Проснулся я в начале седьмого. Сам. В комнате было тепло. На этот раз Селиванов раскочегарил печь с вечера, чтобы «его сиятельство» не мёрз.

Причём проснулся так, как не просыпался, пожалуй, с самого приезда в этот чёртов город. Ни тяжести в голове, ни ватной мути, ни желания перевернуться на другой бок и сдохнуть. Наоборот, меня переполняла энергия и потребность что-то делать.

Сел на топчане, потянулся до хруста в позвоночнике и понял, что мне хорошо. А ещё понял, что прекрасно знаю это чувство.

Так было много раз в самые сложные периоды. Но не сразу. Например, в две тысячи первом, когда у меня собирались отжать завод одни крайне неразумные люди. Я тогда почти неделю не спал. Вырубался на пару часов, а потом снова с головой нырял в дела. Времена изменились, вот так запросто на стрелку никого не вызовешь. Надо было действовать тоньше, по уму. И вот спустя неделю я тогда проснулся с этой самой лёгкостью в башке. Потому что наконец всё сложилось. Сообразил, где у каждого из моих врагов слабое место и как этим воспользоваться.

Азарт это называется. Предвкушение драки. Не физической, конечно, а в глобальном смысле. Опасное, между прочим, чувство. От него люди дуреют и теряют контроль. Но пока оно есть — я живой.

На самом деле всё упиралось в Приходько. Именно он стал последним винтиком, последним кусочком пазла. После его вчерашней исповеди у меня на руках оказалась презабавная информация, которая сильно поменяет весь расклад. В голове выстроилась конечная схема моих действий. Красиво выстроилась. Аж зубы заныли, до чего красиво.

Ну что, майор Хондзё. Посмотрим сегодня, кто кого нагнёт.

Умылся ледяной водой из кувшина, оделся и вышел на мороз.

Лесопилка, несмотря на раннее время, уже активно просыпалась. Народ суетился во дворе, а от кухни тянуло таким духом, что желудок немедленно напомнил о себе. Жители общины готовились к крестинам. Для них это настоящий праздник. Сегодня мы в первый раз крестим младенца, рождённого здесь, в нашем новом доме.

Я сразу отправился на поиски Шаховской. Княгиня обнаружилась в столовой. Вера Николаевна стояла посреди пакгауза, заложив руки за спину, и негромко отдавала распоряжения по поводу предстоящего обеда. Потому как это не просто обед, а праздничная трапеза. Женщины носились вокруг неё, как матросы вокруг капитана корабля.

— Павел Александрович, — заметив меня, Шаховская сразу двинулась навстречу.

— Доброе утро, Вера Николаевна. Как у нас дела?

— Всё готово, ваше сиятельство. Крестик, что вы велели купить, ещё со вчерашнего дня лежит у меня. — Княгиня чуть склонила голову. — Александра с вечера волнуется. Сами понимаете, она рассчитывала, что в этот прекрасный день муж будет рядом, но…

Вера Николаевна на мгновение прикрыла глаза.

— На всё воля божья, — продолжила она, — Главное, что ребёнок здоров.

Я в который раз удивился стойкости этой женщины. Потеряла единственного сына, но не ноет, не страдает, не ударилась в тоску. Живёт дальше ради внука и невестки.

— Хорошо, — кивнул я княгине. — Давайте тогда обсудим вот ещё что. У меня к вам два дела. Первое — люди. Хотелось бы, чтобы нарядились и от души сегодня повеселились.

— Уже. — Вера Николаевна позволила себе едва заметную усмешку. — Все сундуки перерыли со вчерашнего вечера. Вытащили самое лучшее. Не извольте беспокоиться.

— Тем лучше. Тогда второе. К девяти часам у нас будет ещё один гость. Кроме батюшки.

— Кто же? — Шаховская удивлённо приподняла одну бровь.

— Генерал-губернатор Бао Гуйцин.

Вторая бровь княгини медленно поползла вверх. Тут даже она не смогла сдержать настоящие эмоции. Помолчала немного, а потом уточнила:

— С охраной, надо полагать? На сколько персон рассчитывать за столом?

— Человек пять, думаю. Вряд ли больше.

— Значит, стол на десять персон ставим отдельно, — произнесла она задумчиво, будто прикидывая вслух. — Для общины сдвинем столы в углу, будут садиться в несколько заходов. А вам, батюшке и гостям само собой отдельно. Скатерть красивую найду. Посуда приличная тоже разыщется. Мяса не будет, но пироги Арина испечёт отменные.

— Вера Николаевна, — я поднял ладонь, останавливая этот поток. — Погодите. Тут вот какое дело. Просветите меня. Я на крестинах ни разу в жизни не был. Как-то не сложилось. По молодости больше науками увлекался, а потом революция и все, что за ней последовало. Расскажите, как всё должно проходить по канону. Мне важно знать порядок.

Шаховская несколько секунд молчала, разглядывая меня с непонятным выражением.

Я мысленно чертыхнулся. Ляпнул, не подумав. Русский князь, православный дворянин, который ни разу в жизни не бывал на крестинах, — это, мягко говоря, странно.

Но Вера Николаевна ничего не сказала. Только едва заметно качнула головой, будто отвечая на какие-то свои мысли.

— Извольте. Начнём с того, что после таинства непременно бывает крестинный обед. В народе его называют бабиными кашами или просто кашей. И это, Павел Александрович, не блажь и не застолье. Это часть обычая.

— Настолько обязательная?

— Настолько. — Княгиня поджала губы. — Уйти с крестин, не сев за стол, — тяжкое оскорбление. И хозяевам, и младенцу. За такое могут и отвернуться от человека. Гостя, который засобирался домой сразу от купели, удерживали всем домом.

Я мысленно усмехнулся. Ну надо же, какая прекрасная традиция, а главное — удивительно вовремя. Как раз соображал, чем притормозить китайского губернатора на лесопилке до полудня. Искал предлоги, прикидывал темы для разговоров, готовился врать и изворачиваться. Потому что сразу показывать ему Приходько не планирую. Оказывается, ничего придумывать не надо. За меня всё придумали давным-давно.

Значит, сначала у нас будет «бабина каша», а потом можно уже очкарика в дело запускать. К тому моменту вояки припрутся на лесопилку, увидят меня в компании Бао и ни с чем свалят обратно. Наличие губернатора как раз объяснит моё отсутствие в гарнизоне. Потому как князь не может уехать с лесопилки и бросить столь важного гостя даже ради предписания, полученного от Юаня. Вот тут азиаты точно слова против не скажут.

Проведём крестины, усадим Бао за стол. Обычай, ничего не попишешь. А обычай для восточного человека — вещь святая. Он свои соблюдает и чужие уважает.

— Продолжайте, Вера Николаевна, — с умным видом закивал я. — Очень интересно.

— Стол постный, — она говорила уже деловито, загибая пальцы. — Пятница, да и Филиппов пост нынче. Батюшка всё видит. Хотя на крестинный стол послабление всегда делали, но лучше не искушать. Рыба, каша, пироги с капустой и с грибами, кутья, блины.

— Блины?

— Обязательно. И кутья обязательно. — Княгиня чуть улыбнулась. — А главное блюдо подают в самом конце. Бабина каша. Гречневая, крутая, в горшке. Её выносят, когда все уже сыты и благодушны.

— И что с ней делают?

— А вот тут, Павел Александрович, самое любопытное. — Шаховская посмотрела мне прямо в глаза. — Горшок ставят на блюдо и обносят гостей. Каждый кладёт деньги на блюдо, рядом с кашей. Как бы выкупает право её отведать. На зубок младенцу, бабке на мыло, куму на сапоги — кто как назовёт. И скупиться нельзя ни в коем случае, дурная примета. Обычно мужчины начинают меж собой соревноваться, кто больше положит. Только вы, князь, одного не путайте. Каша эта — не церковное установление, а народное. Бабкина выдумка, от повитух пошло. Батюшка на такое смотрит косо, но не запрещает. Пусть, говорит, тешатся, лишь бы не упились.

Я рассмеялся. Вот это уже даже не удача. Это подарок.

Представим картину. Сидит генерал-губернатор Маньчжурии за русским столом. Вокруг него две сотни людей. И вдруг к нему подходят с горшком каши, и надо положить денег на зубок русскому младенцу.

Отказаться нельзя — обидит хозяев. Положит мало — потеряет лицо. А лицо для китайца такого ранга дороже всяких денег.

Значит, положит щедро. Причём не мне положит, а ребёнку. Публично. При двухстах свидетелях. Бао Гуйцин больше не сможет сделать вид, будто впервые слышит про лесопилку князя Арсеньева. Не связь, конечно, но публичный факт, от которого не отвертишься.

— Вера Николаевна, — произнёс я, не скрывая своего отличного настроения. — Скажу честно, вы меня удивили. Княгиня, дворянка, аристократка — и столько знаете о народных обычаях.

— Я в Тамбовской губернии двадцать лет прожила, князь. У старосты нашего в кумовьях была, у кучера дочку крестила. А что княгиня… так это ничего не меняет. Все эти сказки про голубую кровь — увольте. Все мы в первую очередь люди. И кровь у нас у всех одинаковая, — Шаховская подалась вперёд, улыбнулась и тихонько добавила: — Я проверяла.

— Отлично. — В моей голове уже существующий план обрастал всё новыми и новыми деталями, весьма упрощающими задачу. — А кто обносит гостей кашей?

— Обычно повитуха. Но у нас её нет, стало быть, крёстная мать или кто из старших женщин.

— А мы в этот раз хлеб-соль выносить будем?

— Так встречают дорогого гостя в русском доме, — Вера Николаевна пожала плечами. — Думаю, надо уважить губернатора.

— Тогда вот вам ещё одна моя просьба. И хлеб-соль на крыльце, и кашу пусть выносит Дарья.

Княгиня нахмурилась, недовольно поджала губы.

— Дарья, — повторила она таким тоном, каким говорят «крысы в амбаре». — Князь, у нас есть Матрёна. Женщина степенная, вдова, из хорошей семьи. Либо крёстная мать юного князя — Мария Корф. А эта девица, простите великодушно, ведёт себя как…

Вера Николаевна деликатно замолчала, подбирая приличное слово. Не подобрала.

— Знаю, как она себя ведёт, — усмехнулся я. — Именно поэтому и Дарья. Помните, как к нам господин Дин Сян явился и она перед ним плясала?

— Помню, — княгиня поморщилась. — Мне до сих пор неловко.

— А ему нет. Господин Сян от этой пляски на седьмое небо вознёсся. Азиаты, Вера Николаевна, любят зрелище. Им нужна не степенность, им нужна картинка. Пышная русская красавица с караваем на рушнике — это ровно то, что губернатор увезёт с собой и будет вспоминать неделю. Давайте порадуем человека.

Шаховская помолчала.

— В таком изложении звучит разумно, — признала наконец. — Хорошо.

Я почти вышел из столовой, но в последний момент не удержался и вернулся к княгине. Мне просто стало любопытно.

— Вера Николаевна. Вы даже не спросите, зачем он сюда едет.

Она посмотрела на меня очень спокойно.

— Павел Александрович, я вчера видела, как ваши люди целый день таскали ящики через двор. И видела автомобили этого китайского господина, который к вам приезжает. И военных у ворот тоже видела. Я женщина почтенного возраста, но пока не выжила из ума. Если вы зовёте в дом генерал-губернатора Маньчжурии, значит, иначе нельзя. Мне достаточно.

Я с уважением посмотрел на эту удивительную женщину, потом не удержался и поцеловал ей руку. Искренне.

Из столовой направился прямиком к Осееву. Велел ему вытащить из подвала Приходько. Пора было привести наш главный козырь в подобающий вид.

Через десять минут пред мои светлые очи предстал очкарик. Я не стал заходить в контору, ждал его на улице. Нечего гниде делать в моём кабинете. Приходько зябко ёжился и мелко трясся — то ли от холода, то ли из-за страха.

Выглядел он, надо сказать, куда лучше вчерашнего.

Ночью я велел Шэню намазать ему физиономию какой-нибудь своей травяной дрянью. Старик поворчал, что тратить хорошее снадобье на такого человека — оскорбление для трав, но сделал. И теперь синева на скуле из густо-фиолетовой стала блёкло-жёлтой, а опухоль под глазом почти сошла.

Китайская медицина, чтоб её.

— В баню его, — распорядился я. — Отмыть, побрить, ногти постричь. Волосы причесать. Потом Селиванов выдаст чистое бельё и приличный костюм из наших запасов. Сорочку белую.

Приходько замер. Медленно, очень медленно поднял голову и посмотрел мне в глаза. На его физиономии отразился такой ужас, какого не было даже вчера в подвале во время нашей «дружеской» беседы.

— В-ваше сиятельство… — заголосил Приходько и попытался упасть мне в ноги. — Не надо… Господи, не надо…

— Чего не надо? — спросил я, попутно делая шаг назад. Этот придурок всё-таки ухитрился рухнуть на колени и теперь активно ловил мою руку, не иначе как для лобзания.

— Мыть не надо! И бельё чистое не надо! Я знаю, зачем это! Я всё понял!

Очкарик принялся раскачиваться из стороны в сторону и завыл ещё громче.

— Христом богом молю, не убивайте! Я всё сказал, всё, что знал! Я и завтра скажу, и послезавтра! Не надо меня обмывать!

Парни Осеева переглянулись. Один не удержался и хмыкнул.

А до меня наконец дошло.

Ну конечно. Покойников обмывают и одевают в чистое. Эта гнида решила, что его готовят к погребению. Заранее, чтобы потом не возиться.

— Матвей Семёнович, — позвал я бьющегося в истерике очкарика. — Встаньте и утрите сопли. Убивать вас сегодня никто не собирается, а бельё вам меняют по единственной причине. Через три часа сюда приедет очень важный человек, и вы будете с ним разговаривать. Так вот, от вас должно пахнуть мылом, а не подвалом.

— Разговаривать… — эхом повторил очкарик.

— Именно. Поэтому вымыть вас надо не для гроба, а для приличия. Улавливаете разницу?

Приходько закивал так, что пенсне чуть не слетело с носа.

— Улавливаю! Улавливаю, ваше сиятельство!

— Вот и славно. И запомните ещё кое-что. Чем лучше вы сегодня выступите, тем дольше проживёте. Так что настраивайтесь.

Приходько подхватили под руки и увели в сторону бани. Я проводил его взглядом, затем отправился в лазарет.

Пора было проверить главную ценность нашей общины. Вахмистра.

Внутри пакгауза стояла тишина. Лебедев где-то отсутствовал, дежурной тоже не было. Оно и понятно, вся женская часть с раннего утра носится по лесопилке с тряпками и кастрюлями.

Отодвинул холстину и замер на пороге.

Тимофей стоял.

Не сидел, а именно стоял — держась обеими руками за спинку кровати, босиком на холодном полу, в одной исподней рубахе. Мокрый, серый, с трясущимися коленями. И, судя по всему, стоял уже не первую минуту.

— Ты чего вытворяешь? — рявкнул я.

Пластун вздрогнул, но упорно оставался на ногах. Обратно в постель не кинулся.

— Тренируюсь, Павел Саныч.

— Ложись немедленно.

— Не могу, ваше сиятельство. — Он мотнул головой, с виска сорвалась капля. — Крестины через два часа. Я ж вам слово дал. Надо привыкнуть.

Подошёл, взял его за локоть. Мышцы под пальцами дрожали мелко и часто, как у загнанной лошади.

— Долго так стоишь?

— Дык… — Тимофей задумался. — Считал до трёхсот. Потом сбился, снова начал.

Пять минут, выходит. Может, шесть.

— И как?

— Нормально, — соврал вахмистр.

Я молча взял его за плечи и надавил вниз. Сопротивлялся он ровно секунду, а потом опустился на койку так тяжело, что она жалобно скрипнула. Дыхание сбилось окончательно, лицо из серого стало откровенно землистым.

Ну вот. Всё, как я и думал.

Знаю я эту породу. Он ведь и правда встанет. Дойдёт до купели, отстоит там час, а потом рухнет лицом вниз, и хорошо ещё, если швы не разойдутся. Причём будет молчать до последнего, потому что слово дадено.

Такого человека спасать надо от него самого.

Я вышел на улицу, велел пробегающей мимо девице найти Селиванова и доктора. Вернулся обратно.

Через пять минут явились оба. Причём вместе — видимо, столкнулись во дворе.

Лебедев с порога окинул взглядом мокрого Тимофея, сидящего на койке, потом мою физиономию, и всё понял без слов.

— Вставал, — констатировал он мрачно.

— Вставал, — подтвердил я.

Сергей Петрович присел рядом с вахмистром, взял его запястье, помолчал, глядя в потолок. Потом задрал рубаху, осмотрел повязку.

— Швы целы. Пока. Тимофей Ильич, а теперь послушайте меня внимательно. Не как доктора, а как человека, который эти самые швы вам накладывал. У вас была серьезная рана. Понимаете, что это значит?

— Так я ж не бегать собрался, Сергей Петрович, — упрямо буркнул казак. — Постою чуток и всё.

— Час на ногах. В тесноте и духоте. Знаете, чем это кончится? — ласково поинтересовался Лебедев.

— Знаю. Тем, что я на крестинах буду.

Доктор вздохнул и посмотрел на меня взглядом, в котором ясно читалось: делайте что хотите с этим бараном, я умываю руки.

— Господа. Давайте зайдём с другой стороны, — мне пришлось срочно искать выход из ситуации, — Сергей Петрович, скажите-ка мне. Где у нас купель стоит?

— Так вот же, в дальней комнате.

— А где мы планировали проводить крестины?

Селиванов почесал в затылке, затем смущенно ответил:

— Дык… я думал, в столовой сподручнее. Народу много.

— В столовой у нас Арина с двумя десятками баб готовит на две сотни человек. Мы туда сунемся, она нас всех половником побьёт, и правильно сделает, — возразил я.

Управляющий крякнул, соглашаясь.

— А здесь что? — моя рука очертила круг в воздухе, — Помещение огромное, щиты можно раздвинуть… Тепло. Купель уже стоит. И вахмистру нашему до неё ровно семь шагов.

Лебедев поднял на меня взгляд и в нем мелькнуло что-то похожее на одобрение.

— Логично, — признал он. — Только полы вымыть и проветрить. У нас тут карболкой воняет, а на крестинах положено ладаном.

— Вымоем, — тут же отозвался Селиванов, оживившись. — Щиты уберём, лавки поставим вдоль стен. Как раз к восьми успеем.

— И вот ещё что, Пётр. Поставишь у стены стул. Хороший, крепкий, со спинкой. Вон там, сбоку, чтобы на виду не торчал.

Тимофей вскинулся.

— Павел Саныч, я не сяду.

— Сядешь.

— Не сяду! — Вахмистр даже покраснел от возмущения. — Что ж это будет, ваше сиятельство? Все стоят, а я, здоровый мужик, на стуле рассиживаюсь? Люди что подумают?

— Люди подумают, что вахмистр Тимофей был тяжело ранен, — сурово отрезал я, — И чудом остался жив.

— Всё одно не сяду.

Вот же упёртый чёрт.

Я посмотрел на него в упор.

— Тимоха. Слушай сюда внимательно. В храме больным и увечным сидеть не грех, это тебе любой поп подтвердит. Хочешь, у отца Иоанна спроси, как приедет. Стоять положено здоровым, а ты пока не здоровый.

Казак засопел, но промолчал. Значит можно продолжать.

— Я тебе предлагаю сделку. Сидишь всё таинство на стуле. Но когда батюшка начнёт погружать младенца в купель — встаёшь. Вот в этот самый момент. И стоишь, пока он нужные молитвы не прочитает.

Тимофей задумался. Я прямо видел, как в его башке крутятся шестеренки.

— И это… по-божески будет? — спросил он наконец.

— По-божески, — заверили мы казака хором.

— И слово моё выйдет исполненным?

— Полностью, — я похлопал Тимоху по руке, — Ты обещал встать. Встанешь.

Вахмистр помолчал ещё немного. Потом согласился.

— Тогда ладно. Тогда так и сделаем.

Лебедев с облегчением выдохнул.

— Ваше сиятельство, — сказал он тихо, когда мы вышли в коридор. — Я тут уже второй день пытаюсь ему объяснить простейшие вещи. И ни черта не выходит. А вы за три минуты справились.

— Так я же не объяснял, Сергей Петрович. Я торговался.

Доктор посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом, потом улыбнулся. Видимо, мои ответ ему понравился.

Я оставил Лебедева и Селиванова возле лазарета, сам двинул к конторе. Оставалось самое сложное — сообщить Манью, что сегодня прибудет ее жених. И есть ощущение, девчонку это точно не обрадует.