В бараке стояли такие «ароматы», что первые секунды я просто замер на пороге и привыкал к запаху. На глаза даже слезы навернулись.

Портянки, махорка, немытые тела, дым от печки-времянки, которая половину этого дыма выпускала не в трубу, а внутрь. И поверх всего — тяжёлый креозотовый дух. Он тут, похоже, въелся в самые стены.

Выглядел барак, конечно, более чем скромно. Нары в два яруса вдоль обеих стен. Между ними проход шагов в десять. В дальнем конце стояла печка, возле неё сушились чьи-то штаны.

Народ набился плотно. Кто-то сидел на нарах, свесив ноги, кто-то стоял в проходе. Некоторые вообще примостились на корточках у стены. Разбуженные щурились и выглядели злыми. Караульные, которых сняли с постов, наоборот, были рады погреться в тепле.

Меня пропустили вперёд, к печке. Никифоров встал сбоку, чуть позади.

Я оглядел всех присутствующих. Заодно пересчитал по головам.

Пятьдесят два человека. Худые, обросшие, злые и уставшие. Все смотрят на меня. Не с почтением, кстати. Скорее с любопытством, крепко приправленным недоверием, и это, в общем, правильно. Князь князем, а пока не понятно, на кой чёрт явился и чего ждать от этого визита.

Я внутренне приготовился. Сейчас, пожалуй, будут самые важные в моей жизни переговоры. Сначала необходимо высказаться, деньги пока приберегу. Иначе они увидят серебро и вообще соображать перестанут. Первым делом побеседуем.

— Господа, — начал я. — Меня зовут князь Павел Александрович Арсеньев. Мне принадлежит лесопилка в полосе отчуждения, на которой живут двести русских беженцев. Думаю, многие из вас слышали моё имя неоднократно в определённом ключе. А некоторые даже и на лесопилке успели побывать. Правда, без приглашения. Вы уж не обессудьте за тот холодный прием, мы незваных гостей не любим.

Это был нехилый такой намёк на ночное нападение, когда семёновцы впервые столкнулись со мной и моими людьми.

Барак загудел. Не возмущённо. Скорее вразнобой, как гудит толпа, половина которой знает, что произошло, а вторая очень старается сделать вид — мы вообще ни при чем.

— Это ж тот самый Арсеньев! — выкрикнули с дальних нар. — Который наших на четвёртом разъезде положил! Строгова и всех!

Вот и первая ласточка. Быстро, однако.

Я медленно повернул голову в сторону крикуна. Отыскал его взглядом.

Это оказался здоровый детина в расстёгнутом полушубке. Он сидел на нарах, широко расставив ноги, и пялился на меня исподлобья.

Несколько секунд я молча изучал его бородатую физиономию с таким видом, будто при мне, при князе Арсеньеве, заговорила полковая вошь. Потом ответил:

— Тот самый, всё верно. И на разъезде много ваших полегло — тоже правда. Только позвольте напомнить, любезный, что вы по приказу есаула собирались мою общину вырезать под корень. Вместе с женщинами и детьми. Не преуспели в данном начинании исключительно потому, что я узнал о замыслах вашего есаула прежде, чем случилась беда. А до этого явились ночью, как разбойничья шайка, вели себя очень некультурно. Стреляли, бежали, кричали. Растревожили жителей общины. И это произошло до четвёртого разъезда.

Помолчал секунду, позволяя всем присутствующим проникнуться сказанным, потом развёл руки в стороны, будто предлагал посмотреть на себя.

— И ничего, как видите. Стою тут, разговариваю с вами. Обид не держу.

Детина открыл рот, однако тут же получил в бок локтем от соседа и заткнулся. На самом деле, ответить ему было решительно нечем. По большому счёту я исключительно прав. Мне семёновцы вообще никаким боком не упёрлись, пока не напали на лесопилку. Уже потом понеслось всё остальное.

Но сейчас это неважно. Разговор о взаимных обидах в подобной ситуации — дорога в никуда. Начни я оправдываться за разъезд или тыкать семёновцам тем, первым нападением, мы просидим до вечера, вспоминая, кто кому первым разбил нос. А вот когда сразу выкладываешь на стол их собственный грех, причём куда более паршивый, спорить становится неудобно.

Внезапно справа началось какое-то движение. С нижних нар поднялся человек и вышел на середину. Народ перед ним расступился сам.

Лет под сорок, может, чуть больше. Сухой, жилистый, с рябоватым лицом и заметной сединой в щетине. Шинель на нём была старая, но подпоясана и застёгнута на все крючки. Пожалуй, так аккуратно выглядели только он и урядник.

Я узнал его сразу, как только казак вышел вперёд. Добрался, значит, наш подхорунжий до своих, не замёрз.

— Господин Зверев, — кивнул семёновцу.

По бараку прокатился удивленный шепот. А подхорунжий даже бровью не повёл. Остановился шагах в трёх, заложил руки за спину и разглядывал меня секунд пять. Молча, без всякой злости.

Любопытно, но сейчас он казался более взрослым, что ли. В подвале Зверев выглядел жалко, и я, признаться, тогда его недооценил. Теперь, среди своих, это был совсем другой человек.

— Доброго дня, князь, — произнёс он.

— Вы никак обиделись, господин подхорунжий? — поинтересовался я. — Выглядите не сильно радостным из-за нашей встречи.

— Есть маленько, — спокойно ответил Зверев. — Кулаком вы меня, ваше сиятельство, при первом разговоре угостили изрядно. Однако с чем поспорить сложно, мы сами явились на вашу лесопилку. Тут вы правы. Так что всё было по делу. Возможно, на вашем месте я бы вообще убил за подобное непотребство. А вы крикнули своим, чтобы не преследовали. Остановили их. Дали нам уйти. Я помню. Да и в подвале ко мне ваши люди относились сносно. Те недоразумения, что между нами произошли, — итог моей глупости.

Я молча кивнул. Надо же, как значительно поумнел подхорунжий за последнее время.

— Вот какое дело, братцы, — продолжил Зверев, разворачиваясь к своим. — Князь, может, и не сильно хороший человек, и четвёртый разъезд на самом деле был. Только помните, что я вам сказал, когда вернулся? Нас с князем лбами столкнули специально. Правда его, он к нам не лез. А вот зачем столкнули и почему, это я вам тоже рассказывал. Про уговор есаула с майором Хондзё, про то, как он нас с тем оружием, которое хунхузы и люди князя забрали, под монастырь подвёл…

— Так это вы… — «удивлённо» произнёс я. Словно вовсе не рассчитывал на разговорчивость Зверева, когда позволил ему сбежать. — Вы начали правду казакам говорить… То-то Красильников жаловался майору, что о нём нелицеприятные истории из уст в уста передаются. Как он своих же предал и продал…

Зверев замер, обернулся ко мне.

— А это вам откуда ведомо, ваше сиятельство?

— Оттуда, что жалобы есаула собственными ушами слышал. Очень уж сильно он плакался японцу. Только не спрашивайте, как такое вышло, всё равно не расскажу.

Я говорил достаточно громко, чтобы и остальные хорошо разобрали каждое слово.

Семеновцы тут же отреагировали. Заорали все разом. Кто-то вскочил с нар и требовал доказательств не на словах. Кто-то ревел, чтобы все замолчали и дали дослушать. Никифоров рявкнул одно короткое слово, и шум стих примерно наполовину.

Я не стал торопиться с продолжением разговора, ждал, пока все успокоятся.

Перебивать такую волну возмущения нельзя ни в коем случае. Пусть выговорятся. Человек защищает только ту мысль, до которой дошёл сам, а не ту, которую ему принесли на блюде.

Зверев тем временем не сводил с меня глаз. И, надо отдать подхорунжему должное, оказался он достаточно сообразительным. Подался вперёд, затем тихонько спросил:

— Ваше сиятельство. Дозвольте задать вопрос не по существу.

— Задавайте.

— Я в ту ночь с лесопилки ушёл сам? — Он смотрел мне прямо в лицо. — Или как?

Вообще, конечно, можно было бы объявить на весь барак — никуда вы, милостивый государь, не убегали, вас выпустили. Дверь открыли да в спину подтолкнули. Красиво бы вышло, спору нет.

Только в таком случае выставлю его дураком. А мне такое не надо. Зверев про есаула правду рассказывал, люди ему верили. Если это доверие подорвать, сам же пострадаю.

Поэтому ответил ещё тише, чем был задан вопрос:

— А вы подумайте, господин подхорунжий. У вас, честное слово, очень хорошо получается думать.

Казак побледнел, отвёл глаза и очень медленно сделал два шага назад. Ему стало обидно, это понятно. Только обида была на себя самого. Он тут хвалился, наверное, как у князя из-под носа ушёл, а получается — просто позволили.

Я снова повернулся к остальным семёновцам. Они как раз окончательно успокоились и замолчали.

— Господа. Прежде чем продолжим, скажу ещё одну вещь, чтобы после не было недомолвок.

Обвёл взглядом барак.

— На четвёртом разъезде мои люди стреляли в ваших, а ваши в моих. Дело там было не в вас и не во мне. Дело было в японцах, которые нас с вами столкнули лбами, чтобы поглядеть, кто кого одолеет. Вы уж простите за прямоту, господа, но в эту историю вы влезли сами. А теперь спрошу. — Я выдержал паузу, многозначительную. — Вам ведь обещали оружие. Винтовки, пулемёты, патроны вагонами. Скажите, братцы, для чего? Чтобы вы разбойничьей шайкой носились по Маньчжурии и наводили смуту там, куда японцы пальцем ткнут?

Белогвардейцы молча пялились на меня, некоторые даже смутились.

— Мой батюшка был генералом, и он всегда говорил, что для военного человека честь важнее всего, — продолжил я. — А у русского офицера честь вообще в крови и на всю жизнь. У казака — тем более. Так вот, господа. Объясните мне, где тут честь? Вас как дрессированных псов собрались науськивать и засылать в самые отвратные места, чтобы раскачивать Маньчжурию. Этого ли вы хотели, когда надевали шинели и брали сабли в руки? Вы! Цвет казачества, который до сих пор остался верен империи!

Никто не ответил. Но я иного и не ожидал. Вопрос был из тех, на которые человек отвечает сам себе, наедине, без свидетелей. Тут главное, чтобы семёновцев проняло. Потому как давил я на самые больные точки. Честь, Отечество, казачья удаль.

— Есть ещё одна вещь, господа, о которой вам, полагаю, знать положено, — мой голос зазвучал чуть громче. — Около недели назад майор Хондзё передал вашему есаулу пять тысяч иен. Всё за ту же услугу — за убийство людей князя Арсеньева. Двадцать тысяч были обещаны отряду позже. Их вы, надо думать, увидите примерно тогда же, когда с вами рассчитаются в Гродеково. То есть никогда. Потому что я не собираюсь сидеть сложа руки и не позволю причинить вред своим людям. Но разговор сейчас не об этом, а о тех пяти тысячах, которые спрятаны у есаула.

Тишина в бараке изменилась. До этого момента белогвардейцы слушали чужого человека, который рассказывает про политику, про японцев и про честь. Материи, конечно, важные, но далёкие. А тут прозвучала цифра. Вполне реальная и конкретная.

Про то, что командир продался японцам, семёновцы уже поняли сами, не дураки. А кто не понял, тому подхорунжий Зверев рассказал. Фишка в том, что по нынешним временам позора в этом нет никакого. Все кому-то за что-то продаются. А вот пять тысяч иен, которые лежат в тёплой сторожке, — это совсем другой коленкор.

— Все мы, господа, умеем хорошо считать, — теперь в моём голосе звенело возмущение. — На такую сумму два месяца можно кормить весь отряд и лошадей. Причём кормить хорошо. Мясом, крупой, свежим хлебом. Можно овёс приобрести для коней. Тогда почему они мучаются там?

Я резко вскинул руку и ткнул пальцем в двери, ведущие на улицу. Семёновцы, как загипнотизированные бандерлоги, одновременно повернули головы.

— Почему ваши кони так выглядят? Почему у них рёбра торчат наружу, а сами они еле держатся? Им ведь про замыслы есаула не объяснишь. Про политические интриги не расскажешь.

Кто-то в дальнем углу поднялся с нар. Медленно, тяжело. Потом ещё один. Плосконосый, который час назад чуть не в драку кидался, выпрямился и посмотрел на урядника.

— Ефим Данилыч, — произнёс он глухо. — Это чего ж такое-то? Неужто правда пять тысяч где-то припрятаны?

Никифоров молчал. Стоял, глядя в пол, и беззвучно шевелил губами, будто пытался проверить мои подсчёты.

На самом деле сомнений в моих словах у него не возникло. Видимо, прецеденты с есаулом уже бывали. Он сейчас думал о другом. Ему предстояло сделать выбор, после которого обратной дороги не будет.

Я тоже притормозил со своими пафосными речами. Пусть решает сам. Чтобы потом не обвинили князя Арсеньева в том, что это он казаков с пути сбил.

В реальности, конечно, так и есть. Я скотским образом манипулирую этими людьми, толкаю их в нужную сторону. Но по факту приказ должен отдать урядник. Тогда всё, что последует дальше, будет выглядеть как внутренние разборки семёновцев.

Никифоров помолчал ещё секунд десять. Потом поднял голову, обвёл взглядом соратников.

— Митрич. Зубов. Пойдёте со мной, — сказал он ровно. — За господином есаулом. Кинжалы проверьте. Наганы оставить.

Я мысленно сделал отметку, что урядник вполне сообразительный малый. Вряд ли Красильников сам побежит в барак отчитываться о спрятанных деньгах. По-любому его приведут силой. В качестве аргументов кинжалы лучше всего. Тихо, быстро, очень убедительно.

Урядник развернулся и вышел. За ним последовали ещё двое. Все семёновцы теперь как зачарованные смотрели на дверь. Ждали.

Я тоже смотрел и тоже ждал. Сейчас решалось вообще всё. Дальше от меня уже ничего не зависит. Прикинул в голове, сколько сейчас времени. Часы с собой не брал, вдруг кто-нибудь заметил бы. Мне надо было попасть на территорию двора неопознанным.

Чисто теоретически Гастон уже должен быть на месте. Мы договорились, что он займет позицию к шести часам.

Прошло от силы минут пять, может, чуть больше. Потом дверь распахнулась, и есаула Красильникова втолкнули в барак.

Выглядел он паршиво. Лицо красное, бешеное, волосы взлохмачены. Бекеша накинута прямо поверх исподнего. Ну и несло от него изрядно. Свежим, «ароматным» перегаром.

Сопровождали Красильникова урядник и те двое, что ушли вместе с ним. Один из казаков держал в руке кинжал, остриё которого смотрело прямо есаулу в спину. Второй нёс что-то небольшое, завёрнутое в серую тряпицу.

— Вы что, сволочи, совсем белены объелись? — заорал есаул с порога. — Никифоров, ты что творишь, скотина⁈ Под трибунал захотел⁈

Урядник молча забрал свёрток у казака, прошёл вперед, положил его на край свободных нар. Прямо на доски, чтобы все видели. Потом аккуратно развернул тряпку.

Это были деньги. Ровная стопка иен, перетянутая бумажной лентой. Новенькие, свежей печати, ещё даже не растрёпанные по краям.

В бараке кто-то длинно, с чувством выругался.

— В сундуке лежали, — сообщил урядник семеновцам. — Под бельём.

Красильников уставился на пачки, моргнул несколько раз. Он, конечно, видел, как свёрток доставали, но то ли не до конца верил, что Никифоров рискнёт вот так запросто положить заначку на виду у всех, то ли ещё не проснулся и плохо соображал.

В любом случае есаул сделал самую большую глупость, которую только мог сделать. Начал оправдываться.

— Братцы, — заговорил он торопливо, — Вы погодите. Погодите, я объясню. Это ж не мои деньги. Это отрядные, я их берёг. На чёрный день берёг, на дорогу.

— На чёрный день… — медленно повторил Никифоров.

Сказал ровно, без всякого выражения. Так повторяют за пьяным, чтобы тот сам услышал, какую хрень несёт.

— Именно! — Красильников затряс башкой так, что у него несколько раз клацнула челюсть. — Сам подумай, Ефим Данилыч. Раздай я их сейчас — что будет? Разбредётесь по кабакам, пропьёте за неделю, и всё. А я о людях думаю. О будущем. Придёт время — каждый получит своё, до последней копейки, слово даю…

— Прошка Сивцов, — сказал урядник.

Есаул осёкся на полуслове. Вытаращился на Никифорова, будто увидел призрак.

— Прошка Сивцов помер пять дней назад, — продолжал казак. — От чего помер, помнишь? Оттого, что ранили парня еще на четвёртом разъезде, а лекаря ему не было. Лекарю платить надо. Ты сказал — нет ни копейки. Речь потом над ним говорил. Хорошую речь, трогательную. А в сундуке у тебя вот это лежало.

Красильников снова растерянно моргнул, потом посмотрел направо, налево. Искал поддержки. В итоге увидел меня и сделал вторую глупость. Переключился на чужого человека в момент, когда речь шла об умершем своём.

— А это ещё кто такой⁈ — выкрикнул Красильников, тыча в мою сторону пальцем. — Никифоров! Ты кого в отряд привёл⁈

Я мысленно усмехнулся. Идиот, прости господи. Как его вообще есаулом назначили? Ему сейчас надо свою правоту отстаивать, за этого Прошку каяться. Врать так, чтобы хотя бы половина поверила. А он снова хозяина включил.

— Здравствуйте, господин Красильников, — ответил я спокойно. — Мы с вами заочно знакомы. Князь Арсеньев перед вами. Павел Александрович.

Есаула перекосило так, что мне всерьёз показалось, будто его сейчас хватит инсульт. А потом последовала третья, финальная глупость. Она есаула и добила. Вернее, он сам себя ею добил.

— Братцы, врёт этот князь! — снова заорал Красильников. — За нос вас водит! Не слушайте его! Никифоров, я тебе приказываю…

— Приказываешь, — задумчиво произнёс урядник. — Приказывать у тебя больше права нет. На воре и шапка горит. Ты сам сейчас слова князя подтвердил. Мы ведь ничего тебе не успели сказать. Может, его сиятельство просто поздороваться зашёл. Ан нет. Ты сразу про враньё заговорил. Значит, в словах князя одна чистая правда. — Никифоров развернулся к остальным белогвардейцам, будто Красильников на самом деле перестал существовать, — Братцы, что будем с есаулом делать, давайте решать?

Вот тут пора было уже вмешаться.

— Погодите, господа. — Я сделал шаг вперёд. — Насчёт есаула решите, когда озвучу главную причину своего появления. Это ведь действительно не визит вежливости. Про господина Красильникова рассказал вам правду, чтобы у вас было понимание. Считаю, люди должны видеть всю картину целиком. А так, по совести сказать, пришёл к вам совсем за другим, — Выдержал паузу, потом выложил свой основной козырь, — Службу предлагаю вам, братцы.

По бараку пронёсся сначала удивлённый вздох, потом громкие шепотки. При этом никто меня не перебивал, слушали внимательно.

Красильников попытался что-то вякнуть, но стоящий рядом то ли Зубов, то ли Митрич, не разобрался кто из них кто, шустро схватил бывшее начальство за шиворот, тряхнул и велел заткнуться. Если, конечно, у есаула имеется желание, чтобы все зубы остались на месте.

— Условия следующие, — я говорил спокойно и деловито. — Жалованье первого числа каждого месяца. Серебром. Крыша над головой, тёплая, благоустроенная. Кормёжка три раза в день. Лазарет с настоящим доктором. Овёс лошадям сколько необходимо.

— А взамен что? Служба-то какая? — выкрикнул один из семёновцев.

— Служба — охрана моего предприятия и моих людей, — с готовностью ответил я. — Не разбой, не провокации, не резня неповинных людей. Кто не хочет служить — пусть скажет сейчас, получит небольшую компенсацию и пойдёт с миром.

— А присяга? — крикнули с другой стороны.

— Присягу вы давали государю императору. Государя нет уже два года. Армия распущена приказом атамана от двадцать пятого ноября. Вы, уж простите, никому больше не нужны. От вас отреклись. Мне присяга не требуется. Только договор, подписанный по всем правилам. О найме на службу. Обычное дело, между прочим. Так во всём мире живут.

Никифоров помолчал, потом обвёл белогвардейцев взглядом.

— Братцы, — сказал он. — Кто как мыслит?

Красильников снова попытался что-то выкрикнуть, но тут же получил обещанный удар «в рыло». То ли от Зубова, то ли от Митрича. Чёрт их разберёт. Есаул крякнул и осел на пол. Его заботливо подняли под белые ручки, швырнули на нары. Чтобы не мешался под ногами.

Первым отозвался Зверев. Он вышел вперёд и громко сказал:

— Я пойду.

Потом плосконосый. Потом ещё двое от печки. Потом сразу человек десять вразнобой, и дальше пошло уже волной, так что считать стало бессмысленно.

Против не высказался никто.

Урядник дождался, пока шум стихнет, затем подытожил:

— Стало быть, решили. Ваше сиятельство, велите собираться?

Вообще, когда планировал поездку на шпальный двор, если честно, именно на такой исход и рассчитывал. По-хорошему, мне семеновцы и даром не нужны. Один черт свалю из Маньчжурии достаточно скоро. Тут своим бы людям ума дать с этим отъездом.

Но с другой стороны, это был единственный верный выход, чтобы обезопасить и себя, и лесопилку.

Пятьдесят два человека моя община потянет. Расселить их сможем. Еду прикупим, овса завезём. С конюшней пока проблема, но у нас дерева на лесопилке навалом, да и финансы имеются. Обустроим коняшек.

Конкретно сейчас стоит другой вопрос. Вернее, два. Что же в итоге делать с Красильниковым и как забрать отсюда полсотни человек на глазах у японцев?