Разговор с Манью состоялся в мастерской Шэня и, вопреки всем моим опасениям, мало того что занял ровно четыре минуты, так ещё и прошёл очень тихо. Я приготовился к буре. К битой посуде, к шипению сквозь зубы, к «вы меня продали, князь» и прочим прелестям, на которые эта особа большая мастерица.

В итоге получил абсолютно противоположную реакцию.

Китаянка выслушала новость про приезд Бао молча. Не перебила ни разу. Потом уточнила время. Потом спросила, надо ли ей присутствовать. Услышала, что надо и что вести себя следует тихо и скромно. В ответ склонила голову и милейшим голосом произнесла:

— Хорошо, князь. Как скажете.

После чего вернулась к своей ступке.

Я постоял на пороге ещё секунд десять, ожидая продолжения. Продолжения не последовало. И это, прямо скажем, сильно настораживало. Такая покорность точно не в духе китаянки. На полном серьёзе мелькнула мысль: может, она мне уже яду подсыпала и со спокойным сердцем ждёт, пока двину кони? Но я с утра в суете и пока во рту маковой росинки не было. Потом появилось второе предположение. Может, она приготовила яд для Бао? С этой дряни станется.

Подумал немного, заскочил в кухню и попросил Шаховскую, чтобы Манью к готовке не подпускали. Княгиня удивилась немного, но вопросов задавать не стала. И слава богу. Сложно было бы объяснить, чем я руководствуюсь для такой просьбы. Самому смешно, если честно. Но лучше перебдеть. Китаянка точно ведёт себя странно, ожидать от неё можно что угодно.

Вышел на улицу в глубокой задумчивости, но очень быстро забыл про девчонку. Слишком много было дел.

Вообще надо признать, сегодня лесопилка выглядела так, что радовался глаз.

Двор вычищен чуть ли не до земли. Снег у бараков откинут ровными валами. Народ высыпал наружу и стоял кучками, переговариваясь вполголоса, — все нарядные, отмытые, со счастливыми лицами. Даже пацанва притихла и не носилась по двору как обычно.

Медчасть тоже преобразилась. Селиванов с парнями раздвинули щиты, вымыли полы, натаскали лавок вдоль стен. Купель перенесли на середину и застелили белым. Карболкой больше не пахло — Шаховская распорядилась протопить и трижды проветрить, и теперь в пакгаузе стоял просто приятный запах чистоты.

Тимофей сидел на своём стуле у стены, в чистой рубахе, бледный, но торжественный. Рядом с ним, на всякий случай, топтался Осеев.

Вся моя община была готова к нашему первому празднику.

Отец Иоанн приехал ровно в восемь тридцать. На приходских санях, с крепким возницей и с сундучком, в котором находилось всё, что нужно для таинства.

Батюшка оказался мужиком лет пятидесяти, кряжистым, с широкими крестьянскими руками и абсолютно спокойным взглядом человека, который за минувшие три года отпел больше народу, чем окрестил за предыдущие двадцать. В принципе, с учётом того, как трясло Империю с тысяча девятьсот семнадцатого года, думаю, так оно и было.

— Ваше сиятельство, — поприветствовал он меня.

— Отец Иоанн, — кивнул я в ответ. — Благодарю, что согласились на такую спешку.

— Дело богоугодное, чего же тут. — Он окинул взглядом вычищенный двор. — А готовились вы, я смотрю, основательно.

— Стараемся, — скромно потупился я. — Повезло мне с людьми, отец Иоанн.

Батюшка прошёл в медчасть, осмотрелся, одобрительно покивал, велел переставить купель поближе к печке и начал раскладывать своё имущество.

Мне пришлось его оставить и выйти во двор, потому что от ворот донёсся звук автомобильного клаксона. Прибыл губернатор. Как я и думал, на двух машинах. Первая — большая, чёрная, с гербом на дверце. Вторая попроще, с гвардейцами. Караульные открыли створки, обе тачки въехали на территорию неспешно, солидно, как и полагается персоне такого уровня.

Народ во дворе притих.

Из первой машины выбрался генерал-губернатор Маньчжурии Бао Гуйцин собственной персоной. Тёмное европейское пальто, меховая шапка, начищенные штиблеты. Из второго автомобиля высыпали четверо гвардейцев и застыли в двух шагах позади хозяина.

Я двинулся навстречу.

— Ваше превосходительство. Для меня большая честь.

— Князь. — Бао поприветствовал меня кивком. — Приглашение ваше оказалось неожиданным. Но приятным.

Высказать свою мысль дальше он не успел, на крыльцо конторы вышла Дарья.

С караваем на рушнике.

Я, признаться, ожидал многого. Всё-таки просил именно её и понимал, кого прошу. Но реальность превзошла ожидания.

Кухарка нарядилась в лучших традициях русского народного творчества. Красный сарафан, белая рубаха с широкими рукавами, бусы в три ряда, платок сдвинут на затылок так, чтобы коса лежала на плече. Щёки горят, глаза сияют, грудь… ну, грудь у Дарьи и в будний день производит впечатление на неподготовленного человека. А сегодня она эту грудь ещё и подала так, что каравай на её фоне выглядел скромным дополнением. И никакой верхней одежды. Чтобы не смазать впечатление.

Спустилась по ступеням плавно, поклонилась в пояс — да так, чтобы гость всё как следует рассмотрел, — и мелодичным голосом, нараспев, произнесла:

— Гостю дорогому хлеб да соль!

Я наблюдал за физиономией Бао Гуйцина с научным интересом.

Генерал-губернатор Маньчжурии, человек, который двенадцать лет держит в кулаке полосу отчуждения, замер посреди двора и в течение полутора секунд был обыкновенным мужиком за пятьдесят, увидевшим то, чего в его жизни давно не случалось. А то может, и вообще ни разу.

Взгляд китайца в одно мгновение стал масляным, он машинально облизнул губы. Как кот на сметану. Правда, тут же взял себя в руки. С серьёзным видом отломил кусок, макнул в соль, съел. Кивнул.

— Благодарю. Красивый обычай. Я с ним знаком.

— Кушайте на здоровьичко, ваше высокое превосходительство, — пропела Дарья и стрельнула глазами настолько многообещающе, что один из гвардейцев губернатора подавился слюной и закашлялся.

Только я хотел предложить Бао проследовать в медчасть, как выяснилось, что мы увидели ещё не всё представление. На крыльце конторы появилась Манью.

И вот тут прихренел не только губернатор, но и я.

Потому что вместо китаянки, которая треплет мне нервы, по двору в нашу сторону шла совершенно незнакомая мне особа.

Для начала — она нарядилась в платье. Не в традиционное китайское, что было бы более уместно, а в европейское. Но и это не основная проблема. Платье вызывало вопросы своим очень легкомысленным кроем. Открытые плечи и глубокий вырез особенно казались неуместными.

Я с удивлением оглянулся на женщин, столпившихся в стороне. Мне даже стало интересно, это кто у нас такое носил в России-матушке? Для тысяча девятьсот двадцатого года подобный наряд, мягко говоря, можно назвать смелым. Потому как помимо декольте юбка оказалась заметно короче приличной, открывая щиколотки едва ли не до середины икры.

Дамы моих гневных взглядов не замечали. Они смотрели на Манью без малейшего удивления и даже с некоторой гордостью. То есть о её перформансе были предупреждены заранее и, возможно, даже помогали китайской стерве готовиться к встрече с женихом.

Так понимаю, смысл подготовки сводился к тому, что Манью поставила перед собой цель — отпугнуть Бао перспективой заполучить в жёны не приличную девушку, а особу весьма лёгкого поведения. Потому как в понимании азиатского мужчины никто другой подобное не наденет.

Девчонка, как и Дарья, не стала портить впечатление тулупом или ватником. Она героически терпела весьма приличный мороз. Единственное, что позволила себе, — оставить тёплые сапожки. Они, конечно, к платью не подходили вообще, но кто обращает внимание на такие мелочи, когда есть на что посмотреть повыше.

Волосы китаянка уложила в высокую причёску. Явно не сама. Губы подвела чем-то ярко-красным, глаза густо накрасила тёмно-зелёным. Так ярко, будто перепутала мероприятия и вместо карнавала случайно оказалась на лесопилке.

Я покосился на Шаховскую. Она стояла с серьёзным выражением лица, но я видел — княгиня из последних сил сдерживает смех. Ну точно, сговорились. Добрые русские женщины решили помочь китайской страдалице избавиться от ненавистного жениха.

Манью подплыла к нам, изобразила книксен, кривовато, но с большим воодушевлением, и защебетала.

Именно защебетала. Тонким, глупым голоском, растягивая гласные:

— Ах, господин губернатор! Как я рада, что вы приехали! У нас тут совершенно нечем заняться, я умираю от скуки! Скажите, а в Харбине бывают балы? Я так люблю музыку!

Бао Гуйцин посмотрел на неё. Потом на меня. Потом снова на неё.

На его лице отразилась целая гамма чувств. Сначала узнавание, потом недоумение, потом что-то похожее на растерянность.

Насколько мне известно, сановник видел внучку Шэня от силы пару раз, издалека, и знал о ней ровно то, что она дочь Чжан Жуна, наследница, умница, добыча стоимостью в миллионы. Красивая, скромная, воспитанная в лучших традициях.

А получил хихикающую дурочку в декольте, которая интересуется балами и явно страдает отсутствием скромности.

Я мысленно усмехнулся. Умная, зараза.

Вот почему она так легко согласилась. Не спорила, не скандалила и даже про губернатора ничего не спросила. Потому что у неё уже был свой план, и план этот заключался в том, чтобы отбить у жениха всякое желание свататься.

Я мысленно поаплодировал. Красиво сработано. Женщине с таким прошлым, как у неё, изображать пустышку — единственный способ обесценить себя в глазах покупателя. Правда, был в этом изящном ходе один изъян, о котором девчонка не подумала. Мужчинам за пятьдесят такие идиотки нравятся ничуть не меньше умных. Иногда даже больше.

Ну и плюс, когда к невесте прилагается власть над Маньчжурией и очень много миллионов, взрослый, разумный и амбициозный мужчина поступится своими принципами. Хотя бы на время. Потом посадит жену под замок, вручит ей вязание или вышивание и благополучно забудет о её существовании. Ну или, как опасалась сама Манью, по-тихому её придушит ночью и останется богатым вдовцом, страдающим об утрате любимой.

— Манью Ивановна, — вклинился я, пока она не наговорила лишнего. — Ступайте, помогите Вере Николаевне. Ещё успеете поговорить с господином губернатором.

— Ивановна? — Бао сильно удивился.

— Конечно, — кивнул я. — Она же под покровительством русского князя. Практически младшая сестра.

Вообще хотел сказать «практически дочь», но, учитывая возраст князя Арсеньева, это, наверное, будет немного странно, поэтому изменил «родственные связи».

— Ваше превосходительство, прошу в медчасть. Батюшка уже готов.

Губернатор оглянулся по сторонам, потом наклонился и тихонько спросил:

— Князь, вы хотите сказать, что действительно пригласили меня на крестины? Я думал…

Он многозначительно замолчал. Мол, а что, никакого двойного дна в приглашении не было?

— Ваше превосходительство, у меня для вас сегодня имеется очень приятный сюрприз, но давайте об этом позже. Изначально я и правда позвал вас на крестины и ради укрепления будущих связей. У нас с Манью состоялся разговор, она сказала, что хотела бы узнать вас получше, я решил воспользоваться моментом. Сами понимаете, девушка она у нас… — Я помялся, подбирая слова. Желательно приличные. — Слегка эксцентричная. Сегодня говорит одно, завтра другое. Так что надо ковать железо, пока оно горячо.

Бао задумчиво посмотрел вслед «горячему железу», которое присоединилось к дамам, но продолжало бросать в сторону жениха весьма неприличные взгляды, и пошёл к медчасти.

Таинство заняло ровно час.

Внутрь пустили только своих. Народу и без того набилось человек двадцать пять, в пакгаузе сразу стало тесно и жарко. Остальные ждали на улице. Крещение это вам не карнавал, чтобы туда всей толпой ломиться. Да и много дел ещё имелось: столы носили, лавки таскали, Арина гоняла своих баб между кухней и столовой.

У купели встали Александра с сыном на руках, Мария Корф в качестве крёстной матери и я в качестве крёстного отца. Позади нас — Шаховская, Корф, Селиванов с сыновьями, Осеев, Лебедев. Гастона тоже позвали, но француз, к моему удивлению, скромно замер у самых дверей и держался так, будто здесь ему не место. Вроде как смущался.

Тимофей сидел на своём стуле у стены. Слева от него истуканом застыл Шэнь. Старый китаец, ясное дело, к православию отношения не имел никакого, но пришёл. Не столько ради обряда, сколько ради вахмистра.

А чуть в стороне, у противоположной стены, стоял генерал-губернатор Маньчжурии со своей свитой.

Отец Иоанн начал.

И вот тут я в полной мере ощутил, что понятия не имею, как себя вести.

Нет, порядок мне утром объяснили. Шаховская вкратце обрисовала, что и когда происходит. Только вот одно дело слушать, а совсем другое — стоять посреди всего этого и понимать, что двадцать пять человек смотрят на тебя, потому что ты тут крёстный отец, лицо ответственное.

Батюшка читал молитвы низким гудящим голосом. Слова были знакомые по звучанию и совершенно непонятные по смыслу.

Потом отец Иоанн повернулся к нам и потребовал отречься от сатаны.

Тут я, признаться, слегка прибалдел от внезапности поворота. К тому же говорил батюшка всё на том же церковнославянском, не сразу понял, о чём вообще идёт речь.

— Отрицаеши ли ся сатаны, и всех дел его, и всех аггел его, и всего служения его, и всея гордыни его?

Мария Корф ответила бодро и уверенно. Видно, что не в первый раз. Я секунду промедлил, поймал взгляд Шаховской, которая едва заметно кивнула, и повторил за генеральшей.

— Отрицаюся.

Повторить пришлось трижды. Потом батюшка велел дунуть и плюнуть. Вот это меня добило окончательно.

Серьёзно. Стоишь посреди пакгауза, вокруг двадцать пять человек, включая китайского губернатора, а ты должен подуть и плюнуть в сторону запада. Вернее, сделать вид, что плюёшь. А не реально разбрызгивать слюну по полу.

Плюнул. Куда деваться.

Затем нас развернули лицом к востоку, и отец Иоанн трижды вопросил, сочетаемся ли мы Христу. Тут я снова повторял за Марией Корф, как попугай. Потому как снова половины не понял. Потом батюшка велел читать Символ веры. А мне такое не знакомо. Хорошо, генеральша начала первой, уверенно и наизусть, я благополучно пристроился следом, шевеля губами с самым проникновенным видом.

Пронесло.

Дальше пошло легче. Отец Иоанн освящал воду, и это заняло прилично времени. Читал, кадил, трижды дунул на воду, вылил в купель освящённый елей.

Александра держала сына, тот, надо отдать ему должное, вёл себя как настоящий Шаховской. Не орал, не капризничал, только таращился по сторонам глазёнками.

Я всё это время краем глаза наблюдал за Бао Гуйцином.

Губернатор Маньчжурии держался стойко.

Первые минут двадцать он разглядывал происходящее с искренним интересом. Как этнограф на экспедиции. Изучал купель, кадило, облачение священника, шевелящиеся губы прихожан.

Потом интерес начал угасать.

К середине службы сановник переступил с ноги на ногу. Ещё через пять минут — загрустил. Потом незаметно опёрся плечом о гвардейца, стоявшего рядом. Но тут же спохватился, снова принял более вертикальное положение, сообразив, что это, наверное, неприлично.

А ещё через некоторое время начал коситься на Тимофея. Взгляд у Бао был совершенно определённый. Так голодный смотрит на чужую тарелку.

Сидит себе русский казак на стуле, здоровенный, как медведь, руки на коленях, физиономия постная. И никого это не возмущает. А тут генерал-губернатор всея Маньчжурии, человек далеко не молодой, вынужден стоять и терпеть неудобства.

Судя по выражению лица Бао Гуйцина, он в этот момент был вполне готов получить удар в печень. Лишь бы дали присесть.

Дальше отец Иоанн взял младенца. Тимофей начал вставать. Я понял, что мы близки к завершению.

— Крещается раб Божий Димитрий во имя Отца, аминь. И Сына, аминь. И Святаго Духа, аминь.

Маленького Шаховского три раза окунули в купель. На этом этапе таинства его княжеское достоинство дало трещину, и он заорал. Громко, обиженно, во всю глотку — как и положено человеку, которого без предупреждения окунули в воду.

По пакгаузу пошёл одобрительный гул. Мол, голосистый растёт.

Дальше мне вручили крестника в руки. К этому меня жизнь точно не готовила.

Ребёнок был мокрый, красный, орущий и почему-то невероятно тяжёлый. Я взял его так осторожно, будто в руках у меня не младенец, а ящик с теми самыми гранатами Игнатова.

— Да не тряситесь вы так, Павел Александрович, — тихонько подсказала Мария Корф. — Головку держите. Вот так.

Александра, глядя на мои мучения, впервые за всё утро улыбнулась.

Потом на мальчишку надели белую рубашку и повесили крестик. Отец Иоанн совершил миропомазание, обошёл с нами трижды вокруг купели, прочитал Апостол и Евангелие, состриг несколько волосков.

Ну и напоследок — воцерковление.

Алтаря у нас, ясное дело, не имелось. Пакгауз всё-таки, а не храм. Поэтому отец Иоанн просто поднёс младенца к образам, которые Шаховская с утра расставила на застеленном столе у восточной стены, произнёс положенное и вернул мальчишку матери.

— Нарекается раб Божий Димитрий.

Дмитрием назвали в честь отца. Того самого князя Шаховского, который погиб под Читой и никогда не увидит собственного сына.

Александра плакала. Тихо, без всхлипов, просто по щекам текли слёзы.

Вера Николаевна, наоборот, не проронила ни слезинки. Стояла, выпрямив спину, и очень внимательно разглядывала потолок пакгауза, будто нашла там что-то чрезвычайно интересное. Смотреть на неё в этот момент было тяжелее, чем на Александру.

Я обвёл взглядом наших.

Селиванов растроганно сопел. Корф замер навытяжку, как на параде. Осеев одной рукой украдкой утирал глаз. Лебедев улыбался. Даже Гастон, человек без роду и племени, попавший к нам чуть больше недели назад, растрогался.

Вот честное слово, ради таких минут можно и с японской разведкой повоевать.

Отец Иоанн повернулся ко мне.

— Поздравляю, Павел Александрович. Теперь вы за него перед Богом отвечаете.

— Постараюсь не подвести, отец Иоанн.

Батюшка усмехнулся в бороду.

— Все так говорят. Вы, князь, персона в Харбине известная. Главное, чтобы ваша известность ребёнку не навредила.

Отец Иоанн пошёл к выходу, я молча двинулся следом. Как только мы переступили порог медчасти, из-за ворот раздался скрип полозьев и звон колокольчика. На лесопилку прибыли новые гости.