Вечером того же дня, когда другие люди в доме уже ушли спать, а Юджин оставался в тихой библиотеке, делая последний, тоскливый, полный жадного сожаления осмотр сокровищ в виде целого клада благородных книг, которые занимали целую стену этой большой комнаты, от пола до потолка, и радовали глаз богатыми обложками мягких оттенков, к нему пришел Джоэль.
— Послушай, — прошептал он своим резким, отрывистым тоном, — я сейчас иду спать: а ты можешь оставаться до тех пор, пока хочешь, и спать допоздна завтра утром… И еще, смотри, — прошептал он небрежно и так же быстро, — какие у тебя планы? Как ты думаешь, тебе нужно возвращаться в город завтра?
— Да, Джоэль. Я думаю, мне придется: я читаю первую лекцию в понедельник рано утром, и, если я собираюсь на нее попасть, я должен вернуться завтра к вечеру. Я думаю, что так будет лучше всего.
— Как же было здорово с тобой, — прошептал Джоэль. — Это было просто отлично, что ты смог вырваться. И если тебе действительно нравится это место, — сказал он, — я этому ужасно рад! Я тоже думаю, что здесь прекрасно… И вот что, смотри, — прошептал он быстро, как бы между делом, не глядя на Юджина, — не забудь то, что я сказал вчера… Ну, насчет того домика, домика привратника, я имею в виду. Если тебе там нравится и ты думаешь, что тебе было бы хорошо жить там или приезжать туда периодически, когда захочешь и сможешь, я ужасно хочу, чтобы ты принял наше приглашение, — прошептал он. — Я действительно ужасно хочу… Этот домик ведь никому не нужен, так и стоит без дела, и мы все были бы рады, если бы ты приезжал и жил в нем… Просто дай мне знать, когда приедешь, просто пришли весточку, и мы все для тебя приготовим — мы так хотим, чтобы ты сюда приезжал! — прошептал он искренне, с сияющей улыбкой, как будто он просил своего друга, чтобы тот оказал ему большую услугу. — Это было бы просто здорово!
— Это… это тоже так мило с твоей стороны, Джоэль…
— Все в порядке, сэр, — прошептал Джоэль быстро, торопливо, с улыбкой, умело избегая смущения благодарности. — Смотри, Юджин: я, конечно, увижу тебя во вторник, когда вернусь в город, я останусь жить в отеле до конца лета, за исключением выходных, когда я приезжаю сюда, но я хотел бы спросить тебя, решил ли ты уже что-нибудь насчет своей поездки в Европу?
— Да, я еду, Джоэль. По крайней мере, хочу поехать, было бы здорово поехать. Если я смогу это устроить, я намерен отправиться в плавание, — эти слова для него так славно, волшебно звучали, что его пульс забился горячо и быстро, с радостью и надеждой, когда он произносил их, — хочу отправиться в плавание в сентябре, когда закончится моя работа в университете.
— Черт возьми! Это же здорово! — прошептал Джоэль с энтузиазмом, его лицо осветилось прекрасным лучистым рвением, как если бы ему рассказали новости, связанные с какой-то большой неожиданной радостью. — Кстати, Фрэнк Старвик тоже будет чертовски рад это слышать. Ты знаешь, что он собирается приехать в конце августа? Буквально позавчера я получил письмо от него.
— Да, знаю: он написал и мне тоже.
— И он хочет тебя увидеть, когда приедет в город: я думаю, все мы должны постараться собраться вместе, прежде чем он уедет… Да, вот что. Смотри, — сказал он снова быстро, резко, небрежно, — если ты уедешь, то надолго ли? Как долго ты намерен оставаться за границей?
— Даже не знаю, Джоэль. Я хотел бы путешествовать в течение целого года, но не знаю, смогу ли это устроить. Они предложили мне работу на следующий год в университете. Они хотят, чтобы я вернулся еще на один год обучения, который начинается в феврале, и, возможно, именно так мне будет лучше всего поступить. Но я хотел бы остаться за границей на год!
— Я надеюсь, что ты сможешь, — прошептал Джоэль. — Ты должен провести целый год там! Было бы великолепно, если бы у тебя получилось!
— Ну да, я тоже так думаю. Но не знаю, как у меня получится все организовать: сейчас я просто не совсем понимаю, как смогу… Видишь ли, все, на что я живу сейчас, — это те деньги, которые я зарабатываю, будучи преподавателем в университете. Они платят тысячу восемьсот долларов в год…
— Ох, боже мой, — прошептал Джоэль, приподняв брови в легком удивлении, — это же много, правда?
— Это не так уж много, Джоэль: в месяц выходит сто пятьдесят долларов. Можно вполне неплохо жить, но Нью-Йорк на эти деньги в красный цвет не раскрасишь, да и вообще не по шикуешь, особенно если у человека здоровый аппетит и такая любовь к еде, как у меня!
— О, да, — прошептал Джоэль, смеясь своим красивым, сияющим и почти беззвучным смехом. — Я понимаю — твой живот, похоже, будет стоить тебе много денег! Человек, который любит еду так, как ты, чтобы удовлетворить свои потребности, должен быть миллионером. Но видишь ли, — продолжал он, сверкнув своим редким и мягким ехидством, — это тебе за то, что ты не вегетарианец, как Бернард Шоу и как я!.. О, Юджин, — воскликнул он тихо, смеясь, после краткого раздумья, — ты так полюбишь Францию… еда там замечательная… но господи боже мой, — и он снова засмеялся своим сияющим беззвучным смехом, — как же ты будешь ненавидеть Англию!
— Почему? Что, еда там плохая?
— Это непередаваемо! — прошептал Джоэль. — Для тех, кто любит еду, как ты: им приходится проходить через кошмарные пытки… Конечно, для меня это не имеет значения. Я могу съесть что-нибудь, что угодно, на самом деле лишь бы в составе были овощи, все это для меня на вкус примерно одинаково… но вы будете ненавидеть эту страну… Конечно, — прошептал он искренне. — На самом деле все будет не так: ты полюбишь и Англию, и англичан. Они потрясающие!
— А тебе часто доводилось там бывать, Джоэль?
— Только один раз, — прошептал он. — Когда мамуля и Розалинда поехали туда. У нас был дом в деревне, и мы жили там в течение пятнадцати месяцев. И это было грандиозно! Ты полюбишь эту страну… Черт возьми! Я надеюсь, что ты сможешь остаться там на целый год! — продолжал он с нетерпением. — Как ты думаешь, у тебя получится?
— Я так не думаю: видишь ли, я тебе уже говорил, у меня есть только сто пятьдесят долларов в месяц; когда я закончу в сентябре, мне должно прийти около пяти чеков с жалованьем: это всего лишь семьсот пятьдесят долларов. Так что я полагаю, что смогу добраться туда и пожить там в течение нескольких месяцев, но если я не смогу получить деньги от матери — надеюсь, что, возможно, она поможет мне, — я просто не вижу, как можно прожить там в течение целого года.
— Тогда смотри, — сказал Джоэль нарочито быстро и небрежно и глядя в сторону, как будто делал самое незначительное и само собой разумеющееся предложение в мире, — почему бы тебе не позволить мне помочь тебе?.. Я имею в виду, — поспешно продолжал он, его смущение выдавали только два пятна румянца на изможденном лице, — я бы очень хотел это сделать, если ты позволишь мне… это не составит никаких проблем вообще, и если ты захочешь, то сможешь вернуть мне эти деньги, когда сочтешь возможным… когда они поставят твою пьесу и у тебя будет много денег… так что я очень хочу, чтобы ты принял от меня их сейчас, когда тебе это нужно… Понимаешь, — прошептал он быстро, с улыбкой, — ведь я унаследовал кучу денег… больше, чем смогу когда-либо потратить… мне правда столько не нужно! Мне же исполнился двадцать один год весной этого года, ты знаешь, и теперь я ужасно богат, — прошептал он с юмором, а затем закончил быстрым извиняющимся шепотом: — Ну, не очень, конечно, по сравнению с некоторыми другими людьми, но, на мой взгляд, я даже слишком богат, — прошептал он, улыбаясь. — У меня денег гораздо больше, чем мне нужно — так что я действительно хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, если тебе это нужно. Знаешь, Фрэнк сказал, что он даст мне знать, если ему что-нибудь понадобится, и я хочу, чтобы ты сделал то же самое… Я думаю, что ты должен поехать на целый год, как ты и собирался. Господи, это же твоя первая поездка, и, честно говоря, — прошептал он с энтузиазмом, — как я тебе завидую! Как я хочу еще раз куда-нибудь поехать впервые! Это будет потрясающе для тебя, ты прекрасно проведешь время, и ты просто должен остаться на целый год. Так что я хочу, чтобы ты позволил мне помочь тебе, если я смогу.
Он сделал это удивительно щедрое предложение с такой быстрой, торопливой небрежностью, что, казалось, это он жадно просит Юджина об одолжении, вместо того чтобы великолепно и благородно одолжить. И несколько мгновений Юджин просто не мог ничего ответить, а когда ответил, то не понимал причины своего ответа — своего отказа. Это было самое щедрое, самое самоотверженное и спонтанное проявление преданной и благородной дружбы, какое он когда-либо знал или встречал, и на мгновение, стоило ему подумать о своей вожделенной поездке, своей острой нужде в деньгах, и вдруг все оказалось так волшебно легко, хорошо и удивительно правильно для него, что, казалось, ничего другого не остается делать, кроме как немедленно, с благодарностью и с торжествующим видом принять предложенную помощь.
Тем не менее, когда он открыл рот, чтобы заговорить, то обнаружил, что, к его собственному удивлению, он собирается отказаться от этой чудесной и щедрой удачи. И он так точно и не смог понять почему: пожалуй, причиной могло стать растущее чувство чего-то чужеродного и непримиримого в сущности и цели их отдельно взятых жизней, растущее чувство сожаления и осуждения, еще усилившегося после разговора с Джоэлем в студии тем утром, от того, что их жизни будут проходить в разных мирах, сформировались для совершенно различных целей, движимы совершенно различными убеждениями. И с этим знанием у Юджина появилось некое чувство — чувство одиночества, окончательности, прощания, — как будто очередная огромная, широкая дверь качнулась и навсегда закрылась для него, отсекая от него Джоэля, как будто было что-то тайное, погребенное, имеющее колоссальное значение в душе каждого, и теперь они больше не могли открыть это друг другу. И, к своему удивлению, он услышал собственный голос:
— Спасибо, Джоэль… это так здорово с твоей стороны! Так же здорово, как и все, что я когда-либо слышал от тебя… Но я не нуждаюсь в помощи сейчас. Если мне что-то понадобится позже…
— Если и вправду понадобится, — сказал Джоэль очень быстро, — я хочу, чтобы ты обязательно дал мне знать. Я хотел бы, если ты не возражаешь… И черт возьми! Как же здорово знать, что ты собираешься путешествовать, — прошептал он снова с сияющим воодушевлением. — Я тебе завидую!
— Тогда я бы просил Бога, чтобы ты тоже смог поехать вместе со мной!.. Джоэль, — Юджин вдруг разразился взволнованной речью, пытаясь выразить словами внезапную резкую нетерпеливую теплую волну, поднявшуюся в его душе. — Разве ты не можешь тоже поехать? Мы бы отлично провели время — везде побывали, все увидели бы! Было бы замечательно, и это был бы большой опыт и для тебя, и для меня. Ты ведь тоже никогда раньше не видел Европу с такой точки зрения, не так ли? Так, как ты и я можем ее увидеть! Ты всегда был с семьей, с матерью, верно? Ну давай же! — воскликнул он, схватив друга за руку, как если бы они были готовы ехать сию же минуту. — И вправду поехали! Мы устроим самое грандиозное путешествие из всех, о которых ты когда-либо слышал!
Но Джоэль, смеясь своим сияющим беззвучным смехом и качая головой с нежным, но жестким отказом, сказал:
— Нет, Юджин!.. Это не для меня!.. Я не могу сделать это! Я собираюсь остаться здесь и продолжать ту работу, которой занимаюсь сейчас. Кроме того, — добавил он серьезно, — мамуля нуждается во мне. Никто не знает, что произойдет здесь, в семье, — тихо сказал он, — я имею в виду типа того, что случилось сегодня вечером… ты это видел… я про маму и папу… — сказал он с болезненной неловкостью. Его друг кивнул, и Джоэль заключил: — Я обязательно должен остаться.
На мгновение он замолчал, и вдруг Юджин заметал что-то изголодавшееся, и одинокое, и почти отчаянно заброшенное и покорное, чего он никогда раньше не видел на худом лице и в глазах юноши; и, когда Джоэль снова заговорил, хотя на его лице играла слабая улыбка, было что-то очень старое, грустное и усталое в его голосе, чего Юджин опять-таки никогда не слышал раньше. Он тихо сказал:
— Может быть, ты и прав… Может быть, ты и я принадлежим к разным мирам… и должны идти разными путями… Если это правда, — Джоэль повернулся и посмотрел прямо на своего друга, в его глазах плескалась бесконечная спокойная глубина сожаления и признания, — если это правда, мне ужасно жаль… Во всяком случае, было здорово, что мы вообще с тобой познакомились… А теперь прощай, Юджин, спокойной ночи, я имею в виду, — заключил он поспешно своим обычным быстрым шепотом, небрежным тоном, — увидимся утром.
С этими словами он повернулся и быстро ушел.
Юджин оставался до глубокой ночи в этой богато обставленной комнате, в то время как огромный особняк погрузился в сон и тишину. Поначалу он двигался тихо, как человек, очутившийся в заколдованном сне, почти боясь вздохнуть, чтобы не развеять славу и магию очарования, и все это время голоса оживших книг вокруг него, казалось, говорили с ним, шептали ему: «Настала ночь, и тишина, и сон времени на земле, ликующая пора юности и одиночества, и гордого торжества твоего духа. Теперь возьми же нас, грабь нас, хватай нас, потому что ты один живешь в этом мире сейчас, когда все спящие спят… Бессмертные знания, секреты вечной триумфальной мудрости станут твоими сегодня ночью; огромные сконцентрированные сокровища всей земли говорят сейчас с тобой с этих многоэтажных полок, и все это твое, ты самый богатый человек на всей земле, стоит тебе только принять нас… только прими нас… мы ждали тебя так долго, дорогой друг, сегодня весь мир твой, и будет твоим навсегда, если ты только решишь взять нас, взять нас, взять нас…»
И будто пьяный от радости, полночи Юджин грабил живые сокровища этих полок. Они все были там — великие летописцы и свидетели, и чудесные волшебные сказки старого Геродота, и сэр Томас Мэлори, и путешествия Хаклюйта и Перчаса, истории Мандевиля и Юма. Была там чудесная «Анатомия» Бертона, его поразительная эрудиция, ни капли не пахнущая пылью или лампадным маслом, его страстный, острый, стремительный и напористый стиль, и уничтожающая ирония латинизированной звучности Гиббона; и дикая, обжигающая, какая-то магическая незамысловатость стиля Свифта.
Была колоссальная темная музыка сэра Томаса Брауна и звучание Хукера, его огромная страсть, порожденная великим гением и истинной верой; и был гигантский танец, подавляющий штормовой ритм, то сумасшедший, то сильный и яркий, как свет, стихов великого Карлейля, а рядом с завораживающими ритмами этих потрясающих произведений соседствовали острые мирские книги любящих жизнь людей; увлеченно и эмоционально написанные дневники Джона Эвелина, похотливый резкий запах и привкус, и расчеты, и чувственные размышления старого Пепи; написанные ярко, как полдень, естественно, как утро, с простой и приземленной магией восемнадцатого века, безупречным изяществом и четкостью произведения Эддисона и Стила; а потом все великолепие живых характеров на страницах, переполненных бессмертной плотью, у Стерна, Дефо и Смоллетта; огромная комическая вселенная Филдинга; небольшой мирок Остен; бессмертный и экстравагантный мир Чарльза Диккенса; великолепная, безгранично простирающаяся огромная галерея персонажей сэра Вальтера Скотта; и сентиментальная галантность и волшебство Теккерея; и все особенные виды магии в произведениях Готорна, Мередита, и Мелвилла, и Ландора, и Пикока, Лэмба и де Куинси, и Хэзлитта, и По.
Были там также и произведения всех поэтов, Чосер издания «Кельмскотт Пресс», издания «Дав», переплеты из телячьей кожи, белые, мягкие, бархатные на ощупь, потрясающие обложки и корешки во всем своем королевском величии: синие, золотые и густого богатого зеленого цвета — антологии греков и все поэты древности, и поющие голоса великих поэтов Елизаветинской эпохи… Уайетт, Суррей, Сидней, Спенсер, Вебстер, Форд и Мэссинджер, Кид, и Грин, и Марло, Бомонт, Лили, Нэш и Деккер, Йонсон, Шекспир, Херрик, Герберт, Донн…
Они все были там, от громового гласа Эсхила до сладкого тихого голоса безупречного певца Херрика, от великой простоты Гомера до острой ядовитой иронии Катулла; от кислого и язвительного Горация, от страстного, вульгарного и сладкого певческого голоса Джеффри Чосера, великолепной бронзовой звонкости и лязгающей звучности Джона Драйдена до усыпанного золотом, задушенного богатством, призрачного, осеннего, волшебного Джона Китса.
Они все были там — каждый писатель и поэт хранился в своей маленькой нише на оживших полках, и в первую очередь он разграбил их, он прошерстил их золотые страницы, как человек, который первым обнаруживает захороненный неоценимо дорогой клад и сначала немеет от радости своего открытия и может лишь снова и снова окунать в него руки с пьяной радостью, черпать горстями и поливать им себя, и смотреть, как потоки золота просачиваются снова и снова через его растопыренные пальцы; или человек, который обнаружил некий заколдованный источник вечной молодости, бессмертия и пьет из него, и никогда не может напиться достаточно, пьет и чувствует с каждым глотком, как огромное количество земной славы вливается в него и обогащает его нестареющим пожаром магической молодости.
Потом, когда часть ночи уже прошла, другое чувство подкралось и сжало его сердце, и голоса оживших книг заговорили с ним уже другим тоном. Из великих голосов, полных жизни, и силы, и парящего бессмертия, из их подавляющих, всепобеждающих напевов теперь исчезла вся звучная убежденность. Великие звонкие голоса радости теперь говорили на тихом языке безграничного отчаяния, делясь с юношей легендами о неизбежном поражении, неумолимом роке.
С высоких многоэтажных полок, из толстых богатых переплетов великие голоса вечности, всемогущие голоса поэтов умерших и ушедших теперь, казалось, говорили с ним из живой (ожившей!) тишины комнаты. Но в этой живой тишине, в огромной молчаливой атмосфере сна, которая заполнила огромный особняк, в великой, подавляющей тишине этой гордой власти, богатства и неприступной безопасности, даже голоса этих великих поэтов, мертвых и ушедших, казались каким-то образом одинокими, маленькими, потерянными и жалкими.
Каждый в своей маленькой нише, надежно хранящийся на полке, — вся гениальность, богатство, сконцентрированное сокровище жизни поэта в каком-то полуметре пространства, в пределах шести небольших толстеньких богато украшенных томов — все величайшие поэты земли были там, непрочитанные, нераспечатанные, забытые, как какие-то ужасные немые маленькие символы власти богача, власти денег, которая позволяет иметь все, взять все, одержать победу над всем… даже над властью и гением самых могущественных поэтов, которых просто держат на их маленьком полуметре книжной полки в нераспечатанной упаковке; о них забыли, но ими обладают…
Вот так, в первый раз в жизни Юджина, даже голоса величайших поэтов показались ему забытыми, тихими, жалобными, оплакивающими поражение. Эти громкие голоса, которые разжигали в сердце юноши огонь ликующей магии, поднимали его дух высоко на крыльях парящей и непобедимой веры, что на земле нет силы, равной силе поэзии, нет бессмертия, равного бессмертию жизни и славы поэта, нет славы, равной его славе, и нет силы больше, чем его сила, — теперь, казалось, почти беззвучно, тихо, одиноко плакались ему о своем поражении.
«Ах, дитя, дитя, — говорили они ему, — посмотри на нас и задумайся: какая польза тебе питаться от корней всепоглощающей ночи, желая славы? Разве крысы смерти, и возраста, и темного забвения не кормятся всегда от корней сна, и можешь ли ты показать нам хоть одного похороненного человека, чью плоть они не пожрали? О, дитя; вечно в темном старом доме жизни ты будешь бродить в одиночку, исследовать бесплодные улицы по ночам, и слушать, как двери качаются и скрипят в старом доме жизни, и размышлять на ресницах ночи, и забираться глубоко внутрь всепоглощающего сердца сна, тишины и темноты, и так пожирать самого себя — желая чего? Бедное дитя, сын неграмотной расы, безымянный атом безымянной пустыни, как же тебя угораздило дать нам обмануть тебя нашей пустой славой?
Какая сила есть на земле, в море или на небесах, какая сила есть в тебе самом, сын своих неизреченных отцов, чтобы суметь найти язык для твоих неизреченных братьев, и обрамить, придать форму, магическую вечную форму джунглям великой неизреченной глуши, из которого вы все пришли, и в которой ты всего лишь один безымянный и неизреченный атом? Что ты можешь вообще надеяться сделать, бедное безымянное дитя, горе-летописец огромного, не имеющего истории болота, темной пустыни Америки, когда мы, дети сотен золотых столетий, записанных и сохраненных, и наследники всех богатейших накопленных традиций, в действительности поняли, что сделали так мало — и вот к чему пришли?
Какую пользу ты надеешься получить — какой награды ты можешь добиться, чтобы она могла достойно отблагодарить тебя за все страдания, голод, отчаянные усилия твоей жизни? В самом лучшем (редком и малореальном) случае из твоих слепых и голодных скитаний на ощупь в глубинах джунглей ты сможешь вырвать сияющее слово — достичь некой вспышки минутной благодати, волшебной интуиции — на какую-то часть услышать шепот огромного неизреченного языка, который ты ищешь… И, возможно, вкус минутной известности, краткую вспышку воображаемой славы, которой ты так жаждешь.
На какое-то мгновение ты, как и другие люди, поиграешь в льва, и будешь питаться кровью более старшего льва, и восторжествуешь в момент его поражения, и на мгновение ощутишь вкус радости, попробовав кровь его отчаяния, — но затем так же, как и он, будешь брошен на милость льва следующего поколения, и глушь восстанет снова, чтобы поглотить тебя; твой маленький час славы, которого так жаждет твоя душа и которого ты добиваешься всю свою жизнь, закончится, даже толком не начавшись; и многоликая огромная орда всех ваших тысяч беспородных рас поднимется с рычанием, издевками, проклятиями, ложью и насмешками, чтобы убить тебя, со всей их беспородной ненавистью, злобой и отвращением к самим себе, чтобы убить льва, которого они короновали на один лишь день, чтобы бросить тебя обратно в безымянное и бесчестное забвение, где ты и утонешь под огромной массой насмешек и гордости старого шута.
Таким образом, твоя недолгая жизнь в скором времени закончится; твоя юность, только начавшись, тут же будет израсходована, и весь твой труд, тоска и голод будут подвергнуты издевкам и презрению тех же беспородных дураков, которые сейчас хвалят его, и забыты теми же мошенниками, которые сейчас дали ему известность. Такова редкая „лучшая доля“, краткая вспышка славы, на которую ты можешь претендовать и за которой будет следовать колоссальное забвение неудачи, несчастья и позора. Но если, благодаря чудесному, прекрасному шансу, ты сможешь избежать этого — не быть пожранным и убитым, не утонуть, не быть забытым в жестоких роящихся темных джунглях времени, — какой же еще большей славы ты можешь пожелать добиться?
Возможно, ты скажешь, такой славы, как наша? Ну, так посмотри на нас, посмотри на то состояние, к которому мы пришли. Лежать забытыми на роскошных полках библиотеки богача — быть частью его лежащего без дела накопленного богатства, свидетельством его высокомерного колоссального владения — подниматься, как вся эта принадлежащая ему земля… эти спящие горы и призрачные леса, могучая река и огромный залитый лунным светом холм, на котором стоит этот дом, и кричать, воздавая дань славе богача, склониться перед ним, лежать купленными, приобретенными в собственность, принадлежащими и забытыми… Величайшие поэты, когда-либо ходившие по земле и имевшие, как и ты, великие мечты о славе, теперь стали услужливой данью славе богача!
Да, ты, даже ты — бедное, обнаженное, ничего не имеющее дитя — можешь прийти к этому. Достичь такого состояния, чтобы быть погребенным здесь, быть купленным и валяться без дела среди забытого огромного количества ненужных сокровищ, которыми высокомерно владеет богатый человек, и знать, наконец, что всю славу, гений и волшебство жизни поэта можно заключить всего-навсего в шесть богатых переплетов, приобрести, забыть и никогда не прочитать, и, наконец, потерпеть поражение от того единственного в жизни, что будет жить вечно и восторжествует навсегда, — всепоглощающей тирании богатства, которая делает рабами великих поэтов, которая делает нас бесплодными проститутками славы, зазывалами в публичный дом богатства — неиспользованными и пустыми на полке богача».
Вот так это громадное сокровище непрочитанных, купленных и забытых книг говорило с ним в тихий ночной час, когда все они стояли одинокие, маленькие, тихие, купленные для полки богача.
К утру, когда Юджин сидел с огромной книгой на коленях, его ум был переполнен мыслями об этих мертвых, забытых, но еще живых голосах, и его молодом богатом друге, и странной горькой загадке фатального разрыва между ними, который в тот день, казалось, закрыл огромную дверь между их жизнями навсегда. Он лениво переворачивал страницы книги, и вдруг размытые, плавающие буквы на странице перед ним стали достаточно разборчивыми, чтобы он смог их прочесть. И эти слова на странице перед ним гласили:
«Юноша говорит Ему; все это сохранил я от юности моей; чего еще недостает мне?
Иисус сказал ему: если хочешь быть совершенным, пойди продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною.
Услышав слово сие, юноша отошел с печалью, потому что у него было большое имение…»