?

— О, ничего, я полагаю, — сказал Старвик спокойно. — Все просто идеально… Мельница Бранта, — повторил он с ноткой горечи в голосе, произнося это название сознательно грубо и некрасиво. — Это просто название… Набор букв, чтобы обозначать место… Идеально, чтобы написать на письме, и письмо дойдет до адресата… Я предполагаю, это именно то, для чего придумывают названия. Ну вот, типа, Геттисбург: наверное, человек по имени Геттис имел дом или ферму, и поэтому они назвали город в честь него… А твоя мать? Как называется то место, откуда она родом?

— Это было место, называемое округ Янси.

— Есть такое, — опять сказал Старвик, — а название города?

— Там не было никакого города, Фрэнк. Это была просто маленькая деревня на перекрестке под названием Плющевы Развилки.

— О, нет! — легкий бостонский акцент Элинор, ее голос, полный изумленного веселья, продолжал жизнерадостно звенеть. — Это же не может быть правдой! Вы двое, ну скажите же, что не может!

— Да ничего подобного! — возразил Старвик тоном мягкого, но серьезного несогласия. — Еще как может. Плющевы Развилки, это же вовсе не плохо. Это действительно удивительно хорошее название, если сравнивать с большинством других. Оно даже имеет, — он сделал паузу, как будто внимательно смакуя слово, — некое качество, некую оригинальность… Но Янси, — он снова остановился, в его груди внезапно поднялся, прорываясь наружу, клокочущий хохот, и на мгновение его приятное румяное лицо запылало от смеха, — Я-а-анси! — с нарочитой злобой он произнес это слово грубым, деревенским тоном. — Боже! Как это ужасно! — откровенно сказал он, обращаясь к собеседнику. — Как грубо! Как глупо! Как банально!.. А какие еще названия есть там, откуда ты родом, Джин? — продолжал он, успокоившись, после короткой паузы. — Я уверен, что ты еще не раскрыл нам всего, — сказал он. — Там должны быть и другие такие же прекрасные, как Я-а-анси!

— Ну, да, — сказал Юджин, широко улыбаясь, — у нас есть хорошие названия: вот, скажем, Сэнди Муш, Лысина Хупера и Маленькая Мамалыга. Еще у нас есть такие названия, как Бивердам, и Бальзам, и Скала Дымоход, Крэгги, Писга или Крыса. У нас есть такие названия, как Старый Форт, Гикори и Брайсон-Сити; у нас есть Клингманс-Доум и Маленькая Швейцария; у нас есть Крашеная Скала, Гора Салюда и Ущелье Сковородки…

— Прекрати! — закричала Элинор, зажимая уши пальцами с нарочито потрясенным видом. — Ущелье Сковородки! О, но ведь это ужасно!

— Да это просто идеально! — спокойно ответил Старвик. — Вся суть места в этом названии. А еще в великом и благородном штате, откуда я родом, — нотки усталой горечи в его голосе обозначились ярче, — там, где вздымаются высокие горы и глубокие ущелья, у нас есть Кеокук, Каир и Пеория! — Юноша сделал паузу, его печальные глаза застыли, глядя серьезно и задумчиво, на мгновение его приятное румяное лицо исказила звериная гримаса боли и растерянности.

Когда он снова заговорил, его голос был усталым, тихим и полным горечи презрения.

— Я родился, — сказал он, — в большом и благородном городе Блумингтон, но, — дикая ирония в его голосе стала ярче, — в очень нежном возрасте я переехал в Молин. И теперь, слава богу, я нахожусь в Париже, — он снова немного помолчал, а затем продолжил тихим и почти безжизненным тоном: — Париж, Дижон, Прованс, Арис… Янси, Мельница Брандта, Блумингтон, — он повернулся и спокойно посмотрел на другого юношу. — Юджин, ты же видишь, что я имею в виду, не так ли? Все очевидно.

— Ну да, — ответил юноша, — полагаю, вы все правы.