Первым губернским городом, принявшим на себя удар эпидемии, был Харьков. Никогда ни до, ни после местное население не сталкивалось с такими человеческими жертвами и таким бессилием власти.

То, что катастрофа разразится, ни для кого не было секретом. Уже более четверти века, с самого открытия университета ученые, врачи и прокуроры били в набат. Санитарное состояние губернского города было катастрофическим.

Помимо естественных причин, усугубляющих эпидемию (большое количество заболоченных участков), Харьков утопал в навозе.

Прокурор Жадовский писал в 1830 году: «На дворах домов надлежащей чистоты не наблюдается, ибо всё выбрасываемое из кухонь и конюшен не вывозится и, сгнивая в стеснённом пространстве оных, производит удушающий смрад».

А еще были плотины, превращавшие речки Лопань и Харьков в форменные клоаки.

А что же губернатор Михаил Иванович Каховский и его заместитель Степан Фёдорович Паскевич? Дядя казнённого декабриста, младший брат фельдмаршала и вверенная им канцелярия были частью этого зловонного пейзажа.

По словам того же Жадовского, «корпус, занимаемый присутственными местами, оставлен совершенно безо всякого надзора, и нечистоты не только около оного, но даже и внутри, в коридорах и сенях, распространяют такой смрад, что можно назвать это заразительным».

Ни профессоров, ни прокуроров никто не стал слушать. И пришла холера.

Доктор М. В. Томашевский, изучая приходские книги харьковских церквей, датирует первые жертвы эпидемии 23 июля 1830 года. В тот день появились первые три умерших.

Первые же меры стали приниматься только в сентябре, когда Каховский создал комиссию из чиновников и врачей, а городской думе было предписано освободить богадельню под холерный госпиталь. Эвакуированные из заражённых домов подвергались двухнедельной обсервации. Велено было заняться осушением болот и уборкой нечистот, но тут придётся ждать результата почти двадцать лет.

В городе началась паника. Ходили слухи, что колодцы отравлены, а больных хоронят живыми по предписаниям профессора Брандейса. Его хотели побить и утопить в Лопани, но полиция доктора спасла. В отличие от губерний Поволжья, в наших краях бунтов и убийств врачей удалось избежать.

Количество жертв эпидемии называют разное.

Статский советник и мемуарист Рейнгардт говорит о тысяче умерших (на 25 тыс. населения), доктор Томашевский насчитал 361 умершего от холеры наверняка, а протоиерей Иоанн Чижевский на основании приходских книг отметил 461 случай. По крайней мере, достоверно известно о 700 переболевших и о том, что умерло из них 55–60 %.

Но сколько было тех, до кого медики не добрались…

Эпидемия пошла на спад только зимой. Столичная «Северная пчела» 7 января 1831 года писала:

«Министр внутренних дел, генерал-адъютант граф Закревский, получив 23 декабря донесение слободско-украинского гражданского губернатора о совершенном прекращении холеры в городе Харькове, и при оном просьбу тамошнего купечества об открытии настоящей Крещенской ярмарки, объявляет, что ярмарка сия будет существовать на прежнем порядке».

Однако ради оживления экономической жизни карантинными мерами безопасности не пренебрегали:

«Проезжающие в Харьков из неблагополучных мест должны иметь свидетельства от обсервационных застав, что они положенный обсервационный срок выдержали, а следующие из мест благополучных обязаны иметь на паспортах своих надписи от полиции о благополучии того места. (…)

Вместе с сим в обязанность торговцев поставляется, ежели между ими окажутся больные на пути, или в самом Харькове, нимало не скрывая их и не задерживая, объявлять полициям, для принятия в больницы и подания медицинского пособия».

В том же 1830 году холера появилась и в городе Изюме, однако особого ущерба не принесла.

Как сообщал местный священник, «поражённые холерой, изюмцы прибегали к помощи Царицы Небесной, подняли Её чудотворную икону, торжественно принесли в Изюм и на площади отслужили трогательный молебен, потом обошли с иконою все дома изюмских жителей, окропили их св. водой, вознося горячие молитвы Царице Небесной о прекращении лютой болезни. Вслед за тем холера внезапно прекратилась».