Однажды ночью, когда Юджин возвращался домой по темной дороге, которая шла мимо игровой площадки к дому и которая была с обеих сторон усажена высокими деревьями (их ветви, казалось, ночью бились в такт всем таинственным и сумасшедшим штормовым ритмам), он наткнулся на Эдит, стоявшую в тени дерева. Это была одна из тех замечательных диких ночей, которые, казалось, осенью того года наступали особенно часто: воздух был наполнен тонкими иголочками влаги, скорее изморосью, чем дождем, и за бурно раскачивающимися ветвями деревьев он увидел небо: дикое, полное изломанных сгрудившихся облаков, через которые время от времени выглядывала луна с каким-то изможденным одиночеством. В этом слабом, изломанном свете он увидел маленький белый овал лица девушки: она казалась даже более прекрасной сейчас именно потому, что он не мог видеть ее ясно. Юджин также увидел грубую блестящую кору дерева, на которое она опиралась.

Когда он приблизился, то увидел, что она сунула руку в карман своего пальто, вспыхнула спичка, и на мгновение он очень ясно увидел Эдит, маленький цветок ее личика, обрамленный колеблющимся светом, когда она опустила голову, чтобы зажечь сигарету.

Свет погас, он увидел слабое, как будто дышащее, свечение сигареты перед белым пятном ее лица; он прошел мимо нее очень быстро, наклонив голову, ни слова не говоря; его сердце наполнилось ощущением странности и удивления, которое эта семья пробудила в нем.

Затем он пошел вверх по дороге, бормоча себе под нос. В доме было темно, когда он вошел, но, когда он дошел до своей гостиной, там было еще тепло, и мягкий свет струился от тлеющих в камине углей. Он включил свет, закрыл за собой дверь и швырнул еще несколько кусков угля на решетку. Вскоре огонь разгорелся и весело затрещал, и, наполнившись ощущением удобства и удовлетворения от всего этого, Юджин сбросил с себя пальто, подошел к буфету, налил себе из бутылки крепкого виски и вернулся к огню. Он бросился в кресло и начал угрюмо смотреть на танцующие языки пламени.

Как долго он сидел в этом оцепенении угрюмой безымянной ярости, он и сам не знал. Вдруг он резко встрепенулся, потревоженный звуком легких быстрых шагов по гравию, потрясенный и захваченный врасплох фигурой, которая вдруг появилась в одном из французских окон его гостиной, доходивших почти до пола и смотревших прямо на бархатный газончик перед домом.

Несколько мгновений Юджин глядел через стекло удивленным взглядом, прежде чем узнал лицо Эдит Кулсон. Он сразу открыл ей, и она быстро вошла, улыбаясь его удивлению и стакану, который так и замер по-дурацки, наполовину поднятым, в его руке.

Он продолжал смотреть на нее, раскрыв рот от удивления; постепенно до его сознания начали доходить ее улыбка, ее взгляд, ее свежий, сладкий и уверенный молодой голос.

— Ну вот! — сказала она весело. — Как же мне повезло застать вас, пока вы еще не спите! Я ушла без ключа… иначе мне пришлось бы перебудить весь дом… Так что, когда я увидела свет у вас, — заключила она быстро, — это было такое счастье! Я надеюсь, вы не возражаете!

— Да н-нет, нет, — растерянно заикнулся Юджин, по-прежнему глядя на нее и не зная, что сказать. — Нет… Н-нет, совершенно, — смущенно продолжил он. И вдруг, придя в себя с каким-то бешеным взрывом энергии, он закрыл окна, поставил еще один стул перед огнем и спросил:

— Не хотите ли сесть и выпить чего-нибудь, прежде чем идти к себе?

— Спасибо, — решительно сказала она. — Не откажусь. Ох, какой у вас замечательный огонь! — продолжая говорить, она быстро сняла пальто и шляпу и положила их на стул. Ее лицо пылало румянцем, покрытое, будто бисеринками, мелкими каплями дождя, и какое-то время она крутилась перед зеркалом, поправляя растрепанные ветром волосы.

Девушка была стройная, высокая и очень милая, с той прелестью, которой обладают действительно красивые девушки, — прелестью такой свежей, тонкой и деликатной, что она, кажется, дана только немногим из них, чтобы компенсировать все мрачное грубое уродство остальных. Ее голос был столь же прекрасным, сладким и музыкальным, и когда она говорила, ноты нежности и любви то и дело проскальзывали в нем. Но в ее глазах был такой же суровый сияющий взгляд, что и у ее матери, и такая же слабая неподвижная улыбка в уголках рта: пока они стояли и болтали, она была очень близко к нему, и он почувствовал душистый аромат ее волос и нестерпимое желание положить свою руку на ее, и был почти уверен, что она не уберет свою руку. Но этот суровый сияющий взгляд, эта слабая неподвижная улыбка в уголках рта… и он ничего не сделал.

— Что будете пить? — спросил Юджин. — Виски?

— Да, спасибо, — сказала она с той же милой четкой уверенностью, с которой всегда говорила, — и содовую, пожалуйста.

Он зажег спичку и поднес ее к сигарете, которую она держала в руке, а потом через некоторое время вернулся к ней с напитком. Она села, скрестив ноги, несколько секунд задумчиво попыхивала сигаретой и смотрела на огонь. Штормовой ветер стонал в больших деревьях вдоль дороги и возле дома и вдруг вихрем из ветра и дождя ударил в окна с резким грохотом. Девушка немного повозилась в кресле, беспокойно вздрогнула.

— Послушайте! — сказала она. — Какая ночь! Ужасная погода у нас тут, не так ли?

— Ну, не знаю. На самом деле я не люблю туман и дождь. Но такая погода, как сегодня, — он кивнул в сторону окна, — мне нравится.

Она посмотрела на юношу.

— О, — сказала она, стараясь казаться безразличной. — Нравится, значит, — отпивая свой напиток, она с любопытством оглядывала комнату, пока наконец ее задумчивый взгляд не остановился на столе: там была толстая стопка больших бухгалтерских книг, в которые он писал.

— А можно спросить, — снова воскликнула она, — что вы делаете со всеми этими большими книгами?

— Я пишу в них.

— В самом деле? — переспросила она удивленно. — Я думаю, это ужасно неудобно таскать их с собой, когда вы путешествуете?

— Так и есть. Но это лучший способ, который я нашел, чтобы хранить все мои записи в одном месте.

— О, — сказала она опять и продолжила с любопытством изучать его; с ее красивого, восхитительного молодого лица на юношу смотрели любознательные, жесткие, яркие… и непонимающие глаза. — Ясно… Но почему вы приехали в такое место, как это, чтобы писать? — спросила она. — Вам что, нравится здесь?

— Нравится. Как и в любом другом месте, которое мне когда-либо доводилось видеть.

— О!.. Я думаю, писателю должны больше нравиться совсем другие места!

— Какие же?

— Ох, я не знаю. Ну, скажем, Париж… Лондон… Места, где много жизни… людей… веселья… я думаю, вам было бы лучше работать в таком месте.

— А мне лучше работается здесь.

— Но вам, наверное, ужасно надоело сидеть здесь весь день и писать в этих огромных книгах?

— Ну… бывает и так.

— Я думаю, вам бы… Я думаю, вам иногда хочется сбежать отсюда, ведь так?

— Да, хочу… каждый день… почти все время.

— Тогда почему бы не сделать это? — решительно спросила она. — Почему бы вам не устроить себе этакий уик-энд и немного развеяться? Я думаю, это бы вам не повредило.

— Было бы хорошо, возможно. Но куда, по-вашему, мне нужно было бы поехать?

— О, в Париж, я полагаю… Или в Лондон! Лондон! — воскликнула она. — Лондон такой веселый, наверняка вы это знаете.

— Боюсь, что не знаю.

— Но ведь вы были в Лондоне, — сказала она удивленно.

— О, да. Я жил там в течение нескольких месяцев.

— Тогда вы знаете Лондон, — сказала она нетерпеливо. — Конечно, вы знаете.

— Я действительно боюсь, что знаю этот город не очень хорошо. Я почти ни с кем не знаком там, и, в конце концов, это ведь не имеет большого значения, правда?

Она какое-то время смотрела на Юджина с любопытством; слабая суровая улыбка играла в уголках ее прекрасного рта.

— Мне кажется, это можно исправить, — сказала она с тихим, философским юмором, потом, уже более непосредственно, добавила: — Это должно быть совсем несложно. Возможно, я могла бы познакомить вас с некоторыми людьми.

— Это было бы прекрасно. А вы что, многих там знаете?

— Не многих, — сказала она. — Я просто туда езжу, когда есть возможность.

Она поднялась на ноги быстрым, решительным движением, поставила стакан на камин и забросила в огонь окурок своей сигареты. Потом повернулась лицом к Юджину, глядя на него странно смелым, почти вызывающим взглядом, и не отводила этот взгляд довольно долго, прежде чем снова заговорить.

— Спокойной ночи, — сказала она. — Огромное спасибо за то, что впустили меня и угостили.

— Спокойной ночи, — ответил Юджин, и, прежде чем он смог вымолвить еще хоть что-нибудь, девушка уже убежала, и он закрыл за ней дверь, слушая ее легкие быстрые шаги, пробежавшие по холлу и потом наверх по ступенькам. И затем в доме и вокруг него не осталось ничего, кроме сна и молчания, кроме бури и тьмы.

Миссис Кулсон, мать Эдит, заходила в комнату Юджина всего один-два раза, пока он жил там. Как-то утром она заглянула к нему, защебетала чисто и радостно и подошла к окну, обозревая бархатную лужайку и кошмарный, абсолютно непрозрачный серый туманный воздух. Хотя в комнате было тепло и в камине был разведен хороший огонь, выглядывая, она сжимала руки и слегка дрожала.

— Мерзкая погода, не правда ли? — спросила она четким звучным голосом; ее худое обветренное лицо и рот с крупными зубами чуть тронула слабая неподвижная улыбка, когда она смотрела на него своим ярким, тяжелым взглядом. — Не кажется ли она вам ужасно подавляющей? Большинство американцев так думают, — сказала она, резко и тревожно выговаривая слова.

— Да. Иногда и я так думаю. Но у нас такая погода бывает не очень часто. А у вас в это время года обычное дело, не так ли? Я полагаю, вы уже привыкли?

— Привыкли? — возмущенно переспросила она, обращая на него свой взгляд. — Нет, нет и нет. Я понимаю, что это на всю жизнь, но никогда не смогу привыкнуть к этому. Ужасный, мерзкий климат!

— Тем не менее вы не чувствовали бы себя как дома где-нибудь в другом месте, не так ли? Вы не хотели бы жить за пределами Англии?

— Не хотела бы? — снова переспросила она, глядя на него с легкой усмешкой, застывшей в уголках полного крупных зубов рта. — Почему вы так думаете?

— Потому что ваш дом здесь.

— Мой дом? Мой дом там, где прекрасная погода и где всегда светит солнце.

— Я бы не хотел этого. Я устаю от солнечного света, когда он светит все время. Я хотел бы, чтобы бывали и пасмурные серые дни, а иногда и туман, и снег.

— Да, полагаю, с вашей точки зрения, это так. Но ведь вы привыкли к погожим дням, вы видели их всю свою жизнь, не так ли? С нами все по-другому. Мне так надоели туман и дождь, что я бы и без них хорошо прожила, спасибо. Я бы вообще с удовольствием никогда не видела их всю свою оставшуюся жизнь… Я не думаю, что вы вообще способны понять, насколько много солнечный свет значит для нас, — сказала она медленно, потом повернулась и на мгновение выглянула из окна. — Солнечный свет… тепло… прекрасные погожие дни навсегда! Тепло везде — на земле, в небесах, в жизни людей вокруг вас, ничего, кроме тепла и солнечного света и погожих дней…

— Куда же вам поехать, чтобы найти все это? Есть ли такое место?

— Да, конечно! — решительно и доброжелательно сказала она, снова поворачиваясь к нему. — Есть только одно место, где бы мне хотелось жить, лишь одна страна, где я хочу жить.

— Где это?

— Италия, — сказала она. — Это мой настоящий дом… Я бы хотела там прожить остаток своей жизни, если я бы только могла… — она несколько секунд смотрела в окно, потом повернулась и оживленно защебетала: — Почему бы вам не поехать в Париж на какой-нибудь уик-энд? В конце концов, это всего лишь семь часов езды из Лондона: если вы уедете утром, будете на месте уже к обеду. Это была бы отличная перемена обстановки для вас. Я думаю, подобное маленькое путешествие нас бы чрезвычайно подбодрило.

Ее слова дали ему прекрасное чувство уверенности и надежды: она много путешествовала и так небрежно и уверенно говорила о путешествиях, что ее речь поневоле заставляла собеседника думать, что путешествовать, кажется, очень легко, и наполняла его чувством радости и приключений. Когда Юджин сам пытался думать о Париже, ему казалось, что до него очень далеко и трудно добраться; сам Лондон становился между ним и Парижем, и, когда он думал об огромной туманной и дымной паутине Лондона, мягких серых небесах над ним и огромном количестве жизней, которые были скрыты где-то в непроглядном тумане, серое опустошение и усталость духа наполняли его. Ему казалось, что ему приходится делать каждый глоток этого серого мягкого воздуха с колоссальным, изматывающим усилием, и что каждая миля его путешествия будет представлять собой ужасную борьбу, попытку продраться через какое-то вязкое, осязаемое вещество, которое наполняло каждый его шаг тяжестью, а его сердце — одиночеством.

Но когда миссис Кулсон заговорила с ним об этом, все вдруг показалось удивительно легко и хорошо. Англия сделалась волшебно маленькой, Ла-Манш стало возможно преодолеть буквально за несколько шагов, и все острые ощущения, радость, тайна Парижа снова принадлежали ему — в тот момент, когда он решил сделать их своими.

Он посмотрел на ее изможденное обветренное лицо, жесткую яркую броню ее глаз и поразился, как нечто столь ясное, столь резкое, столь четкое и решительное могло сформироваться и вырасти под этими мягкими и влажными небесами, которые погружали в онемение и оцепенение его ум, сердце и тело, наваливаясь всей массой своего густого, тупого, серого вещества, усталости и опустошения.

За день-два до того, как он уехал, Эдит пришла к нему в комнату после обеда с подносом, на котором были чай, варенье и хлеб с маслом. Он сидел в кресле перед огнем без пиджака: когда она пришла, он вскочил на ноги, потянулся за пиджаком и начал его надевать. Своим молодым четким голосом она попросила не делать этого и поставила поднос на стол, объяснив, что горничная сегодня выходная.

Потом она несколько секунд стояла и смотрела на него, улыбаясь своей слабой таинственной улыбкой.

— Так получается, вы нас покидаете? — через некоторое время спросила она.

— Да. Завтра.

— И куда поедете?

— В Германию, я думаю. Совсем ненадолго, на две или три недели.

— А после этого?

— После — домой.

— Домой?

— Назад в Америку.

— О, — сказала она медленно. — Я поняла, — потом она добавила: — Мы будем скучать по вам.

Он хотел поговорить с ней больше, чем он когда-либо хотел поговорить с кем бы то ни было в своей жизни, но когда он начал, все, что он смог сказать, запинаясь и бормоча, было:

— Я тоже буду по вам скучать.

— Будете, правда? — она говорила так тихо, что он едва мог слышать ее. — Интересно, насколько долго?

— Всегда, — сказал он, густо покраснев при звуке этого слова, но не найдя никакого другого слова, подходящего к моменту.

Слабая суровая улыбка немного более явно обозначилась на ее губах, когда она снова заговорила.

— Всегда? Это долго для человека столь молодого, как вы, — сказала она.

— Я серьезно. Я всегда буду вас помнить, всегда, пока я жив.

— Мы тоже будем помнить вас, — сказала она тихо. — И я надеюсь, что вы будете думать о нас хотя бы некоторое время. О нас, оставшихся здесь, похороненных, потерянных в этом тумане, дождях и разорении старой доброй Англии. Как хорошо, должно быть, знать, что вы молодой человек в молодой стране, где ничего, что вы делали вчера, не имеет такого уж большого значения. Как это замечательно, должно быть, знать, что никакие провалы и ошибки прошлого не утянут вас вниз, что для вас всегда будет еще один, новый, день и новое начало. Интересно, вы, американцы, вообще понимаете, как вам повезло? — спросила девушка.

— И все-таки вы не можете оставить все это? — спросил Юджин с какой-то отчаянной надеждой. — В этой древней стране вы живете, и вы ее знаете всю свою жизнь. Такая девушка, как вы, никогда не могла бы покинуть место, подобное этому, чтобы жить такой жизнью, как в Америке?

— Не могла бы? — переспросила она с тихой, но безошибочной и страстной убежденностью. — Да это именно то, чего я хочу больше всего на свете!

Юджин на мгновение уставился на нее слепо и глупо, внезапно все, что он хотел сказать, но не мог выразить словами, у него получилось выразить жестами. Он схватил ее за плечи, притянул к себе и начал умолять:

— Так почему вы… почему ты этого не сделаешь? Я тебя отвезу туда! Смотри! — его слова были безумием, и он сам это знал, но, произнося их, он сам свято верил в то, что говорил. — Смотри же! У меня немного денег, но в Америке всегда можно заработать, было бы только желание! Я вернусь туда. И ты поедешь со мной. Я заберу тебя, когда сам буду уезжать!

Она не пыталась освободиться из его объятий; просто стояла, не двигаясь, не сопротивляясь, пока он выливал в ее уши этот поток сумасшедших предложений. Потом, таким же пассивным, неподатливым движением, сверкнув на него сияющей броней своих юных глаз, она отступила и некоторое время стояла, молча глядя на него. И наконец, медленно, почти незаметным движением, девушка качнула головой.

— Ох, нет, вы позабудете про нас, — тихо сказала она, — вы забудете, как мы тут живем — похороненные за туманом, за дождем, в пучине неудач и поражений.

— Неудачи и поражения не будут длиться вечно.

— Иногда именно вечно, — сказала она с тихим фатализмом, который заморозил его сердце.

— Не для тебя! Нет, только не для тебя! — воскликнул Юджин и снова взял ее за руку с отчаянной мольбой. — Ты только послушай меня, — бормотал он бессвязно, со старым чувством безымянного стыда и ужаса. — Необязательно говорить мне, что ты имеешь в виду, я не хочу знать, но что бы это ни было, для тебя это не имеет значения… Ты можешь жить по-другому, можешь жить лучше!

Она ничего не сказала, просто посмотрела на него через твердую сияющую броню ее глаз, но в ее улыбке ясно читались упрямая окончательность и обреченность.

— Прощайте, — сказала она. — Я не забуду вас. — Несколько мгновений она смотрела на него с любопытством, прежде чем снова заговорить. — Интересно, — медленно проговорила она, — сможете ли вы когда-нибудь понять, что вы сделали для меня, приехав сюда?

— Что же я такого сделал?

— Вы открыли дверь, про которую я думала, что она была закрыта навсегда, — сказала она. — Дверь, которая дала мне взглянуть на мир, о котором я уж было думала, что никогда не смогу увидеть его снова, — новый яркий мир, новую жизнь и новое начало — для всех нас. А я думала, что это такая вещь, которая уже никогда не случится больше ни с кем в этом доме.

— С тобой случится, — сказал Юджин и взял ее руку с отчаянным нетерпением. — Это может случиться с тобой в любой момент, как только ты сама этого захочешь. Это принадлежит тебе. Я клянусь, стоит тебе только сказать.

Она посмотрела и снова сделала незаметное отрицательное движение головой.

— Уверяю тебя, я знаю, о чем говорю.

И снова она покачала головой.

— Вы… Ты не понимаешь, — сказала она. — Ты молод. Ты американец. Есть некоторые вещи, чтобы узнать которые, ты никогда не повзрослеешь достаточно. Для некоторых из нас нет возврата. А ты возвращайся, — сказала она, — возвращайся к жизни, которую ты знаешь, которую ты понимаешь, — туда, где всегда может быть новое начало… новая жизнь…

— А ты… вы… — сказал Юджин непонимающим несчастным голосом.

— Прощай, мой дорогой, — сказала она настолько тихо и мягко, что он едва мог слышать ее. — Думай обо мне иногда, ладно? Я никогда не забуду тебя.

И прежде, чем он заговорил снова, она поцеловала его и убежала так легко и стремительно, что он даже не понял этого, пока за ней не закрылась дверь. Какое-то время, будто в ступоре, он стоял там, глядя из окна на серый мокрый свет английского солнца.

На следующий день он уехал и больше никогда не видел никого из Кулсонов, но он никогда не мог их забыть. Хотя он никогда не заходил за броню их суровых ярких глаз, не нарушал стену их четкой, дружественной и безличной речи, не пытался узнать что-нибудь о них, он всегда думал о них с теплотой, с глубокой и нежной привязанностью, как если бы он всегда знал их. Как будто, так или иначе, он мог бы жить с ними всю жизнь, войти в их жизнь и объединить ее со своей собственной, если бы только сказал хоть слово или повернул ручку двери — но нужного слова он не знал и дверь так и не нашел…