Позднее Юджин мог вспомнить все, кроме того, как он нашел дом и заселился туда. На самом деле человек по имени Морисон, который как раз жил в «Митре», когда Юджин приехал туда, нашел этот дом и дал ему адрес. Это был молодой человек двадцати восьми — тридцати лет, но он казался моложе, намного моложе, не старше даже, чем студенты колледжа; впрочем, эта иллюзия не была постоянной и хоть сколько-нибудь убедительной, потому что постоянно чувствовалось, что вообще все, что было известно об этом человеке, было ложным.

Он был, по его словам, лейтенантом авиационного корпуса и только что, буквально за месяц до нынешнего момента, подал в отставку. А подал в отставку он, по его словам, потому что получил назначение от правительства в африканскую колониальную службу и был направлен в университет, чтобы пройти специальный шестимесячный курс «Колониальная администрация», после чего он приступит к исполнению своих новых обязанностей в колониях. Наконец, он был, по его словам, по месту рождения шотландец из Эдинбурга, хотя его семья была по крови более английской, чем шотландской, и он прожил большую часть своей жизни в Англии. Его упоминания семьи были всегда случайными, небрежными и неопределенными, но всегда, так или иначе, содержали некий намек на аристократическую фамилию.

Он ссылался на своего отца часто, но всегда в этакой случайной, легкой манере, называя его «губернатор», а мать «матушкой», бросая как бы небрежно, в скобках, заявления вроде «конечно, все мои родственники из Девоншира…» — заявления эти, без прикрас и достаточно бессмысленные, тем не менее — бог знает как — содержали восхитительную отсылку на высокое положение предков, древнюю и известную фамилию, тихую, но неприступную позицию одной «семьи из старых графств».

И все же, Бог знает, как он это делал: он ведь ничего не говорил о своих родственниках такого, чего нельзя было бы сказать о любой скромной маленькой и безвестной фамилии, и, вероятно, все, что он говорил, было правдой. Он не делал никаких открытых ложных заявлений о своем великом имени, или богатстве, или древнем происхождении: но эти быстрые, случайные, ненароком сказанные слова «губернатор», «матушка» и так далее, очень успешно создавали легенду о престиже, о семье, которая была необычайно привлекательной в смысле стиля, решительности и безрассудства.

Сюжет этой легенды был всем отлично знаком: Юджин читал его тысячу раз на страницах книг, но он никогда не знал никого, кто мог бы в жизни описать его так прекрасно, так выразительно и с такой уклончивой экономией изобразительных средств, как Морисон. В небрежной, очаровательной, почти неприкрыто простой картине его жизни, которую он набрасывал случайно оброненными фразами, не давая ни капли реальной информации о себе, ни одного подтвержденного факта, — персонажи были малочисленны, их очертания выписаны широко и размашисто, а сюжет был знакомый и банальный.

В этом сюжете сам Морисон играл роль лихого молодого аристократа, дикого, безрассудного и стремительного, всегда готового учудить что-нибудь, подраться или порезвиться, всегда согласного и на бутылку виски, и на красивую женщину, и на пьяный угар, и на горячее обольщение… этакий сумасшедший, безрассудный парень, который стремительно вляпывается во все подряд, но каким-то образом всегда избегает одиозности и всеобщего осуждения, присущих всяким пьяницам, дебоширам или соблазнителям низменного рода. А все потому, что в нем имелись некие таинственные свойства крови, нечто, делавшее его «джентльменом» и, следовательно, придававшее любым его действиям безупречный стиль и своего рода иммунитет.

И небрежно набросанная им фигура его отца тоже была весьма приятной. Ведь «губернатор», хотя он и существовал в основном для предостережения и обличения, как некая узда, наброшенная на дикий дух своего сына, не был ни кислым пуританином, ни мрачным бытовым тираном, а на самом деле был очень хорошим, понимающим человеком и, в разумных пределах, весьма терпимым. Старик, по сути, был «и сам хорош» в юности, и на его долю, очевидно, тоже перепало приключений; и теперь он был готов сделать скидку на дикие выходки сына, коль скоро тот был бы готов соблюдать разумные приличия и умеренность.

Но тут — увы! — и таилась беда, как с сожалением был вынужден признать сам Морисон. Он был столь сумасшедшим повесой, что его действия иногда переходили все границы приличия и благопристойности, и по этой причине «губернатор» часто «вызывал его к себе на ковер».

Таков на самом деле был весь сюжет. Было такое ощущение, что «губернатор» существовал единственно для того, чтобы «вызывать Морисона на ковер» — никто никогда не видел его ни в какой другой ситуации, но когда Морисон говорил об этом, можно было представить себе этот сюжет с невероятной четкостью. И эта картина — как Морисон собирается к нему «на ковер» — была просто великолепна.

Во-первых, слушатели представляли Морисона, как он нервно ходит туда-сюда по благородной древней зале, рассеянно пыхтя сигареткой и испуганно останавливаясь время от времени перед мрачной, закрытой на огромную щеколду, высоченной дверью семнадцатого века, достаточно высокой и широкой для того, чтобы рыцарь в доспехах проехал через нее верхом без всяких проблем, и по сравнению с мрачным подавляющим величием которой Морисон выглядел крайне маленьким и виноватым. Затем он в последний раз затягивался сигаретой, решительно расправлял плечи, стучал по могучей двери и в ответ на низкое рычание изнутри открывал ее и отчаянно входил в затененные глубины комнаты, такой огромной и великолепной, что Морисон в ней был похож на маленького грешника, сиротливо идущего по нефу колоссального собора.

В этой огромной комнате, на другом конце не менее огромного ковра, сидел «губернатор». Он восседал за великолепным старинным резным столом из красного дерева, в обширных затененных глубинах за его спиной многоэтажные ряды старинных книг в богатых переплетах головокружительно поднимались наверх в темноту и где-то там терялись. Рыцарские доспехи мрачно стояли по углам, портреты предков слабо сияли во мраке, и старые усталые нежные оттенки света мягко проникали через цветное закаленное стекло узких готических окон, которые были установлены далеко в глубине толстых армированных стен.

Между тем «губернатор» ждал в мрачном молчании, пока Морисон шел по ковру в его направлении. Губернатор был человек с густыми кустистыми бровями, серебристо-седыми волосами, с худым, «побитым жизнью», проницательным лицом и стрижеными усами; человек, который был на службе в армии в прошлых войнах и командовал гарнизонами еще в Индии. Прочистив горло с низким угрожающим рычанием, он яростно смотрел на Морисона из-под косматых бровей и вопрошал: «Ну, молодой человек?» — на что Морисон был не в состоянии ответить ровным счетом ничего, а просто стоял с виноватым и унылым видом.

И разговор, который затем происходил между оскорбленным отцом и блудным сыном был, по словам Морисона, совершенно удивителен. Это был фактически и не разговор вовсе, он был почти бессвязным, но каждый из них прекрасно понимал собеседника; другой язык, не только экономия слов, столь изощренная, что одно слово могло заменять сто, а, скорее, просто серия ворчаний, междометий, клятв и восклицаний, в которой не было почти ни одной нормально сформулированной мысли, но смысл тем не менее прекрасно передавался.

Последний вопиющий эпизод, который заставил Морисона в его нынешнем положении виниться и идти «на ковер», никак не назывался или тем более не описывался. Скорее, как если бы оскорбленная порядочность и аристократическая изысканность не позволяли обсуждение подобных запретных преступлений, его вина кратко характеризовалась как «такого рода вещи» (или просто «такие вещи», произнесенное быстро и сбивчиво) — и все прочие страсти и эмоции, такие как гнев, раскаяние, суровое осуждение и порицание, и, наконец, усталое облегчение, и спасение, передавались в сериях почти бессвязных, отрывистых восклицаний вроде: «Да в конце концов!», «И ведь это не первый раз, когда ты ведешь себя как чертов дурак!», «И вот что я хочу сказать!», «Черт побери, не то чтобы я был совершенно против выпивки-женщин-песен и такого рода вещей… сам же когда-то был молод… я не чертов святой с иконы… никогда не делал вид, что я такой!», «Это личное дело человека, если он держит такие вещи в тайне… я никогда не вмешивался, только тогда, когда ты делаешь такого рода вещи — строишь из себя шута горохового — ты идиот! Такие вещи мужчина еще может понять, но не женщина!.. О твоей матушке думаю, между прочим!» — и так далее.

Собственная речь Морисона на самом деле в значительной степени состояла из подобных же фраз: он произносил их чрезвычайно быстро, едва шевеля губами и глотая слова таким искаженным, взрывным образом, что, когда незнакомый человек впервые встречался с ним, трудно было понять, что он говорит. Его речь, казалось, в большинстве своем состояла из таких обрывистых фраз, как «что-то в этом роде», «в конце концов», «а вот что я хочу сказать», и так далее. И все же этот непоследовательный, полный междометий и восклицаний стиль речи был, как ни странно, довольно эффективен: он, казалось, таким образом завоевывал доверие слушателя в довольно привлекательной манере, которая как бы гласила: «Конечно, нет никакой необходимости вдаваться в подробности обо всем этом, потому что я вижу, что вы мировой парень и совершенно такой же, как и я. Я знаю, что мы понимаем друг друга с полуслова, и то, что я говорю, должно быть настолько очевидно, что нет никакого смысла в его подробном обсуждении».

Ростом он был чуть ниже среднего, довольно плотный по комплекции. В самом деле, хотя его бойкие и стремительные манеры создавали некий мальчишеский образ, его талия уже сильно заплыла жирком, шея была толстой, с нависающим вторым подбородком. Лицо очень румяное, гладкое, слегка выдававшее в нем пьяницу; он носил маленькие белокурые усы, приглаженные воском на концах. Наконец, волосы у него были густые, гладкие, темно-блондинистые (этакого оттенка патоки), переходящие у корней в совсем светлый шелковистый белый, особенно на висках.

Он мог бы почти сойти за среднестатистического оксфордского студента, если бы не второй подбородок и затуманенные, покрытые сеточкой сосудов, желтые глаза. И он мог бы почти сойти за лихого джентльмена, очертания характера которого он мог так ловко и умно набросать несколькими смелыми случайными штрихами, если бы не тот факт, что было что-то лживое в его характере, и оно проявлялось во всем, что он делал или говорил.

И все же Юджин никогда не понимал сути этой лживости. Он сразу почувствовал, что человек этот был мошенником, притом мошенником невезучим, и все, что он рассказал о себе, было ложью; и тем не менее все, что он сказал, было не только естественно и вероятно, но даже и вполне правдоподобно. Ведь Морисон лишь сообщил о себе, что он был лейтенантом авиационного корпуса и недавно подал в отставку, получил назначение куда-то в колонии и был отправлен в Оксфорд на курс «Колониальная администрация» и что позднее он будет отправлен в Африку.

Позже Юджин понял, что, скорее всего, все это было правдой, но в то время это звучало как ложь. Или, если это не было ложью, он думал, что за всей историей молодого человека крылось что-то позорное и постыдное. Он думал, что если Морисон и служил в авиации, как он говорил, то он подал в отставку не добровольно, а потому, что был вынужден это сделать: скажем, был пойман на карточном шулерстве, или не заплатил долги, или впутался в какую-то некрасивую историю с женщиной. Он также думал, что если Морисон теперь и собирается в Африку, то это тоже не добровольно, а по принуждению — потому что вынужден скрыться. В последующие годы Юджин понял, что эти подозрения были, вероятно, необоснованными и несправедливыми, но именно так Морисон тогда виделся ему.

Было в нем, так или иначе, что-то от неудачливого авантюриста — потрепанного и захудалого — лицо актера, просвечивавшее сквозь маску изящной аристократичности, лицо шарлатана, просвечивавшее сквозь выражение искренности, и старые, с сеткой сосудов, желтые глаза, полные смертельной безнадежности и потери, глядевшие через его внешний вид юности, заразительной спонтанности и благодушия. И по этой причине человек этот казался каким-то жалостливо благородным, и потому Юджину он неожиданно понравился.

Они с Морисоном ходили в различные пабы и выпивали там до самого времени закрытия. Морисон подло использовал его, и Юджин знал это, но ему было все равно. Он не только оплачивал туи четверти порций спиртного, но также знал, что Морисон искал его общества, потому что думал, что Юджин дает ему своего рода иммунитет от прокторов колледжа, ходивших по пабам. Он сам в этом признался очень откровенно и с обезоруживающей жизнерадостностью.

— Понимаешь ли, — говорил он, — если бы я пришел сюда в одиночку, меня бы наказали, но пока я с тобой, похоже, все в порядке.

— Почему?

— О, — объяснил Морисон с ликующей тихой усмешкой, — потому что они не знают, как на это реагировать! Ладно, допустим, они косо смотрят на меня, — рассмеялся он. — Они несколько раз даже весьма угрожающе на меня смотрели, но когда они видят здесь тебя, они не могут быть уверены — они не знают, что с этим делать!

— Это еще почему?

— О, — сказал он, — они озадачены по поводу меня, но они знают про тебя и не смеют беспокоить тебя, потому что знают, что ты не учишься в университете.

— Как они это узнают? — обиженно спросил Юджин. — Я выгляжу точно так же, как студент, не меньше, чем все эти родсовские стипендиаты[8], которых мы с тобой регулярно наблюдаем. Да черт возьми, я выгляжу больше похожим на студента, чем большинство из них!

— Да, я знаю, — терпеливо ответил он. — Тем не менее они знают, что это не так. У них есть способ определять это.

— Способ определять! Боже, Морисон, какой еще у них есть способ? Ты имеешь в виду, что они запоминают имена и лица всех здешних студентов уже в первый день семестра?

— Нет, это не то. Видишь ли, парень, ты не студент. Я не знаю, что это такое, но у них есть способ самостоятельно это определять.

— То есть ты хочешь сказать, что у них есть какая-то проклятая тайна в связи с этим? Что у них есть какой-то сверхъестественный дар интуиции, которая говорит им, кто здесь студент, а кто нет?

— Вот именно! — сказал он. — Вот именно. Вот только как они это делают? — Он некоторое время смотрел на Юджина своими мутными, с просвечивающими сосудами глазами и тихо засмеялся, добродушно, чуть насмешливо. — Любопытно, не правда ли?

— Да это больше, чем любопытно. Это чудо!

Но казалось, что он был прав. Иногда прокторы приходили в паб, где они пили, дружелюбно перебрасывались парой слов со всеми и вскоре уходили, но Морисон затихал, как мышка, пока они были там, опирался на барную стойку и опускал голову, глядя в свой стакан, пока они не уходили. Уходя же, они бросали странный взгляд на обоих молодых людей: их глаза пробегали по Юджину быстро и равнодушно, но на Морисоне они на мгновение фиксировали застывшие, похожие на рыбьи, подозрительные взгляды. Когда они уходили, Морисон поднимал, глаза на ухмыляющегося бармена и, улыбаясь во все свое румяное лицо, говорил, ликуя:

— Ох, это просто бесценно! Вы видели этого типа, когда он посмотрел на меня?

— Я видел, — отвечал человек за прилавком. — Он не знал, как ему поступить, не так ли? Вот этот джентльмен ведь не студент, правда?

— Нет! — довольно вскрикивал Морисон, его лицо багровело от смеха, ладони барабанили по стойке. — В том-то все и дело! И они не знают, что делать, когда они видят меня с ним! Они не могут быть уверены! — задыхаясь, хохотал он. — Они не могут быть уверены!

Таков был Морисон, и именно он нашел дом на Вентнор-роуд, поселился там сам и дал его адрес Юджину.