Я слез с саней.

Пошёл вперёд не спеша, сгорбившись, глядя под ноги. Мимо возчиков, которые провожали меня взглядами. Молодой метис демонстративно отвернулся и пренебрежительно сплюнул в снег. Мог бы, плюнул прямо в меня.

Поравнявшись с Го, я наклонился к его уху, а затем тихо прошептал:

— Скажи, пусть впишет меня в свою книгу. Отдельно. Прислан Хуаном вместо Суня. Если мои сани не попадут на территорию, влетит тебе.

Высказался и скромненько сдал назад.

Старший покосился на меня, не сразу понял, о чём идёт речь. Постоял, пожевал губами. Потом до него дошла суть моего предложения.

Го развернулся к унтеру и заговорил уже совсем не тем голосом, каким объяснялся минуту назад. Не оправдываясь, а с обидой человека, которому мешают работать. Дескать, господин начальник напрасно беспокоится. Пусть возьмёт карандаш и запишет у себя, как положено. Прислан подрядчиком Хуаном вместо возчика Суня. Число, имя. И всё. Спросят потом с Хуана, а не с господина начальника.

Теперь завис японец. С соображалкой у них явно туговато.

Тут вот в чём дело. Проблема не в бумаге и не в том, кто там значится. Хоть Сунь, хоть Вынь. Унтер упёрся не оттого, что подозревает во мне переодетого князя. Такое ему и в голову не придёт. Он просто не хочет отвечать за чужого человека, которого пропустил на территорию под свою ответственность. А теперь ему предложили выход. Не пропустить чужого, а зафиксировать замену. Это совсем другая история. Есть строка, есть имя, есть тот, с кого спросят.

Потому как, несмотря на резкое заявление и приказ убираться одним саням прочь, у японца есть ещё приказ — живущие на территории русские должны быть сыты, как и их кони. Я привёз гаолян, необходимый для лошадей. Ну развернёт он меня сейчас, уедет непонятный Иванов, а потом русские бучу поднимут — где жратва для животных? И тогда кто может оказаться виноват? Снова унтер. Если в первом случае его накажут за пропуск неизвестного возчика, во втором — за непропуск саней с гаоляном.

Мы же сейчас дали служивому возможность переложить ответственность на Хуана и сделать это официально, на бумаге.

Унтер, наконец, сообразил, какую прекрасную идею ему подсказали, расстегнул планшет.

Достал книжку для записей, карандаш, раскрыл страницу и что-то вписал. Мелко, аккуратно, сверху вниз. Потом поднял голову и коротко рявкнул:

— Имя.

— Иванов, — сказал Го.

Ну ясное дело, у басурман что имя, что фамилия — всё одно.

— Полное, — нетерпеливо потребовал унтер.

Тут старший запнулся, посмотрел на меня.

— Иван Иванов, — подал я голос.

И тут же поймал себя на том, что произнёс это слишком ровно. Слишком спокойно. Так фамилию называет человек, которому не привыкать её называть, а не мужик, который стоит перед японским караулом.

Впрочем, унтеру было плевать. Он записал, не поднимая глаз, поставил точку и закрыл книжку.

— Проходи, — махнул японец рукой.

Го забрал наряд, обернулся и снова посмотрел на меня.

Взгляд был тот же самый, что и на товарной. Ни благодарности, ни злости. Старший просто отметил для себя ещё одно: чужак, которого навязал подрядчик, придумал то, до чего он сам не додумался. Го теперь меня запомнил, и запомнил крепко.

Впрочем, если всё пройдёт хорошо, плевать. Пусть запоминает.

Створки поехали в разные стороны.

Обоз тронулся, потянулся в проём по одному. Я забрался на передок, разобрал вожжи и последним въехал на территорию шпального двора.

Первым делом посмотрел на коней. Как велел Корф.

Коновязь стояла под длинным навесом слева, там, где раньше сушили лес. Лошадей я насчитал десятка три, дальние терялись в темноте. Стояли тесно, боками друг к другу, накрытые чем попало — попонами, мешковиной, чьей-то шинелью.

Даже при паршивом свете фонаря их состояние было видно превосходно.

Крупы острые. Рёбра просвечивают через шерсть. Одна кобыла в ближнем ряду стояла, опустив морду почти до снега, и не шевелилась, хотя мимо неё проезжал целый обоз. Под ногами у коновязи — грязный лёд и ни клочка сена. Значит, с кормом для животных у них проблема. Хорошо. Конь для семёновца практически друг, товарищ и брат. То, что лошади не доедают, должно белогвардейцев волновать ничуть не меньше бестолкового сидения на шпальном дворе.

Я мысленно поблагодарил Владимира Николаевича. Одного взгляда действительно достаточно.

Оглядел двор дальше.

Всё, как барон и рисовал карандашом на листе. Длинный пропиточный сарай справа, чёрные штабеля шпал вдоль забора, водокачка на дальнем конце. Два барака — приземистые, в один накат, из труб идёт креозотовый дым.

Чуть в стороне от бараков, шагах в двадцати, стояла сторожка. Маленькая, крепкая, под тесовой крышей. Одно окно затянуто изнутри чем-то белым. И вот из её трубы дым шёл чистый, густой, дровяной.

Я смотрел на этот дым секунды три. Получается, Красильников живёт при лучших условиях. Хорошо, очень хорошо. Его люди прекрасно видят разницу и по-любому должны были уже задуматься на эту тему.

Обоз встал у пропиточного сарая, там, где под навесом был расчищен пятачок.

Возчики попрыгали в снег и принялись за работу. Скидывали мешки прямо на утоптанное, споро, без разговоров. Видно, что делают это не первый раз и хотят одного — свалить груз да убраться отсюда побыстрее, желательно до рассвета.

Я слез с передка, откинул рогожу и взялся за первый мешок. На лесопилке меня к погрузке не допустили. А зря. Хотя бы знал, к чему готовиться.

Гаолян оказался тяжелее, чем выглядел со стороны. Пуда два с половиной каждый, а их у меня десять.

К четвёртому спина начала намекать, что настоящий князь Арсеньев мешков не таскал никогда. К седьмому намёки стали настойчивыми.

Плечистый китаец, работавший через двое саней от меня, покосился разок. Потом ещё разок. Ничего не сказал, но по морде было видно — ему весело наблюдать за моими физическими упражнениями. При том, что виду я старался не подавать, таскать чёртовы мешки было чертовски сложно, и это, пожалуй, сложно не заметить.

Впрочем, управился я достаточно быстро. Даже быстрее некоторых. Наверное, потому что мной двигало не желание побыстрее свалить со шпального двора, а необходимость избавиться от груза и добраться до семёновцев. Но при этом, по моим расчётам, белогвардейцы должны сами позвать меня в барак. Сами должны изъявить желание говорить с князем. Соответственно, для этого им надо как минимум выйти на улицу. В моём плане именно так и должно быть. А эти сволочи сидят в тепле и не выходят.

Десять мешков легли отдельной кучкой, чуть в стороне от общей. Я отряхнул рукавицы, выпрямился.

И вот тут из ближнего барака потянулись люди. Бинго! Я был прав. Знал, что они не смогут остаться в стороне. Семёновцы на этом дворе поди уже ошалели смотреть друг на друга. А тут какое-никакое развлечение.

Вышли не все, конечно. Человек двенадцать, может, пятнадцать. Остальные либо спали после, либо грелись у печки и вылезать на мороз не собирались.

Шли неторопливо, с тем особенным ленивым видом, какой бывает у людей, которым совершенно нечем себя занять.

Я разглядывал их с искренним интересом.

Одеты кто во что. Шинели, полушубки, папахи, у одного на плечах — женский пуховый платок поверх шинели, и он этого нисколько не стеснялся. Небритые. Худые. Оружия не было ни у кого, кроме двоих — те шли с винтовками за спиной, видимо, из караула.

Однако, несмотря на удручающий вид белогвардейцев, я отметил их выправку. Это, как говорится, не пропьёшь. Даже разболтанные, даже в бабьих платках, они всё равно двигались как военные. И шаг у них был не мужицкий, а вполне себе строевой.

Полсотни человек, плюс кони — это серьёзная сила, если ею правильно распорядиться.

Семёновцы подошли к соседним, ещё неразгруженным саням, начали растаскивать мешки. Кто-то щупал, кто-то заглядывал внутрь. Двое подхватили один мешок и понесли в сторону навеса.

А потом один из них заметил меня.

Крепкий такой, лет тридцати пяти, с расплющенным носом, в шинели без погон. Он остановился, оглядел мои сани, потом кучу мешков, потом меня самого.

— Эй, — сказал он. — А ты чего стоишь?

Я не ответил.

— Тебе говорю. — Он подошёл ближе, шагов на пять. — Все таскают, а ты стоишь. Работать кто будет, дядя?

Из компании белогвардейцев раздался громкий смешок.

Ситуация была понятная. Мужикам скучно, холодно, они второй месяц кочуют по Маньчжурии без понимания, что будет дальше. И уже который день сидят на этом шпальном дворе, ждут неизвестно чего. А тут стоит посреди двора незнакомый парень, щуплый, с наглым взглядом, и явно никуда не торопится. Отличный повод развлечься.

— Своё скинул, вон лежит, — ответил я спокойно.

— Своё он скинул. — Плосконосый повернулся к своим, развёл руками, будто приглашая полюбоваться. — Вы слыхали? Барин у нас тут завёлся.

Семёновцы загоготали.

А я подумал, что вот сейчас, пожалуй, самое время. Лучше уже не будет. Есаул скорее всего спит в тёплой сторожке, во дворе полтора десятка человек. Начать разговор с ними будет проще, чем сразу со всей толпой. Они меня в барак и приведут.

— Я сказал, работать иди, — белогвардеец шагнул ещё ближе и потянулся к моему плечу. — Оглох, что ли?

Я поймал его запястье. Не сильно, без выкрутасов. Просто взял и придержал в воздухе, не давая опуститься на плечо. И одновременно снял левой рукой шапку.

Выпрямился. Расправил плечи, поднял подбородок, посмотрел ему прямо в глаза. Так, как смотрел последние тридцать лет прошлой жизни на людей, которые пытались со мной разговаривать в подобном тоне.

— Ты к кому руками тянешься, скотина? — произнёс негромко. — Тебе кто дозволил? Тебя есаул твой чему учил?

Плосконосый вытаращился на меня, а потом резко отдёрнул руку сам. Раньше, чем сообразил, зачем это сделал.

Во дворе стало тихо.

Тут ведь какая штука. Голос, осанка, взгляд — всё это человек считывает мгновенно, без всякого осмысления, на уровне спинного мозга. Особенно человек военный, у которого шесть лет службы вбиты глубже соображения. Он ещё не понял, что произошло, а тело уже отработало.

И ещё — дворянскую аристократическую манеру семёновцы видели много раз. Они служить начали во времена империи. С князьями им встречаться приходилось. И каждый из них знает, так, как ведёт себя князь, ни у кого не получится. Даже граф и тот поскромнее будет, чего уж говорить об обычном дворянстве или простых людях.

Я обвёл взглядом застывших с открытыми ртами белогвардейцев и не менее охреневших возчиков.

На всех физиономиях было одно и то же выражение — растерянность пополам с недоверием. Стоит перед ними парень в драном тулупе, в валенках, а разговаривает как их бывшее начальство.

Плосконосый нахмурился, отступил на полшага и хрипло спросил:

— Ты кто такой?

Вот и славно. Спросил сам. Как Тимоха и говорил.

Я не спеша отряхнул шапку о колено, но обратно надевать не стал. Пусть смотрят.

— Господа, — сказал я. — Прошу простить за маскарад. Иначе меня к вам не пустили бы. Не хотелось тратить время на японскую бюрократию и препирательства с их охраной.

Помолчал секунду, потом коротко кивнул, как обычно кивали в фильмах всякие аристократические тузы. Надеюсь, родной кинематограф не обманул и кивок вышел правильный.

— Арсеньев Павел Александрович. Сын генерала Арсеньева. И у меня к вам разговор, который сильно изменит вашу жизнь.

Пару секунд во дворе никто не шевелился. Мне кажется, даже не дышал. Потому как прибалдели они с моего заявления знатно. Причём не ясно, кто больше, семёновцы или возчики. Последние даже разгружаться перестали. Замерли, таращась в мою сторону с ошалевшими физиономиями.

Первым очнулся плосконосый. Он повернулся к своим. Медленно, будто у него шея затекла. Затем растерянно спросил:

— Братцы… Это чего вообще?

Ответить ему не успели. Вперёд протолкался невысокий кряжистый дядька лет сорока пяти, в добротном полушубке и папахе, надвинутой на самые брови. Единственный, кто был выбрит. С кряхтением обошёл плосконосого, встал напротив меня шагах в трёх и уставился прямо в лицо.

Смотрел долго, не мигая, как приказчик на сомнительную ассигнацию.

— Урядник Никифоров, — сообщил он наконец. — Тут за старшего, покуда господин есаул отдыхает.

Ага. Вот и командир. Правда, не тот, который нам пока не нужен, а промежуточный. Такие в любой структуре имеются.

— Очень приятно, — кивнул я.

— Не спешите приятничать, ваше сиятельство. — Слово «сиятельство» он выговорил ровно, но с ощутимой паузой перед ним. Как человек, который эту формулу давно не произносил и не уверен, стоит ли произносить сейчас. — Дозвольте узнать. Арсеньев — это который под Ковелем бригадой командовал?

Я мысленно отвесил Тимохе земной поклон. Пластун ведь так и сказал: в полусотне сабель непременно сыщется хоть один, кто генерала лично знает. По той же причине вчера вечером перед сном вахмистр по моей просьбе коротко пересказал военные подвиги Арсеньева-старшего. Удивился, конечно, сначала, но я сказал, мол, до революции держался стороной от военной карьеры, а теперь хочу знать всё о батюшкином прошлом. Вроде бы прокатило.

Вот он и сыскался среди семёновцев знаток генерала Арсеньева. Причём на первой минуте.

— Батюшка под Ковелем не был, — ответил я спокойно. — Он в шестнадцатом уже в Ставке сидел. Под Ковелем без него обошлись.

Урядник дёрнул щекой, одобрительно хмыкнул. Проверял, зараза. И проверял грамотно. Подтверди я его слова про Ковель, он бы сразу понял, что перед ним самозванец.

— Верно, — согласился Никифоров. — Не был.

— А вы, стало быть, при нём служили? — уточнил я.

— Не при нём. Брат мой двоюродный служил, — урядник помолчал. — Много про генерала рассказывал.

Ну вот. Теперь можно и вторую карту выложить.

— Тогда спрошу вас, любезный, одну вещь, — сказал я. — Раз брат ваш при батюшке был, он вам наверняка рассказывал, как генералу Арсеньеву доклады подавали. С какой стороны заходить надлежало.

Урядник замер. Он понял, что я его вроде как тоже проверяю. Мало ли, вдруг сочиняет.

Секунды три семёновец вообще ничего не делал. Стоял и смотрел мне в переносицу. Потом снял папаху, провёл ладонью по седому затылку и вернул головной убор на место.

— Справа, — произнёс он уверенно. — Завсегда справа. Потому как левым ухом Александр Петрович не слыхал вовсе. Контузия старая, ещё с японской.

Во дворе кто-то шумно и очень удивлённо выдохнул.

— Всё верно. С японской, — подтвердил я.

И всё. Больше ничего добавлять не стал.

Если сейчас начну развивать тему, рассказывать про отца, про Ставку, про контузию — тем самым покажу, что мне важно их убедить. А человек, которому важно убедить, всегда выглядит подозрительно. Настоящему князю глубоко плевать, верят ему или нет. Он и так знает, кто он такой.

— Так если брат ваш при батюшке служил, он поди и вахмистра Гардеева знает? — спросил я вдруг, хотя этого вопроса точно не планировал задавать. Но раз уж пошла такая пьянка, можно попробовать. Вдруг и правда Тимоху знают.

— Вахмистр Гардеев? Тимофей Ильич? — удивился урядник. — Так с ним я и сам встречался. Приходилось, знаете. Ох и суровый он вояка…

— Прекрасно, — кивнул я. — Тогда вам будет радостно встретиться с ним вновь. Он нынче при мне служит.

Никифоров помолчал секунд пять. Потом развернулся к своим и коротко бросил:

— Братцы, шапки долой! Перед вами князь Павел Александрович Арсеньев.

И первым стянул папаху.

Эти его слова и простой жест сработали лучше всего. Он ведь не сказал «это правда князь» и не объявил, что проверка пройдена. Он просто отдал команду, а команду выполняют не думая.

Пятнадцать человек обнажили головы. Кто-то бодро, кто-то нехотя, один — с явной ухмылкой, но обнажили все.

Я стоял и разглядывал их. Двадцать пять градусов мороза, шесть утра, полтора десятка белогвардейцев, голодных и уставших от неопределённости, шпального двора. Смешно, если подумать. И одновременно ни хрена не смешно. Но самое главное — они меня признали.

— Благодарю, господа, — произнёс я. — Наденьте. Мороз.

Семёновцы зашевелились, натянули шапки. Кто-то потёр уши.

— Ваше сиятельство, — заговорил урядник совсем другим голосом, деловым. — Оно, конечно, честь для нас. Токма позвольте прямо. Вы к нам как попали и зачем?

— Прямо так прямо, — согласился я. — Попал с обозом, под чужим именем, потому что через ворота меня иначе не пустят. А зачем — скажу при всех. Собирайте людей.

Никифоров нахмурился.

— Всех — это как? Половина спит, четверо в карауле.

— Разбудите. — Я посмотрел ему в глаза. — Поверьте, любезный, за такое на вас никто не обидится.

Урядник пожевал губами.

Я его прекрасно понимал. Человеку велят поднять весь отряд ради разговора с чужаком.

Он на секунду покосился в сторону сторожки.

И вот тут стало окончательно ясно, что с есаулом у них не всё гладко. Потому что нормальный подчинённый в такой ситуации не косится. Он идёт и докладывает.

— Всё сделаем, ваше сиятельство, — сказал наконец Никифоров. — Только… — Он замялся. — Господина есаула будить прикажете?

Хороший вопрос. Правильный. И задан так, что ответ на него урядник хочет услышать вполне определённый.

— Не стоит, — сказал я. — Пусть отдыхает. Успеется. Я буду говорить именно с вами. И предложение у меня исключительно для вас.

Никифоров кивнул. Быстро, чтобы я, не дай бог, не передумал. Затем развернулся и пошёл к бараку, на ходу раздавая распоряжения. Двое отделились и потрусили ко второму строению, ещё один направился в сторону навеса, где стоял караул.

Двор зашевелился.

Я сунул руку в карман, вытащил оттуда восемь заранее припрятанных даянов. Затем приблизился к Го и его возчикам, которые смотрели на меня исподлобья ещё недовольнее, чем два часа назад. То, что меня признали князем, их удивило, но точно не обрадовало. Такой поворот вполне может иметь последствия. Просто так русские князья в простолюдинов не наряжаются, мешки на горбу не таскают.

— Держи, — я ссыпал монеты в ладонь старшему. — Просьба одна, не торопитесь разгружаться. Мне надо не больше сорока минут. Уедем вместе, чтобы не привлекать внимание японцев.

Го посмотрел на меня пристально, потом кивнул, сгрёб монеты и спрятал их в карман тулупа.

Отлично. Одной проблемой меньше.

Я развернулся и быстро дошёл до своих саней. Откинул рогожу, полез рукой под передок, к клину, который Осеев вбивал вчера ночью.

Пришло время доставать серебро.