Прошло полторы недели после ритуала у колодца.

Время, в течение которого Джувон отсыпался, ел все подряд и старался не думать о холодной воде и детском плаче. Енчжу вернулся к своим пациентам в клинике, хотя правое плечо все еще побаливало после яростных ударов битой. А Геджин… Геджин, судя по всему, занимался своими таинственными шаманскими делами и смотрел дорамы про любовь и маньяков.

В пятницу утром Джувону пришло от него сообщение:

«Птенец, завтра День посадки деревьев. Приходи к десяти. Доктора тоже тащи. Празднуем. Обязательно».

Джувон долго смотрел на экран телефона, пытаясь понять, шутит ли старик или абсолютно серьезен.

День посадки деревьев? Серьезно? Они только что сражались с восьмидесятилетним водяным духом, Джувон чуть не утонул на суше, а Геджин хочет… праздновать какой-то День деревьев?

Но когда он позвонил Енчжу, тот только рассмеялся:

– Конечно, пойдем. Геджин, наверное, придумал что-то свое. К тому же мне любопытно.

В назначенный час они стояли возле дома Геджина, глядя на хозяина, который копался в земле на заднем дворе с таким энтузиазмом, будто искал клад. Рядом околачивался Пек-Пек.

– А, пришли! – радостно воскликнул он, выпрямляясь и вытирая грязные руки о штаны. – Вовремя! Смотрите, что я приготовил!

Рядом с ним на земле лежали три небольших саженца в горшках. Джувон присмотрелся. Хм, вроде бы магнолии. Правда, он не силен в растениях.

– Учитель, – осторожно начал он, – вы правда собираетесь сажать деревья?

– Не я, а мы, – поправил Геджин, протягивая им лопаты. – Сегодня Сикмогиль – День посадки деревьев. Национальный праздник, хоть уже и не государственный! С тысячи девятьсот сорок девятого года отмечаем! Сажаем новое. Символично, правда?

Джувон и Енчжу переглянулись, не став комментировать.

Он прищурился, глядя на них:

– Мы тоже вырубили кое-что. Вернее, не вырубили, а освободили. Кан Юнхи. Так что теперь надо посадить новое. Для баланса.

Джувон почувствовал, как что-то сжалось в груди. И все понял. Геджин хотел не просто отметить национальный праздник. Он хотел создать что-то живое, растущее в память о девочке, которая восемьдесят лет провела в темноте.

– Магнолии? – тихо спросил он.

– Белые магнолии, – кивнул старик. – Цветут весной. Красиво. Юнхи бы понравилось. Я так думаю. Она же совсем девчонкой была. Девчонки любят цветы.

Енчжу молча взял лопату. Джувон последовал его примеру.

Следующий час они копали ямы, размещали в них саженцы, поливали и утрамбовывали землю. Работали молча и сосредоточенно. Геджин что-то бормотал себе под нос: то ли молитву, то ли песню – не разобрать. Пек-Пек важно расхаживал рядом, время от времени клюя землю и внимательно наблюдая за процессом.

Когда последнее дерево было посажено, Геджин выпрямился, потянулся и удовлетворенно хмыкнул:

– Вот и славно. Теперь будут расти. Лет через пять зацветут как следует. Красота будет.

Он щедро полил саженцы еще раз, потом воткнул лопату в землю и повернулся к ним:

– Ладно, мальчики. Работа сделана. Теперь самое важное – отметить праздник как положено. В общем… идем жрать.

– Опять соджу и курица? – предположил Енчжу.

– Какая курица в такой день! – возмутился Геджин. – Сегодня мы идем в нормальное место. Я знаю одну корейскую столовую неподалеку. Там все, как у моей бабушки на родине. Настоящая домашняя еда. Кимчи-чигэ, твенджан-чигэ, ттокпокки, море всяких панчханов… Слюнки текут уже!

Джувон и Енчжу снова переглянулись. После нескольких часов копания в земле мысль о горячей домашней еде казалась райской.

– Идем! – согласились они хором.

***

Столовая называлась «Аджумма Мисук» и располагалась в старом районе, где дома еще помнили войну, а бабушки сидели на порогах и обсуждали соседей.

Внутри пахло так, что у Джувона немедленно заурчало в животе. Запах кимчи, тушеной свинины, вареного риса, острого перца и чего-то еще, теплого и домашнего, просто витал в воздухе.

Хозяйка встретила их у входа. Это была полная женщина лет пятидесяти с добрым лицом и властным голосом:

– Чо Геджин! Сколько лет, сколько зим! Где пропадал?

– Работал, Мисук, работал, – ухмыльнулся он. – Духов гонял, призраков ловил, петуха вот завел. Устал, дорогая, до ужаса. Пришел к тебе восстановиться и вот эту мелочь подкормить.

Последовал тычок в сторону Енчжу и Джувона.

– Духов, говоришь? – Она критически оглядела его, потом Джувона и Енчжу. – Ну, выглядите все как выжатые лимоны. Садитесь, накормлю. Будете как новенькие.

Она усадила их за низкий столик у окна, принесла воды и меню. Вернее, не меню, а просто начала перечислять:

– Есть кимчи-чигэ свежее, варила утром. Твенджан-чигэ тоже хорош. Самгепсаль привезли сегодня, мясо отличное. Пулькоги могу сделать. Чапчхэ есть. Ттокпокки острые, дети любят. Кимбап, если хотите чего полегче. Панчханы, само собой, – все свое, домашнее. И пибимпап, если охота риса с овощами. Что берем?

Геджин даже не задумался:

– Все.

Мисук моргнула:

– Все?

– Абсолютно все! Мы голодные как тигры. И праздник у нас. День посадки деревьев, сама понимаешь.

– Ох, молодцы! – просияла она. – Значит, деревца сажали? Хорошее дело! Тогда точно надо покормить как следует. Сейчас накрою стол, что аж трещать будет!

Она умчалась на кухню, а через десять минут стол превратился в произведение искусства.

Центральное место занимал огромный керамический горшок с бурлящим кимчи-чигэ – острым рагу из кимчи, свинины и тофу, от которого шел густой ароматный пар. Рядом стоял твенджан-чигэ – суп из соевой пасты с овощами и морепродуктами, пахнущий домом и детством.

На отдельной тарелке красовался самгепсаль – толстые ломти свиной грудинки, которые Мисук уже начала жарить на встроенной в стол жаровне. Мясо шипело, источая невероятный аромат. Рядом лежали листья салата, чеснок, перец чили и различные соусы.

Маринованная говядина пулькоги была выложена на большом блюде, куски мяса блестели от соуса. Стеклянная лапша чапчхэ с овощами и грибами занимала еще одну тарелку.

Рисовые палочки в остром соусе ттокпокки, щедро посыпанные кунжутом, дымились в отдельной миске.

И, конечно, панчханы. Десяток маленьких мисочек с различными закусками: три вида кимчи, маринованная редька, шпинат с кунжутом, ростки сои, соленые огурцы, жареные анчоусы, острая редька кактуги, кимчи из огурцов и еще что-то зеленое и хрустящее.

В центре этого великолепия стояла огромная миска с рассыпчатым белым рисом.

– Начинайте, не стесняйтесь! – скомандовала Мисук, подливая им ячменного чая. – Еще принесу пибимпап и кимбап!

Джувон посмотрел на стол, потом на Геджина:

– Учитель, мы это не съедим. Тут, э-э-э, на десятерых хватит.

– Съедим, – уверенно заявил старый шаман, накладывая себе огромную порцию кимчи-чигэ. – После такой работы – и не то съедим! Давай, птенец, наваливайся. Молодому организму надо восстанавливаться.

Енчжу уже взял кусок самгепсаля, завернул в лист салата с чесноком и острым соусом ссамджан и отправил в рот, после чего блаженно прикрыл глаза:

– Господи, как же это вкусно. Я забыл, когда последний раз ел что-то подобное.

– Вот видишь, – довольно кивнул Геджин. – Доктор понимает. Хорошая еда – это лекарство. Для тела и для души.

Они ели, наслаждаясь каждым кусочком. Острое кимчи-чигэ грело изнутри, пулькоги таяло на языке, самгепсаль хрустел румяной корочкой. Рис был идеально рассыпчатым. Панчханы добавляли разнообразия: то кислинку, то остроту, то соленость.

В какой-то момент Джувон подумал, что стоит переехать сюда жить.

Мисук тем временем принесла рис с овощами, яйцом и острым соусом кочхуджан. И еще кимбап, аккуратно нарезанный роллами.

– Ешьте, ешьте! – приговаривала она. – Вон какие худые все. Особенно этот. – Она ткнула пальцем в Джувона. – Кожа да кости! Надо кормить!

Енчжу хмыкнул, явно вспомнив, как Геджин говорил парню, что он тяжелый и «надо меньше жрать».

– Тетя, я нормально выгляжу, – слабо попытался возразить Джувон.

– Ничего ты не нормально! – отрезала она. – Бледный, круги под глазами, худющий до ужаса! Ешь больше мяса!

Она положила ему дополнительную порцию самгепсаля и ушла довольная собой.

Геджин хихикнул:

– Не спорь с тетей Мисук. Бесполезно. Она всех считает недокормленными.

Они продолжали есть, наслаждаясь и смакуя каждый кусочек.

Геджин ел с таким энтузиазмом, будто не видел еды неделю. Накладывал себе огромные порции, жевал с блаженным выражением лица, иногда издавал довольные звуки.

– Учитель, – не выдержал Енчжу, – вы же недавно ели. Позавчера мы вместе были в том самгепсаль-ресторане.

Он и сам не заметил, как начал обращаться к Геджину так же, как и Джувон. Что интересно, шаман ни капельки не возражал.

– Позавчера – это целая вечность, – философски изрек Геджин, отправляя в рот очередной кусок. – К тому же после ритуала всегда хочется жрать. Это нормально. Энергия уходит не только у медиума, но и у того, кто проводит ритуал. Я три дня голодный ходил!

– Вы вчера у меня целую кастрюлю рыбного супа съели, – напомнил Джувон.

– Это не считается, – отмахнулся он. – Это суп. Суп – это вода с добавками. Не еда, птенец, понимаешь?

– Там было полкило мяса!

– Добавки, говорю тебе, есть добавки. – Геджин невозмутимо налил себе еще чаю. – Кстати, о мясе. Птенец, ты знаешь, почему корейцы так любят самгепсаль?

Джувон моргнул:

– Потому что вкусно?

– Не только, – заговорщически понизил голос Геджин. – Это ритуал. Видишь, как мы его едим? Берем мясо, кладем на лист салата, добавляем чеснок, соус, может перец, заворачиваем. Получается «сам», то есть «три». Три слоя, да? И едим. Это же ритуал! Целая церемония! Просто жевать мясо – скучно. А так —целое искусство!

– Значит, вы каждый прием пищи превращаете в ритуал? – усмехнулся Енчжу.

– Именно! – торжественно кивнул Геджин. – Жизнь состоит из ритуалов, доктор. Утром встал – ритуал умывания. Оделся – ритуал выбора одежды. Поел – ритуал насыщения. Все имеет значение. Все важно. Иначе мы от животных не отличаемся.

– Глубокомысленно, – признал Енчжу. – Хотя животные тоже, наверное, имеют свои ритуалы.

– Имеют! Вот Пек-Пек, например. У него ритуал атаки. Сначала распушает перья, потом топорщит гребень, потом наклоняет голову и смотрит одним глазом – оценивает цель. И только после этого нападает. Это ритуал!

Джувон поперхнулся чаем при упоминании петуха:

– Учитель, давайте не будем о Пек-Пеке за едой. У меня до сих пор шрамы от его клюва.

– Не ной, зажило уже, – отмахнулся Геджин. – К тому же, это был образовательный опыт. Теперь ты никогда не расслабишься в критический момент.

– Теперь я вообще не могу расслабиться рядом с любой птицей, – мрачно заметил Джувон. – Вчера на меня странно посмотрел голубь, так я решил пойти другой дорогой.

Енчжу фыркнул в чашку с чаем. Геджин так громко расхохотался, что за соседним столиком посмотрели на них.

– Голубь! – Он вытирал слезы. – Птенец, ты боишься голубей! Это же крысы с крыльями! Самые безобидные…

– Говорите это Пек-Пеку, – буркнул Джувон, но уголки губ предательски дергались. – Посмотрим, что он скажет про «безобидных птиц».

– Знаете, – вдруг сказал Геджин, накладывая себе чапчхэ, – я подумал тут. О названии.

– О каком названии? – не понял Джувон.

– Нашей работы. Ну, того, чем мы занимались. – Он задумчиво попробовал лапшу. – Помогаем духам уходить. И мне пришло в голову, что мертвые смотрят вверх.

Енчжу поднял голову от тарелки и переспросил:

– Что?

– Мертвые смотрят вверх, – повторил Геджин. – Заметили? Юнхи на дне колодца смотрела вверх, на круг неба. Пак Сура смотрела через зеркало вверх, на живых. Даже мокхвагви из детдома полз по стенам вверх, к свету и детям. Все они тянутся наверх. К свету. К жизни. К тому, что потеряли.

Он отложил палочки:

– Люди думают, что мертвые тянут живых вниз под землю и в темноту. Но это неправда. Мертвые смотрят вверх. Они хотят вернуться к свету. Только не могут. Застряли. И злятся из-за этого, конечно. Пытаются схватиться за живых, подняться по ним как по лестнице. Желание-то изначально правильное – вверх. Просто делают они это… не так.

Джувон медленно опустил свою миску с супом. Вспомнил Юнхи, тянущую руки к далекому кругу неба над колодцем. Вспомнил Сон Мичжин, выглядывающую из зеркала с таким отчаянием в глазах.

– Значит, мы помогаем им подняться? – тихо спросил он.

– Именно, – кивнул Геджин. – Они застряли где-то посередине. Между жизнью и смертью, землей и небом. Смотрят вверх, но не могут вырваться сами. Им нужна помощь. Кто-то, кто увидит их, протянет руку, покажет дорогу. Мы – вот эта рука.

– Красиво, – признал Енчжу. – Мертвые смотрят вверх. Звучит почти поэтично.

– Я в душе поэт, – важно заявил Геджин. – Просто не все это ценят.

Он еще долил себе ячменного чая, отпил, потом хитро прищурился:

– Кстати, о мертвых и живых. Вы знаете, в чем главная разница между ними?

– В том, что одни живые, а другие мертвые? – мрачно предположил Джувон.

– Нет, – покачал головой Геджин. – Главная разница в том, что мертвые застряли в миге, в котором умерли. Юнхи застряла в момент прыжка в колодец. Пак Сура – в момент самоубийства. А живые… живые двигаются. Вперед-вперед-вперед. Едят вкусную еду. Сажают деревья. Целуются. Смеются над дурацкими шутками.

Он выразительно посмотрел на них:

– Поэтому, кстати, после каждого дела с духами надо хорошо поесть. Обязательно. Это не просто еда, а напоминание, что мы живые. Что мы двигаемся дальше.

– А я думал, вы просто не дурак подкрепиться, – ухмыльнулся Енчжу.

– И это тоже, – согласился Геджин. – Но с философским подтекстом!

Джувон рассмеялся. Искренне и от души. И понял, что старый шаман прав. Эта еда, это тепло, эти разговоры – все это важно. Напоминает, что жизнь продолжается. Они не застряли на дне колодца вместе с Юнхи, а вышли оттуда. Посадили деревья. Сидят в теплой столовой, едят домашнюю еду и слушают дурацкие философские размышления человека, который изгоняет духов и сюсюкается с петухом.

Это и есть жизнь. Движение вперед.

– Учитель, – произнес он, – а вы действительно мудрый.

– Конечно, мудрый, – фыркнул Геджин. – Не зря же седой. С каждым седым волосом приходит капля мудрости. У меня тут целый океан!

– Или целый океан седых волос от стресса, – заметил Енчжу.

– Тоже вариант, – согласился он. – Особенно после того, как таскаю вас, молодежь, по колодцам с духами. Кстати, птенец, как там твоя голова? Не болит?

– Уже нормально. – Джувон потер затылок. – Первые два дня были тяжелыми. Все время казалось, что вода в ушах. Но прошло.

– Это остаточное влияние муль-квисина. Нормально. Еще недельку может побаливать. Пей много воды, как ни странно. Обычной чистой воды. Помогает.

Они доели кимчи-чигэ, разобрали пулькоги и самгепсаль, прикончили чапчхэ. Пибимпа и кимбап решили завернуть с собой.

Мисук принесла еще чаю, посмотрела на почти пустые тарелки и довольно кивнула:

– Вот так-то лучше! Видите, съели все! Значит, понравилось!

– Госпожа, это было божественно, – искренне сказал Джувон.

– Приходите еще, – улыбнулась она и похлопала его по плечу. – Буду кормить. Надо же следить, чтобы все были здоровенькие.

Когда они расплатились и вышли на улицу, было уже далеко за полдень. Солнце светило ярко, воздух был теплым. Весна окончательно вступила в свои права.

Геджин потянулся, хрустнув суставами:

– Ну что, мальчики, расходимся?

– Куда вы пойдете? – спросил Енчжу.

– Домой. Дорама новая вышла. Надо посмотреть, – довольно сообщил он. – С Пек-Пеком смотреть будем. Он это дело тоже уважает. Да, и готовиться к новой задаче.

– Новой? – насторожился Джувон. – Уже есть что-то?

– Всегда есть что-то, – философски изрек Геджин. – Мертвые не заканчиваются, птенец. Они всегда есть. Те, кто смотрит вверх и ждет помощи. Наша работа – им эту помощь давать.

Он помахал рукой и зашагал прочь, насвистывая какую-то мелодию.

Джувон и Енчжу остались стоять на тротуаре.

– Мертвые смотрят вверх, – задумчиво повторил Джувон. – Звучит завораживающе.

– Да, – согласился Енчжу. – И правильно, по-моему.

Они неспешно пошли к метро, наслаждаясь теплым весенним днем. Впереди была обычная суббота. Никаких духов, никаких колодцев, никаких опасных ритуалов. Просто жизнь. Обычная, спокойная и теплая жизнь.

Джувон подумал о посаженных магнолиях. Интересно, когда они зацветут? Геджин сказал, что через пять лет. Пять лет – это долго. Но в то же время и не так много. Деревья растут медленно, но верно. Каждый день становятся чуть-чуть выше. Каждую весну появляются новые листья и ветки.

…Где-то на заднем дворе дома Геджина три молодых магнолии стояли на солнце, впитывая его тепло и свет. Тянули свои тонкие ветки к небу и яркому весеннему солнцу.

Вверх.