Поместье Пастонов, как и поместье Пирсов, было расположено на реке, но на несколько миль севернее. Чтобы попасть туда, они проехали через восточный въезд в поместье Пирсов и через маленькую голландскую колониальную деревушку Лейденсберг, где отец Джоэля был мэром и земля которой в значительной степени принадлежала семье Пирсов.

— Жаль, папа не пошел в политику, — прошептал Джоэль, когда они ехали по старой, усыпанной листвой деревне с милыми домиками, среди которых все еще сохранились несколько одиноких белых зданий колониального периода. — Люди в округе просто боготворят его: он мог бы делать все, что хотел, если бы баллотировался на государственную должность.

Это был первый раз, когда Джоэль заговорил о своем отце. С чувством острого удивления его друг теперь вспомнил, что не видел мистера Пирса с момента своего приезда: он задавался вопросом, где тот мог быть, но не спрашивал. Он также теперь вспомнил, что отсылки Джоэля к отцу часто были окрашены тоном осуждения и сожаления, тем тоном, который человек обычно использует, когда говорит о тех, кто обладает талантами, но упустил все имевшиеся возможности и чья жизнь не достигла никаких значимых высот.

Дорога привела молодых людей к северу от деревни: они стремительно ехали по асфальтированному шоссе. По обочинам были высажены деревья, за которыми виднелись поля и леса, тут и там стояли домики. Наконец они увидели стену сплошной кирпичной кладки, которая обозначала границы другого огромного поместья. Это было поместье Пастонов. Вскоре они подъехали к въезду между двух каменных столбов и двинулись по дороге, затененной высокими деревьями с пышной кроной. Настал вечер, луна была еще невысоко, но время от времени рядом с дорогой сверкала сталь, а порой, когда они выезжали на открытое место, Юджин мог ясно видеть рельсы и прочие принадлежности крошечной железной дороги, во всех отношениях похожей на настоящую: с дорожным полотном, щебеночным балластом, уклонами, отцепами, набережными, даже туннелями… Но все это было настолько маленькое, такого масштаба, что больше всего на свете походило на гигантскую игрушку. Юджин спросил, что это было, и Джоэль ответил:

— Это железная дорога Хантера.

— Железная дорога Хантера? — переспросил юноша озадаченно. — Но зачем ему здесь железная дорога? Для чего он ее использует?

— О, она действительно не нужна ему ни для чего, — прошептал Джоэль. — Она вообще не имеет практического применения. Он просто любит играть с ней!

— Играть с ней? Но… но что это?.. Разве это не настоящая железная дорога?

— Да, конечно, — ответил Джоэль, смеясь над его изумлением. — Это действительно чудесная штука… полная копия настоящей… с туннелями, станциями, мостами, сигналами, депо и всем остальным, что есть на обычных железных дорогах. Только все в очень малых масштабах — как игрушка.

— Но двигатель… локомотив?.. Как же он работает? Он заводится механически, как игрушка, или приводится в движение электричеством или как?

— О, нет, — ответил Джоэль. — Это обычный локомотив, не более метра высотой, но работает он на пару, как настоящий паровоз… Это действительно очень захватывающая штука, — прошептал он. — Хотел бы я, чтобы ты как-нибудь увидел ее в действии!

— Но как же он его запускает? Он может залезть в такую маленькую конструкцию?

— Ну теоретически может, да, — сказал Джоэль, опять рассмеявшись. — Но, как правило, он просто бежит рядом. Это довольно тесная штука для взрослого человека.

— Взрослый человек!.. Ты хочешь сказать, что мистер Пастон построил эту маленькую железную дорогу для себя?

— Ну конечно! — ответил Джоэль, воззрившись на своего друга удивленным взглядом. — А о ком, ты думал, я сейчас говорил?

— Ну, я… я думал, когда ты сказал «Хантер», ты имел в виду кого-то из детей мистера Пастона… мальчика… какого-то ребенка в семье, который…

— Нет, совсем нет, — прошептал Джоэль, опять смеясь над изумленным, недоумевающим выражением на лице своего спутника. — Она, может быть, и для ребенка, но этот ребенок сам Хантер Пастон… Видишь ли, — сказал он более спокойно и серьезно после короткой паузы, — он без ума от всяческой техники: локомотивов, самолетов, катеров, автомобилей, паровых яхт… он любит все, что имеет двигатель! Он всегда был таким, еще с детства… и такая жалость, такая… — прошептал он тем же полным сожаления тоном, который он использовал, когда речь заходила об отце, — такой позор, что он никогда не был в состоянии раскрыть свой талант хоть как-нибудь… Если бы не все эти его деньги, из него бы получился потрясающий механик — действительно, я не преувеличиваю!

Но вот побежала цепочка сияющих огней за деревьями, журчащий гул десятков голосов, сверкающие силуэты припаркованных автомобилей. Они приближались к жилищу семьи Пастон: это был довольно мрачный особняк из старого бурого песчаника, квадратной формы, невероятно солидный и впечатляющий в своем мрачном великолепии, принадлежащий к тому стилю архитектуры, который был заимствован из Франции, но после прошел интересные и какие-то неопределимые преобразования, в ходе которых растерял всю изначальную грациозность и легкость, которые в этом стиле когда-либо были. Особняк получился неповоротливым, уродливым и чересчур сложным и почему-то больше всего был похож на какого-то отпрыска Нью-Йоркского почтамта.

Широкая веранда окружала дом со всех четырех сторон: с той стороны, которая была обращена к реке, теперь собралось огромное количество друзей и гостей семьи Пастон. На больших газонах, расстилавшихся перед домом на берегу реки, сидела еще одна большая группа людей, состоявшая из жителей соседнего городка и работников из имения Пастонов и других больших имений в окрестностях.

Над обеими группами, — не только над богатой группой поменьше, занимавшей крыльцо веранды, но и над большой, рассевшейся на лужайках, — очевидно витал некий особый дух: веселья, счастья, нетерпения, детского восторга и ожидания, который любопытным и трогательным образом объединил обе группы. С темных таинственных просторов газонов раздавалось журчание сотен возбужденных и счастливых голосов, все говорили сразу, то и дело были слышны взрывы негромкого смеха, внезапная суета. Царило настроение нетерпеливого ожидания предстоящего таинства.

Тот же дух, то же самое чувство — простые и демократичные, теплые и комфортные, дух и чувство незатейливой и нетерпеливой надежды и ожидания — оживляли людей на крыльце. Зрители выглядели совершенно восхитительно: большинство молодых людей были высокие, красивые, сильные и славные, молодые девушки были прелестны, и многие из взрослых женщин сияли красотой. Кроме того, большинство из них имели вид, исполненный достоинства и уверенности и говорящий о сильном характере. Юджин знал, что они представляли собой небольшую группу сказочно богатых и облеченных властью людей, чьи имена повторяла вся страна, — и все же, было ли это из-за естественной демократичности праздника, почти детской радости и ожидания, которое возродило в них 4 июля[4] и приуроченные к нему фейерверки, из-за великого и естественного тепла и простора окружающего пейзажа, их родной земли… или же на самом деле их жизнь всегда была такой теплой, свободной и дружелюбной… Но в любом случае сейчас не было вообще ничего высокомерного, надменного, холодного или нагло утверждающего превосходство «высшего общества». И то, что они собрались здесь вместе, на крыльце этого мрачного старого дома в стиле ушедшего века, было очень похоже на летние собрания на крыльце, какие всегда и везде случаются в маленьких городках; с недоверчивым чувством узнавания он обнаружил, что вся эта сцена оказалась ему очень знакомой, он почти ожидал услышать старые знакомые голоса — и среди них голос отца, как он слышал его на крыльце собственного дома так много раз и так давно.

Все в толпе знали семью Пирс и тут же отметили их появление энергичными, полными смеха и радости, ласковыми приветствиями. Розалинда, Джоэль и миссис Пирс ходили среди толпы, обменивались рукопожатиями и всех поздравляли, а когда поздравления закончились, просто и естественно нашли свое место среди тех, кто каждому из них был наиболее сродни в силу дружбы, возраста или темперамента: миссис Пирс среди мужчин и женщин своего поколения и старше, а Джоэль, Розалинда, Джордж Торнтон и Карл Сихольм — среди молодежи.

Джоэль представил его быстро и небрежно, со своим обычным бесконечным изяществом и деликатностью, нескольким людям: кое-кому из младших друзей и некоторым из старших, которые были, очевидно, одними из самых любимых и самых уважаемых людей во всей компании. Он был представлен миссис Пастон, высокой и красивой молодой женщине, очень стройной блондинке с шикарной внешностью: этакой изысканной светловолосой сосульке, в которой человеческого тепла и эмоций было не больше, чем у любой нормальной сосульки. Она сказала ему несколько холодных приветственных слов, одарила быстрым прохладным пожатием быстрой прохладной руки и столь же быстрой ледяной улыбкой, без недружелюбия, но совершенно равнодушной, и перестала обращать на него внимание (все так же без всякой недоброжелательности, просто равнодушно), поворачиваясь, холодно улыбаясь и обливая ледяной отстраненностью других гостей.

И тут вдруг начался фейерверк. Далеко, в конце огромного газона, в затмевающей все темноте ночи, среди заслоняющих вид зарослей кустарников и деревьев, которые начинались выше на горе и спускались вниз к реке, раздался потрясающий взрыв — оглушительный грохот и вспышка гигантской ракеты, со свистом в воздух взмыла небольшая светящаяся точка, а потом взорвалась, осветив небо созвездием волшебных падающих звезд. Был слышен протяжный «а-а-а-х!», полный волнения, нетерпения и будущей радости, как в толпе, собравшейся на газоне, так и от людей на крыльце, которые поспешили занять стулья; и немедленно все собравшиеся погрузились в полное молчание, взволнованное и увлеченное внимание, которое время от времени нарушалось возгласами удивления, радости, изумления и восторга, когда один гигантский ракетный залп следовал за другим в бесконечной серии, в постоянно возрастающем великолепии, когда вся ночь, вся вселенная цвела огненными цветами, оживленная созвездиями волшебных звезд (зеленых, и красных, и желтых, синих, фиолетовых, и даже золотых!), которые появлялись мягко, заливая ночь быстро распространяющимся сиянием, и постепенно гасли и падали на землю, как какие-то большие цветы, снабженные парашютами. Все вокруг трещало, пыхтело, негромко взрывалось, а потом снова расцветало, распространялось и снова превращалось в огромные цветущие звезды из зачарованного огня.

Крутом было то же самое привычное качество Америки, которое он всегда помнил и знал еще с детства. Юджин снова вспомнил тихие голоса людей, сгрудившихся на своих летних верандах, и скрежет трамвая на повороте на холме, выше дома его отца, голос отца в темноте на крыльце, и красную огненную вспышку на кончике его сигары, и эти летние ночи по четвергам, когда отец возил его на трамвае в маленький парк, раскинувшийся вдоль реки в трех милях от дома, где на острове был устроен уличный кинотеатр, а позднее фейерверки и огромные вспышки за рекой, и затихающий гром поезда.

Теперь, как ни странно, все эти воспоминания вернулись к нему со всей своей яркой и невыразимой остротой: он вспомнил небольшое искусственное озеро в парке — оно было не более метра глубиной, но казалось таким обширным и волнующим для него, и лодочный сарай, и воду озера, бьющуюся об причал, лязг уключин, и глухие удары, и сухой стук лодок, столкнувшихся случайно в темноте, и людей, собравшихся там, в темноте, их смутно видимые лица, устремленные вверх, на большой, серебристый, танцующий и мерцающий экран с движущимися изображениями, который был установлен на небольшом острове на озере — острове, густо заросшем деревьями и листвой (маленькому Юджину они казались таинственными и безграничными, как джунгли). И напротив острова, на берегу, глядя поверх голов людей в лодках, большая часть аудитории сидела на деревянных скамейках, словно цветы, ожидающие полива, — тихие, ненасытные лепестки пятисот размытых белых лиц, дружно поднявшиеся в направлении мерцающего волшебного экрана.

Все это он вспомнил теперь, сидя на крыльце этого великолепного особняка с миссис Пирс, Джоэлем и другими гостями, и, хотя это место было прекрасным, богатым и роскошным, за пределами самых его радужных мечтаний, — счастливое, теплое и дружелюбное веселье людей, их взгляды, устремленные на фейерверк в честь 4 июля, что-то свободное, теплое и простое в их отношениях напомнило ему снова те славные поездки в детстве в маленький парк на реке, и поездки в переполненном трамвае домой, и дружелюбные голоса, смех и хлопанье дверей, а затем голос отца на крыльце, и сон, и тишину — все это теперь вернулось с невыразимой яркостью, и река Гудзон лежала под ним в колоссальном тихом потоке вечернего света, который падал на всю Америку, и теперь, когда он думал обо всем этом, по берегу реки прямо под ними промчался поезд, мгновенно пролетел, будто выпущенный снаряд, будто гром и молния, с бешеной скоростью промчался мимо них в направлении города и сразу пропал, не оставив ничего за собой, кроме звука своего движения, горсти потерянного эха в горах, и реки, таинственной реки Гудзон в колоссальном тихом потоке вечернего света, и все вокруг было именно так, как всегда, так, как, Юджин знал, будет всегда.