Когда они вышли на веранду, мать Джоэля, Ховард Мартин и двоюродная сестра Джоэля, Рут, только что припарковались перед входом и теперь покидали автомобиль. Они ездили в небольшой, но восхитительный бассейн в полумиле от дома, расположенный в зеленой лощине, скрытой в тени деревьев, — и все трое были в купальных костюмах. Ховард Мартин осторожно потрусил по дорожке и, морщась, ступил на теплый кирпичный пол крыльца своими белыми холеными ногами. Миссис Пирс и девушка, обе в легких купальных халатах, напротив, шли твердо и уверенно.

Фигура миссис Пирс была поджарой и прекрасно натренированной, как у девушки, ее лодыжки и ноги были удивительно изящными, сильными и стройными, но по сравнению с черно-белым сладострастием племянницы, ее темным и угрюмым, почти сонным лицом, ее полными сливочными бедрами, роскошным животиком и тяжелыми, как дыни, грудями — фигуре миссис Пирс не хватало соблазнительности. Она сохранила силу и стройность молодой девушки, но растеряла тепло и свежесть молодости: ее тело было, как и все в ней, холодным, ледяным совершенством, которое говорило о строгом режиме, мрачной настороженности и неослабевающих усилиях по «заботе о своей фигуре».

Когда двое молодых людей подошли, миссис Пирс изящно повернулась, опершись рукой на дверь-ширму, и с улыбкой ждала их. Ее зубы были настолько твердыми, белыми и идеально смыкающимися, что было трудно увидеть, где кончается один и начинается другой, и порой они были похожи на две монолитных пластинки из твердой, блестящей слоновой кости больше, чем на нормальные зубы: в том числе и из-за этого улыбка миссис Пирс была такой ледяной, неподвижной и какой-то почти нечеловеческой. Она встретила друга своего сына добродушным, но отстраненным «доброе утро» и, не изменив ни на йоту суровый блеск своей улыбки, повернулась к сыну, спрашивая:

— Я думала, что ты придешь в бассейн. Что случилось с тобой и Рози?

Эти слова были сказаны тихо и вроде бы как ни в чем не бывало, тем не менее они были полны скрытого, но не вызывающего сомнений сильного недовольства и раздражения.

Джоэль быстро ответил, шепча торопливое и нетерпеливое объяснение: его стройное тело слегка подалось вперед, изможденное лицо вздернуто вверх с жадным, лучезарным беспокойством, с тем преданным и бережным уважением, которое было присуще его отношениям с любой женщиной, но было более всего заметно, когда он говорил или слушал свою мать.

— Знаю, знаю, мам, — прошептал он быстро, извиняясь. — Мне очень жаль, но Юджин пообещал прочитать свою пьесу для нас, и это заняло все утро… О, мам! — продолжал юноша изумленным и полным энтузиазма шепотом. — Она просто великолепна… Хотел бы я, чтобы ты могла быть там и услышать ее!

— О, — сказала миссис Пирс спокойно и, повернувшись, мгновение изучала друга своего сына; тонкие, слегка подкрашенные яркой карминной помадой губы тронула ее обычная ослепительная ледяная улыбка, которая никогда не изменялась и не меняла выражения ни на атом. — О, — повторила она, — наверное, и я хотела бы… Возможно, вы прочтете мне ее как-нибудь.

— Она просто великолепна, — прошептал Джоэль, — на самом деле!

— А теперь вам, дети, лучше приготовиться к обеду, — сказала она уже более теплым и дружественным тоном. — Ты же знаешь, Джоэль, как бабушка ненавидит, если кто-то опаздывает.

С этими словами она пошла в дом и поднялась по лестнице. Молодые люди последовали за ней. У подножия лестницы Джоэль повернулся и сказал своему гостю:

— Слушай, я бы на твоем месте поторопился!.. У нас всего двадцать минут: у тебя остается время только на то, чтобы искупаться и переменить костюм.

Искупаться! Переменить костюм! Юноша смотрел на молодого хозяина дома с недоумением, непониманием и с замиранием сердца. Что, по их мнению, он должен теперь сделать — что, в соответствии с обычаями этих странных, уникальных людей, человек должен делать, когда он приглашен на обед? Он купался утром, когда встал, и ему казалось, что он еще абсолютно чист; что же до одежды, у него вообще был только один костюм, и это был тот костюм, который сейчас на нем! А ведь всего лишь днем ранее, когда он уезжал из Нью-Йорка в это волшебное, невероятно славное место, он думал, заблуждаясь в своем несчастном наивном неведении, что этот костюм, три рубашки, три пары носков и смена нижнего белья — более чем достаточны и соответствуют всем требованиям моды к скромному визиту на уик-энд, В тот момент, когда он смотрел на своего друга с раскрытым ртом, не в силах ответить, потрясающее очарование этого нового мира, который ошеломил юношу прошлой ночью своим великолепием и красотой, взорвалось в его мозгу вспышками звезд и ракет. И теперь он на мгновение ощутил тошнотворный отчаянный ужас и, как ни странно, чувство слепой обиды на своего друга. На мгновение он почувствовал себя обманутым и преданным — обманутым скромностью Джоэля, его изысканным смирением, простой и потертой одеждой, которую он носил в Кембридже и Нью-Йорке, чрезмерной утонченностью его воспитания, которая заставила его тщательно скрывать его истинный стиль жизни и никогда не выдавать, словом или делом, ту жизнь, которая у него была: богатство, роскошь, великолепие мира, в котором он родился и жил.

«П-п-переменить? П-п-переодеться?.. Но… как», — его лицо залилось краской, он упрямо вытянул шею и вдруг выпалил:

— Переменить костюм? На что? Это единственный костюм, который у меня есть!

— Ну конечно! — произнес Джоэль, изумленно выгибая бровь. — Что в этом плохого?.. Ты можешь носить этот темный пиджак где угодно. Все, что я имел в виду, это… Не мог бы ты надеть с ним белые фланелевые брюки?

— Фланелевые брюки! — горько повторил Юджин. — У меня нет фланелевых брюк, Джоэль. Этот костюм все, что я могу надеть; если я не могу пойти в нем, значит, я вообще не пойду!

— Ну конечно, ты можешь пойти в нем! — воскликнул Джоэль, тут же скрывая удивление, которое он, возможно, испытал, за радостным нетерпеливым согласием. — Это совершенно нормально… вот только… — в его глазах на мгновение отразилась напряженная работа мысли, он будто что-то быстро высчитывал. — Послушай! — сказал он резко. — А хочешь, я тебе дам свои брюки? Я не такой высокий, как ты, но, возможно, ты сможешь их как-нибудь натянуть… А если не сможешь, — добавил он быстро, — это совершенно все равно… это не имеет значения ни в малейшей степени. Дело только в том, — его глаза на мгновение сделались слегка обеспокоенными, — дело только в том, что дедушка принадлежит к старой школе… О, он потрясающий, просто великолепный. Он тебе понравится в тот же момент, как ты его увидишь! Единственная причина, по которой я так наряжаюсь, когда иду туда, то, что у него такие старомодные стандарты, и он такой потрясающий! Я делаю все, что могу, чтобы угодить ему. Но давай же уже пойдем, — прошептал он быстро. — Я дам тебе пару моих брюк, и ты можешь носить их, если они тебе подойдут. А если нет — это не имеет значения ни в малейшей степени!

Они поднялись наверх, в комнату Джоэля; он дал другу пару полосатых фланелевых брюк, после чего Юджин послушно отправился мыться, надел чистую рубашку, воротничок и фланелевые брюки, которые оказались ему впритык и сели очень плотно, но в целом неплохо, и таким образом, правильно одетый, он присоединился к семье и другим гостям, и они уехали в дом мистера Джоэля.

Огромный, сильно разросшийся за счет пристроек старый дом, который был так прекрасен в лунном очаровании ночью, оказался не менее прекрасным днем. Он возвышался на плато горы, купаясь в насыщенной зелени, в тени листвы высоких кленов, с уютной, чистой, небрежной прелестью, которой обладают старые дома времен Новой Англии.

Старый мистер Джоэль был именно такой великолепной и подавляющей личностью, как сказал Джоэль-младший. Он был действительно, как правильно заметил Джоэль, «колоссальный»: фигура, полная львиного великолепия и галантного аристократизма, которая была бы вполне уместна на страницах произведений Теккерея. Ему было уже за семьдесят, но его тело было все еще сильно, энергично и хорошо сложено: он был несколько выше среднего роста, его шея и плечи были массивными и такими сильными, что красноречиво характеризовали его как необычайно крепкого мужчину в самом расцвете сил. Его белая грива волос была мягкой как шелк и придавала его румяному лицу с широким лбом и глубокими бороздами морщин вид благородного яростного льва. Это впечатление еще более усиливалось его седыми усами и раскатистым стариковским голосом, в котором, впрочем, не было ничего угрюмого или злого — скорее своего рода старая благородная мужественность, этакое аристократическое рычание, которое опять-таки очень хорошо подошло бы Пенденнису, герою Теккерея. Таким голосом надо говорить что-нибудь вроде «К-черту-это-все-сэр-я-не-против-того-что-парень-пьет-я-против-того-что-напившись-он-ведет-себя-не-по-джентльменски!»

Вывод был оправданным: хотя они и стояли в просторном, воздушном большом зале, где гости разговаривали между собой, собравшись в небольшие группы и попивая из рюмок прекрасный сухой херес, юноша мог услышать нетерпеливый голос Джоэля, увлеченного серьезным, но уважительным спором с его подобным царю зверей дедушкой, и ответный благородный рык мистера Джоэля. Разговор шел о книгах — о праве автора на использование материалов из собственного опыта и переписки — и в особенности про какую-то конкретную книгу, в которой писатель, по-видимому, использовал личные письма и личные документы каких-то людей, которых он знал и которые писали ему, — главным образом женщин.

— Нет, сэр, — рычал мистер Джоэль, — меня не волнует, какие обстоятельства в данном случае могут быть или каков характер произведения. Если бы у меня был друг, сэр, который бы намеренно предал широкой огласке письма, которые женщина писала ему, ну, сэр, я должен был бы исключить его из своего круга общения, и я вынужден бы был заключить, сэр, — старческое рычание понизилось до зловещего шепота, окончательного и непреклонного, и он посмотрел на внука суровым взглядом своих старых глаз, сияющих под густыми бровями, — я вынужден бы был заключить, сэр, что он просто хам! — прошептал старый мистер Джоэль, и, внезапно, блеснув сурово своими старыми глазами, резко тряхнув львиной гривой, он прорычал тихим, яростным тоном: — И я бы обязательно сказал ему об этом, сэр. Я вынужден бы был сказать ему, что он не кто иной, как хам!

— Да, дедушка, — прошептал Джоэль с нетерпением: его стройная фигура склонилась вперед в позе преданного и внимательного почтения. — Но в конце концов, некоторые довольно известные авторы делали это: Руссо, например, и его «Признания» — прекрасное произведение, как вы знаете… Вы должны это признать… И Байрон делал это в своих стихах — по крайней мере, все знали, о ком он говорил… И потом были еще де Мюссе и Жорж Санд!

— Это не имеет никакого значения, сэр, — проворчал мистер Джоэль неумолимо, — не имеет никакого значения, кто они такие, и какими бы великими они ни были признаны в сфере искусства, или какие прекрасные они создали произведения. Если бы я знал человека, который сделал такую вещь, я вынужден был бы считать его низким хамом, независимо от того, насколько великий он поэт или писатель или какие великие произведения он написал… я был бы обязан считать его хамом, и все тут! — Его старый, похожий на львиный рык, голос вновь упал до шепота, предвещающего непримиримое осуждение. — Ия обязан был бы сказать ему об этом, сэр. Я должен был бы дать ему знать, что я считаю его хамом.

Таков был дед Джоэля, мистер Джоэль-старший, и, конечно, он был образцом, которым любая общественная группа или класс вполне могли бы гордиться: из всей этой аристократии, живущей по берегам реки Гудзон, он справедливо считался и почитался как самое благородное и гордое ее украшение. Он прожил долгую, почетную и успешную жизнь, а теперь на старости лет ушел в отставку, на лоно земли своих отцов, чтобы провести свои последние годы достойно, просто, легко: в спокойных, но плодотворных размышлениях о своем богатом жизненном опыте. Он писал мемуары, и заранее можно было торжественно утверждать, что уж он-то никогда не будет использовать там каких-либо писем, которые женщина когда-либо писала ему.

Кто же, кроме него, таким образом, мог говорить с большим авторитетом об обязанностях, кодексах чести и принципах человека? Кто, кроме него, был лучше подкован в знании правил истинного благородства и стандартов джентльмена и был в состоянии утверждать истину, которая могла бы остаться незамеченной человеком низменного духа и дурных моральных качеств, — что Руссо был негодяем, а де Мюссе и Лорд Байрон парой низменных хамов, — «потому что, сэр, они публично обнародовали письма, которые женщина писала им»?

Это было действительно восхитительно: найти такую достойную Теккерея галантность, такое олимпийское презрение к гениям, оказавшимся мошенниками, к жизням давно умерших великих поэтов, которые осветили человечество своим сиянием, пусть их собственный свет уже потух, — о, теперь они должны вовек остаться «парой низких хамов» и пребывать в кромешной тьме, чтобы никогда больше не получить признания или тем более любезного прощения от самого пышного цветка рыцарства среди богатеев реки Гудзон. Каким кошмаром этот суровый приговор, должно быть, стал для Руссо! Что за горькая весть для Байрона! Какое несчастье для де Мюссе!

Но тут вбежала служанка и доложила, что обед подан. Болтающие группки людей повернулись и инстинктивно, с каким-то естественным уважением, образовали своего рода очередь, застывшую в почтительном ожидании, пока мистер Джоэль не прошел. Он пошел в обеденную залу первым — грандиозный, похожий на царя зверей старик, великолепно одетый в мягкий пиджак из богатой синей ткани, широкие свободные белые фланелевые брюки и перетягивающий талию огромный кушак из желтого шелка — украшение, которое, даже будучи столь ярким, никоим образом не казалось неподобающим и великолепно оттеняло благородное достоинство старика.

В дверях он остановился и стоял в стороне, с великолепной убеленной сединами вежливостью, пропуская свою супругу и других дам. Затем он вошел в обеденную залу, а уже следом его внук и другие молодые люди.

Обеденная зала представляла собой еще одну светлую, просторную, восхитительно красивую комнату в старом колониальном стиле периода Новой Англии. Через открытые окна были видны темная зелень, золото деревьев и цветов, тенистая магия окружающего пейзажа, и сладкий, сонный, ароматный воздух трепетал в шторах и растекался по комнате.

В центре накрытого белоснежной скатертью стола стояла большая ваза, полная свежесрезанных лесных цветов. Вся еда была также местная, старая добрая американская и великолепно приготовленная: густой гороховый суп, божественная жареная курица, пухлая, нежная и сочная, с деликатной хрустящей коричневой корочкой. Были также засахаренный сладкий картофель, фасоль, приготовленная по-южному, с сочной сладкой приправой; свинина, тушеная золотая кукуруза, картофельное пюре со сливками; густой соус, коричневый, ароматный, богатый, хорошо взбитый; нарезанные ломтиками помидоры и огурцы; никакого спиртного, но вместо него холодный чай, ароматный и освежающий, в высоких звенящих фужерах, наполненных льдом, и дымящееся горячее слоеное печенье, а на десерт свежий яблочный пирог, горячий и хрустящий, присыпанный корицей, в окружении нарезанного толстыми квадратиками свежего острого сыра.

Это была, в общем, простая, но полезная и невероятно аппетитная трапеза, полностью американская по вкусу и изобилию, великолепно приготовленная и очень подходящая к этому дому: простая зелень, естественная, небрежная красота этого места, жизни, людей; домашнее, радушное, истинно демократичное гостеприимство.

Правдой было и то, что еда была типично южной по манере приготовления и качеству — однако в этом не было ничего удивительного, если вспомнить, что нынешняя жена мистера Джоэля была известной «южной красавицей» из «мятликовых районов» Кентукки.

Этот факт не то чтобы можно было вспомнить — больше того, его просто невозможно было не вспомнить: сама миссис Джоэль гордилась и как-то даже выпячивала свое романтическое происхождение. Хотя ей было уже за шестьдесят, и ее волосы совершенно поседели, ее красота удивительно хорошо сохранилась: ее манеры, грация, ямочки, появляющиеся при улыбке, хитрые взгляды и томный мягкий протяжный голосок — все это были знакомые уловки типичной кокетки из диксиленда.

Она была, конечно, что называется, «замечательно сложена»; ее фигура была высокой, статной, щедрых пропорций; кожа лица ее, хотя и имела уже кое-какие признаки старения (овал стал несколько морщинистым, как кожица спелого, но слегка увядшего яблока) — все еще была мягкой, белой и нежной, как у ребенка: зубы у нее сохранились почти все свои, притом отличные, жемчужно-белые; руки белые, пухлые и изящные; в ее голосе была та изысканная горловая хрипотца, которая есть у самых великолепных американских женщин, принадлежащих к сливкам общества; и на щечках ее красиво проявлялись ямочки, когда она улыбалась.

Было довольно неловко и сразу бросалось в глаза, что существует сильная, хотя и подавленная, вражда между миссис Джоэль и ее приемной дочерью, матерью Джоэля.

Борьба между ними шла за обладание чем-то, что ни одной из них больше не могло принадлежать, — юностью. Обе, очевидно, были влюблены в юность, свежесть, молодость, тепло, шарм, изящество, жизнелюбие молодежи. Обе ненавидели саму идею старения; обе горько и отчаянно отказывались признать возможность старения для себя. Миссис Джоэль смогла успокоить свою душу чарами гипнотического обмана и, абсурдно продолжая щеголять грацией, холеностью и манерами юной кокетки, пыталась убедить себя, что она все еще молода и красива, способна очаровать любого человека, встреченного на своем пути и попавшего в плен ее невероятного, завлекательного обаяния.

Что же до миссис Пирс, она горько переживала по поводу того, что ее пожилая соперница уже насладилась своими днями триумфа и теперь, в общем, готова признать свой возраст, изящно отойти в сторону и жить спокойно.

Это некрасивое соперничество было видно почти во всем, что они говорили друг другу, и заставляло каждого сидящего за столом ощущать напряженность, смущение и дискомфорт. Например, миссис Джоэль, говоря со своей приемной дочерью и в том числе со всеми гостями, ссылаясь на напряженную погоню миссис Пирс за молодостью, ее мрачную преданность девичьей фигурке и энергичной гимнастике, щебетала тоном, полным яда с сахаром, коварного веселья, деликатного недоумения:

— Но на самом деле вправду, я думаю, это так удивительно, видеть, как женщина твоего возраста принимает участие во всех этих спортивных развлечениях и играх, в которые в мое время играли только молодые люди… В конце концов, если бы тебе было двадцать — возраст Джоэля или этого молодого человека, — я бы еще это как-то поняла, но в твоем возрасте, моя дорогая, — она деликатно вздохнула, как бы от удивления, — на самом деле я поражаюсь, как ты не падаешь в обморок!

— Правда? — переспросила миссис Пирс, улыбаясь своей ледяной застывшей улыбкой, тоном, полным холодной, бесстрастной иронии. — Я, признаюсь, мама, не вижу ничего удивительного… Пожалуйста, не переживайте же так… Уверяю вас, для меня нет ни малейшей опасности обморока… Я сейчас могу сделать все, — продолжала она величественно, — что я могла делать в двадцать; и более того, я могу теперь сделать это лучше, с меньшей усталостью и более умело. Я могу держаться наравне с любым из здесь присутствующих молодых людей, независимо от того, в чем мы будем состязаться: будь то плавание, гольф, игра в теннис или пешая прогулка. Так что вы можете оставить при себе ваше сочувствие, мама, — заключила она со смехом, который вроде бы казался небрежным и достаточно дружелюбным, но на самом деле показывал всю суровость и жесткость их конфликта, — когда мне нужны будут ваши соболезнования, разумеется, я дам вам знать!

— Но, моя дорогая, — продолжала миссис Джоэль со сладким потоком хлынувшей злобы, — я думаю, это вос-хи-ти-ительно! Я только удивляюсь, как ты умудряешься это делать в твоем возрасте!.. Ну, знаешь, ни одна девушка в мое время, моего поколения и не подумала бы делать все, что ты делаешь каждый день так естественно, — выдохнула она, оглядывая приемную дочь с видом деликатного удивления. — Когда я слышу, что Ида играет пять сетов в теннис до завтрака каждое утро и не устает, я думаю, что в мое время, если бы девушка, молодая девушка, заметьте, сыграла хоть один сет, она бы падала от усталости! Приходила бы в себя целую неделю!

— Может быть, мама, — спокойно предположила миссис Пирс, — именно поэтому молодые девушки вашего времени были такими мягкими и слабыми, и именно поэтому по прошествии времени они превратились в расплывшихся клуш!

Украшенная ямочками улыбка миссис Джоэль умудрилась не потерять ни единого атома своей слащавой доброжелательности, ее голос ни на полтона не изменил своих медовых интонаций, но на мгновение что-то яркое и хищное появилось в ее глазах, и она одарила падчерицу быстрым ядовитым взглядом, который сделал бы честь самой страшной змее.

— Ну и, конечно, — продолжала она сладко, доверительно обращаясь к молодым людям, сидящим рядом с ней за столом, и озаряя их улыбкой с ямочками, — надо сказать, у нас были такие старомодные понятия в те дни… Уверена, дети, вы бы очень позабавились, если бы узнали некоторые из наших странных обычаев, но… Ха-ха-ха! — она засмеялась веселым серебристым смешком, изрядно пропитанным ядом ненависти. — Вот например, дорогой, — обратилась она к Джоэлю, — ты наверняка будешь смеяться, когда я это расскажу… но, знаешь ли, в мое время действительно считалось нескромным и неженственным для молодой девушки заниматься спортом, а тем более принимать участие в спортивных соревнованиях — состязаться с мужчинами, против мужчин… А уж тем более, если бы женщина в возрасте Иды взялась делать такое… ох, это было бы немыслимо! Неслыханно!.. Женщина средних лет, — она произносила это выражение с явным удовольствием и была награждена быстрым злобным движением мышц окаменевших челюстей миссис Пирс, — женщина средних лет в мое время, попробуй бы она проделать нечто подобное, была бы подвергнута всеобщему порицанию, осуждению — порядочные люди бы ей больше руки не подали!

— Да, знаю, мама, — сказала миссис Пирс с быстрой ледяной любезностью. — Мы все слышали об этом. Я думаю, не секрет, что в связи с этим нынче большинство умных людей сходятся во мнении, что женщины того поколения были довольно бесполезными, скучными и варварски необразованными особами.

— Ах-ха-ха! — сладко засмеялась в ответ миссис Джоэль, изобразив на щеках самые очаровательные ямочки. — Ну, они были страшно старомодны, конечно, но… — тут она благосклонно повернулась к молодому гостю ее внука и, щедро одаривая его своей улыбкой и своими ямочками, прощебетала: — Ужасно милы и забавны, не так ли?

Юджин покраснел как свекла, беспомощно посмотрел на двух соревнующихся в злословии дам, вытянул шею, нервно потеребил края воротника и в итоге так и не сказал ничего.

Джоэль разрешил болезненную ситуацию своим быстрым шепотом, полным изящества, такта и доброты.

— Но ведь на самом деле, бабушка, — прошептал он вежливо и с нетерпением, — мамочка ужасно хороша в этом, она на самом деле хороша! Она может победить меня в двух сетах из трех в игре в теннис и опередить меня на десять ударов в гольфе, а уж когда дело доходит до плавания…

— О, — вскрикнул маленький Ховард Мартин своим неразборчивым, томным и женоподобным голосом, — она вос-хи-ти-и-тельна! Ида, — из него так и хлынул поток перезрелых восторгов, — вы ныряете просто божественно!.. Если бы вы только могли показать мне — о-ох! — продолжал он преувеличенно восторженным изнеженным тоном, — если бы вы только могли научить меня, как вы это делаете, ведь это же просто идеально, восхитительно!

Теперь трапеза шла более гладко. Мистер Джоэль-старший, казалось, намеренно не замечал вражду между двумя женщинами — его дочерью и женой, он говорил с Джоэлем, Розалиндой и другими молодыми людьми своим великолепным рычащим голосом, выражая свое мнение по поводу кандидатур Дэвиса и Кулиджа[3]. Как оказалось, сам он будет голосовать за Дэвиса.

— Если Джон Дэвис пройдет, — сказала миссис Пирс с той решительной светской уверенностью, которая всегда характеризовала ее утверждения, — Чарльз Дана Гибсон уедет послом в Англию… Ах, ну, это уже решено, — безапелляционно заверила она. — Я знаю, что Дана Гибсон может получить пост посла в любое время, как только захочет…

— При условии, что Дэвис будет избран, — прошептал Джоэль, смеясь. Обращаясь к деду, он спросил с уважением: — Что вы думаете, дедушка? Вы думаете, Дэвис пройдет?

— Нет, сэр, — прорычал мистер Джоэль, — не похоже на то. Я думаю, что шансы быть избранным у него очень небольшие… если, конечно, какое-то внезапное потрясение не склонит ситуацию в его сторону до дня выборов.

— А за кого вы будете голосовать, сэр? — прошептал Джоэль.

— Я-то как раз буду голосовать за Дэвиса, мой мальчик, — проворчал Джоэль-старший. — Я знаю его много лет, он очень способный юрист, очень способный человек. Но, сэр, — его старческий рычащий голос опустился до шепота, и он яростно взглянул из-под седых бровей на внука, — шансы выиграть выборы у него действительно очень небольшие. Я не буду ни капли удивлен, если Кулидж выиграет с разгромным перевесом.

— Вы слышали, что недавно выдала Элис Лонгуорт на его счет? — спросила миссис Пирс, заливаясь смехом. — Что он выглядел так, как если бы его отлучили от рассола!

Все засмеялись, даже мистер Джоэль присоединился к общему веселью с тихим рычащим смешком. Что касается Джоэля-младшего, он согнулся чуть ли не пополам в конвульсиях беззвучного смеха, лучезарно, радостно, тихонько прищелкивая пальцами от восторга. У него самого не было таланта к изобретению смешных шуток, но он любил хороший юмор и хорошие истории, особенно когда его мать или кто-то из друзей рассказывал что-то этакое или цитировал чью-то чужую шутку — от этого он всегда был в восторге. Так что теперь какое-то время он содрогался в конвульсиях тихого, шепчущего хохота: когда он несколько пришел в себя, то мягко, медленно и восторженно произнес:

— Как же это чертовски смешно! Господи! — восхищенно прошептал он. — Какая же она остроумная! Уж сказала, так сказала…

— Кстати, Ида, — проворчал мистер Джоэль, дергая себя за короткой седой ус, — как там Фрэнк? Вы заезжали повидать их в последнее время?

— Да, папа, — ответила она, — мы как раз в прошлый вторник заехали и провели вечер с ними… Он выглядит очень хорошо, — добавила она, отвечая на его вопрос, — но, конечно, — решительно продолжала она, — он никогда уже не поправится, это все говорят…

— Хм, — прорычал старый мистер Джоэль, снова задумчиво подергал короткие седые усы, а затем спросил: — А он что, вообще не принимает никакого участия в выборах этим летом?

— Очень мало, — ответила она. — Конечно, ведь этот человек прошел через такой ад за последние несколько лет — он страдал, он был в агонии! Сейчас ему, кажется, немного лучше, но, — ее голос снова поднялся до громогласной окончательности, она покачала головой, — он никогда уже не встанет на ноги, он калека на всю оставшуюся жизнь, — добавила она уверенно, — от этого никуда не денешься, и он сам уже с этим примирился.

— Хм, — снова рыкнул старый мистер Джоэль, дергая себя за ус. — Жаль! Хороший парень этот Фрэнк! Я всегда любил его… Немного экстравагантный, может быть, как, впрочем, и все в его семье… Слишком легкий в общении, слишком податливый… Но больших способностей человек!.. Жаль!

— Да, так жаль! — тихо вторил ему Джоэль с нетерпеливой симпатией. — О, дедушка, — продолжал он с жадным энтузиазмом, — его обаяние просто изумительно!.. Я никогда не видел ничего подобного! Стоит ему заговорить с вами, он делается вашим другом навсегда, и он знает так много, всегда может рассказать такие интересные вещи, ох, он действительно знает просто колоссально много всего!

— Хм, да, — согласился старый мистер Джоэль, издав некое утвердительное рычание и в очередной раз задумчиво дергая свои седые усы, — но чересчур поверхностный, чересчур. Да у них вся семья такая… Носятся за чем-нибудь сломя голову пару-тройку недель, а потом, глядишь, уже и забыли про это. И тем не менее, — пробормотал он, — парень способный… очень способный… Жаль, что такая беда случилась с ним буквально в начале его карьеры.

— Тем не менее, папа, — вставила миссис Пирс, — ты не думаешь, что он уже достиг своего максимума, когда эта беда случилась с ним?.. Я имею в виду, конечно, он обаятельный человек — тут просто не может быть другого мнения. Я никогда не знала человека с более ярким природным очарованием, чем у Фрэнка. Но при всей его прелести, ты не думаешь, что есть в его характере какая-то слабина?.. Ты считаешь, он обладал достаточной выносливостью и решимостью, чтобы пойти намного дальше, если бы эта болезнь не заставила его отказаться от карьеры?

— Хм, — ответил мистер Джоэль и снова задумчиво вцепился в свои коротко стриженные усы. — Трудно сказать… Трудно сказать, что случилось бы с ним… Ну да, он немного мягковат, может быть, но ведь у него вправду большие способности… большое обаяние… и большие оппортунисты, все они в этой семье… У них есть гениальная инстинктивная способность поймать наилучший момент для того, чтобы начать действовать… Никогда не знаешь, что может произойти с таким человеком.

— Хорошо, — сказала миссис Пирс вежливо, но с некой ноткой осуждения в голосе, — допустим, он мог бы продолжать карьеру, — но я думаю, что он уже был на пике… что он зашел так далеко, как только мог, — я не думаю, что он мог бы забраться выше. Нет, правда, я не верю, что у него бы хватило на это сил.

— Хм, — проворчал мистер Джоэль, — возможно, ты и права… Но все равно очень жаль! Мне всегда так нравился Фрэнк… Очень способный парень.

Разговор некоторое время продолжался в том же русле; гости обсуждали политику, посольские дела, упоминая имена великих, знаменитых людей из разных стран с небрежной и фамильярной интимностью, как будто говорили о друзьях, которых они знают всю жизнь и которых видели в последний раз не далее как во вторник вечером за ужином. Таковы были «интерьеры» огромного мира богатства, славы и моды — мира, о котором Юджин читал и слышал всю свою жизнь, но о котором он думал, фантазировал, как о своеобразном Олимпе, окаймленном облаками небесными и навсегда удаленном от любопытных взглядов обычных людей. И для него слышать великие имена этих персонажей в небрежной болтовне и сплетнях столь фамильярных, как будто речь шла о близких друзьях, — слышать, как эти люди говорят о привычках, здоровье, общении, личной и семейной жизни членов нового созыва Конгресса, который приступит к работе в августе, точно так же, как люди по всему миру говорили о своих друзьях, приятелях и знакомых, — это было ощущение сродни жизни во сне. Он слышал какие-то совершенно невероятные вещи — невероятные как раз из-за их небрежности и фамильярности, и был свидетелем совершенно невероятного события.

Таким образом, трапеза близилась к концу, миссис Пирс и ее мачеха как-то худо-бедно избегали дальнейших трений, хотя один раз конфликт казался неминуемым. Это было, когда миссис Пирс, наблюдая за удаляющейся служанкой — крепкой, простецкого деревенского вида негритянкой среднего возраста, — заметила по подстриженной линии волос и выглядывающей неестественно белой коже шеи и черепа, что ей сделали стрижку боб, которая позднее стала такой популярной, а в то время как раз только входила в моду. Миссис Пирс повернулась и спросила мачеху:

— Что случилось с волосами той женщины, мама? — спросила она. — Что она сделала с ними?

— Ну, — воскликнула миссис Джоэль охотно, лучисто улыбаясь и очаровывая своими ямочками гостей с видом восторженного удовлетворения. — Я приказала ей постричь их.

— Вы приказали постричь? — воскликнула миссис Пирс изумленным тоном.

— Ну да, моя дорогая, — прощебетала миссис Джоэль нетерпеливо, — утром на прошлой неделе я послала всех служанок в деревню к парикмахеру и приказала постричь им волосы.

— Что?! — вскрикнула миссис Пирс изумленно, а затем опустилась на спинку стула и на мгновение недоверчиво взглянула на сына в ответ на его взгляд. — Значит, вы загнали всех своих служанок вместе и обкорнали их волосы одним махом?

— Ну, конечно, дорогая моя, — сказала миссис Джоэль с нетерпением, довольно возбужденным и раздраженным тоном, — или, скорее, я сказала им, что они должны это сделать… Что я так хочу.

— Что вы так хотите? — продолжала громко допытываться миссис Пирс изумленным и недоверчивым тоном.

— Да, конечно, — миссис Джоэль бросилась объяснять нетерпеливо, возбужденно, с сияющим видом, вовлекая весь стол в свои объяснения. — Видите ли, мои дорогие, этой весной я захотела переделать обстановку во всем доме — отремонтировать и заново обставить, — и я сказала декоратору, какой я желала бы получить эффект, — восторженно защебетала она, — я сказала ему, что все должно быть сделано очень… очень… легким, — торжествующе продолжала пожилая дама, прохладным!.. Сделать весь интерьер в светлых холодных цветах… получить такой эффект… И вот на прошлой неделе, — продолжала она счастливо, — как раз когда у нас была эта невыносимая, ужасно жаркая погода, я вдруг заметила, как… как жарко и неприятно мои служанки выглядят с длинными волосами — как… как не к месту, — сказала она триумфально, — они в этом новом интерьере… Уф! — она даже вздрогнула, сделав изящный жест, полный дискомфорта и отвращения. — Один лишь взгляд на них уже доставлял мне страдания… я просто не могла выносить их вид! И вот вдруг мне пришло в голову, как бы хорошо было, насколько бы это улучшило… как бы лучше выразиться… общую атмосферу всего дома… Если бы я сделала им эту стрижку боб! Таким образом, — заключила она, озаряя всех своей сияющей, с ямочками, улыбкой, полной удовлетворения, — вот как я придумала сделать это — я созвала их всех в одно прекрасное утро на прошлой неделе (кажется, в пятницу) и сказала им, что я хочу, а потом отправила их всех в деревню, чтобы ими занялся парикмахер.

Наступила короткая пауза, пока миссис Джоэль улыбалась своим гостям, очаровывая их ямочками, довольная собой, и, казалось, говорила: «Вот! Вот дело рук моих, восхищайтесь же им! Вот как я это сделала!» Ее явное удовлетворение, однако, вдруг нарушила миссис Пирс, которая несколько секунд смотрела на нее в изумленном молчании, а затем вскрикнула недоверчиво:

— Мама! Но не могли же вы вправду это сделать?

— Но, конечно, я это сделала, Ида, — ответила миссис Джоэль удивленным и уязвленным тоном. — Я же тебе только что сказала!.. А что такого?.. Разве тебе не кажется, что девушки миленько выглядят?

— Я думаю, — сказала миссис Пирс медленно, после некоторого ошеломленного раздумья, — я думаю… что… это самое… нелепое… самое… высокомерное… самое… о Боже! — откинув голову назад, она расхохоталась таким громким, звонким, изумленным смехом, что от него, казалось, зазвенела вся комната. — Я слышала о Екатерине Великой, и Марии-Антуанетте, и о семействе Медичи, и о том, что они вытворяли, но я никогда не думала, что доживу до того дня, когда их методы будут применяться здесь, в свободной Америке… Да что же это такое? Ха-ха-ха! — Она упала на спинку стула и даже покачнулась от приступа громкого, недоверчивого хохота. — Разом обкорнать волосы этих восьми служанок, потому что… потому что… — она захлебнулась, будто бы потеряв дар речи, — потому что вам было жарко смотреть на них… потому что… потому что, — ее голос сорвался на сочный, захлебывающийся визг, а потом перешел в почти не слышный писк, — потому что вы решили… поменять обстановку… в доме… — задыхаясь, пробормотала она. — Но, мама, — наконец выкрикнула миссис Пирс; ее плечи тряслись, а лицо побагровело от смеха, — король Сиама по сравнению с вами просто младенец! Как вы ухитряетесь сделать так, чтобы абсолютная тирания выглядела, будто свободная демократия! Ха-ха-ха! Головы с плеч! — воскликнула миссис Пирс. — Один лишь их вид заставляет меня потеть! — В изнеможении она снова оперлась на спинку стула и засмеялась громким, звонким, сердечным смехом, к которому присоединились все гости, кроме миссис Джоэль. Когда же смех несколько улегся, миссис Джоэль, чьи круглые белые щечки раскраснелись от нескрываемого гнева, вскрикнула яростным голосом:

— А вот я с тобой не согласна!.. Я совершенно с тобой не согласна! И, должна сказать, очень глупо с твоей стороны, Ида, высказывать столь детскую точку зрения!

— Детскую! — дерзко передразнила миссис Пирс. — Да это вы ведете себя по-детски!.. Если бы я сделала такое с моими служанками, если бы я хоть на мгновение подумала, что я имею право допускать такие вольности с другими людьми, я бы потом чувствовала себя полной дурой!.. Ну же, мама, — громко и протестующе закричала она, — проснитесь!.. Вспомните, в каком мире вы живете, так или иначе?.. Как вы вообще могли подумать, что вы имеете право делать такие вещи с другими людьми — и все лишь потому, что вам повезло быть богатой и иметь возможность держать слуг и платить им жалованье… Проснитесь! Проснитесь! — продолжала кричать она тоном, полным яростного негодования. — Мама, вы живете не в Средневековье… Рабство уже отменено!.. На дворе двадцатый век!.. Боже, это же абсурдно! — воскликнула она с презрением; на ее щеках пламенели два пятна сердитого румянца. — Это самый высокомерный и своевольный поступок, о котором я когда-либо слышала в своей жизни, это невероятно нелепая ситуация, я очень надеюсь, что никто не услышит об этом!

— Ну, если ты так думаешь, — начала миссис Джоэль голосом, захлебывающимся от ярости.

И в этот момент Джоэль-младший пришел на помощь и спас ситуацию, которая действительно угрожала перерасти в уродливую, открытую, болезненную ссору между двумя женщинами.

— Да, но, бабушка, — прошептал он, — я уверен, что служанки совсем не против!.. И они выглядят гораздо лучше, и им действительно не так жарко — без их длинных волос! Я уверен, что им тоже понравилась эта идея!

— Ну, — начала миссис Джоэль, все еще очень рассерженная, но несколько успокоившаяся после тактичного вмешательства внука, — я рада видеть, что хоть у кого-то здесь есть немного здравого смысла.

И таким образом проблема была наконец сглажена посредством дипломатии Джоэля, и гости, желая предотвратить еще один болезненный эпизод между двумя женщинами, встали и собрались уходить. Так они и ушли, сопровождаемые последним взрывом громкого изумленного смеха миссис Пирс, когда она шла по направлению к своей машине и нарочито весело бурчала про «ремонт и смену обстановки», и короля Сиама, и современную версию Екатерины Великой.