На товарную станцию я приехал в начале четвёртого.

Темень стояла такая, что дорогу различал больше на ощупь и наугад, чем глазами. Электрического освещения тут нет и не было отродясь. Светил только один керосиновый фонарь над воротами склада, да и тот еле теплился.

Место, где собирается обоз, мне указал Чжао.

Ответ от него пришёл вчера ближе к вечеру, с китайским мальчишкой лет двенадцати. Пацан вручил караульным сложенную вчетверо бумажку, дождался, пока Макар отдаст её мне в руки, потом развернулся и утопал в темноту. От денег отказался.

В записке было три строчки без обращения и без подписи.

«Хуан вписал нужное имя. Товарная станция, склады за угольной эстакадой. Быть к трём, выход в четыре. Встать в хвост, старшего слушать, лишнего не говорить».

Коротко и по делу. Чжао вообще лишних слов не тратит ни в разговоре, ни на бумаге.

Кобылу я направил к воротам, туда, где угадывались тёмные силуэты саней. Ехал шагом, потому что во дворе тут навалено всякого добра, и в темноте наскочить на что-нибудь проще простого.

Состояние было разбитое. Ночь выдалась паршивая.

Спал я часа два, если можно назвать сном то состояние, в котором ворочаешься и слушаешь, как в печке трещат дрова.

Всё остальное время ушло на подготовку. Осеев ковырялся с санями до полуночи, выпилил в передке гнездо, уложил туда мешочек с серебром, забил клином и замазал так, что я сам потом не нашёл с первого раза. Шаховская выдала необходимую одёжку — тулуп с чужого плеча, шапку, валенки. Всё ношеное, пахнущее чужим человеком и дымом.

А ближе к ночи я сел писать.

Вот это оказалось самым паршивым делом за весь день.

Для начала — дарственная на лесопилку. От руки, на обычном листе, без нотариуса и без печатей. Юридической силы у такой бумаги примерно как у детского рисунка, но Соломон Маркович сделает из неё правильный документ. Он и не такое проворачивал.

Лесопилку отписал Тимофею.

Не потому что казак умеет управляться с хозяйством. Не умеет и учиться не станет. Просто он единственный, кому здесь можно доверить двести человек, не опасаясь, что через месяц эти люди окажутся на улице.

Отдельной строкой указал Селиванова. Он должен остаться управляющим. А Корф начальником охраны. Оба при своих должностях, при своём жалованье, при своих правах. Чтобы Тимоха не наломал дров и чтобы никто из общины не сорвался с места.

Потом позвал барона.

Разговор вышел короткий, и Владимиру Николаевичу он не понравился с первой минуты.

Я выложил ему всё. Про золото в тоннеле — пятьдесят шагов от развилки, третья крепь после поворота. Про то, что производство надо продавать, желательно Ковальскому и по возможности как можно быстрее, если я не вернусь. Про свёрток с печатями Чжан Жуна, который следует передать Манью.

Сложнее всего было озвучить самое главное.

— Владимир Николаевич, как только всё уладите, уезжайте. Из Харбина надо уходить.

— Куда, ваше сиятельство?

— В Шанхай. Или дальше, куда получится. Но в Маньчжурии оставаться ни в коем случае нельзя.

— Помилуйте, зачем? Здесь двести человек при деле, при крыше, при хлебе…

— Пять лет, — сказал я. — Максимум пять лет, Владимир Николаевич. Потом здесь станет очень плохо. Настолько, что вспоминать эту зиму будете как счастливое время.

Корф выпрямился, помолчал секунд десять.

— Откуда вы это знаете?

— Не спрашивайте. — Я посмотрел ему прямо в глаза. — Просто поверьте. Я о вас всех беспокоюсь и без повода такое не скажу.

Барон не поверил. Это было написано на его физиономии крупными буквами. Но спорить не стал, потому как понял главное — я говорю серьёзно.

— И последнее. Тимофею про бумагу ни слова. Если вернусь, заберу её обратно.

— Ну а в другом случае?

— Скажете вахмистру правду.

Вот тут Корф всё-таки не выдержал.

— Ваше сиятельство…

— Ни в коем случае раньше не говорите, — повторил я. — Иначе он через час будет мчаться в сторону шпального двора с саблей в зубах. Вы его знаете.

Барон знал, поэтому просто козырнул и вышел.

Примечательно, что каждый раз, когда я произносил фразу «не вернусь», Корф морщился и отводил взгляд. Ему это не нравилось. Даже, наверное, пугало. Но он не пытался меня одёргивать или уговаривать остаться дома. За то время, что мы провели в Харбине, Владимир Николаевич понял, когда князь Арсеньев прислушается к совету, а когда поступит по-своему.

Мог ли я не ездить на шпальный двор вовсе? Конечно, мог. Но проблема сама не исчезнет. Красильников представляет для меня угрозу ничуть не меньше, чем майор Хондзё. Тем более когда при нём большой отряд вооружённых, опытных в войне людей. Сидеть и ждать, пока они всё-таки явятся на лесопилку, чтобы причинить вред общине? Увольте.

И ещё один момент. Я не испытывал страха. Чуйка настойчиво говорила мне — справишься, Серёга. Не из такого дерьма выбирались. Интуиция, которой вполне доверяю, настойчиво шептала — всё будет ровно. Поэтому все приготовления на случай невозвращения были скорее подстраховкой и разумным способом подстелить соломку для тех, кто мне дорог и кто поверил в князя Арсеньева. Не более.

Вот такой у меня вышел вечер.

Я вынырнул из воспоминаний, потому что кобыла остановилась сама. Дальше дороги не было — впереди чернели сани, составленные вдоль складской стены.

Приехали.

Я слез в снег.

Ноги после часа езды на санях затекли. Пришлось постоять, подержаться за оглоблю. Где-то впереди фыркали лошади, негромко переговаривались люди — коротко, в два-три слова, как говорят те, кто ещё не проснулся.

Я взял кобылу под уздцы и повёл её вдоль стены.

Саней было восемь. Мои выходили девятыми.

Разговор впереди оборвался, кто-то поднял керосинку. Пятно жёлтого света поползло по снегу, добралось до моих валенок и полезло вверх.

Навстречу мне вышли трое. Ещё пятеро остались возле саней.

Впереди топал невысокий кривоногий китаец в стёганом халате поверх ватника. Лет пятидесяти, лицо тёмное и плоское, как обожжённая доска. Левый глаз у него был полуприкрыт, но явно не потому, что китайцу так хотелось. Похоже на старую травму. Вдобавок он всё время подслеповато щурился, будто в лицо ему постоянно летел дым. Керосинку нёс сам, никому не отдавал.

Двое других держались чуть позади. Один совсем молодой, лет восемнадцати, метис. Похоже, кто-то из его родителей был китайцем, а кто-то русским. Этот смотрел на меня зло, в открытую, не пряча. Второй был ему полной противоположностью — мужик под сорок, кряжистый, с плечами грузчика. Он замер вполоборота, спрятав руки в рукава, и принялся разглядывать не меня, а мою кобылу. Скорее всего, прикидывал, дойдёт ли она до места или встанет на полдороге и придётся мешки с моих саней раскидывать по чужим саням.

— Иванов? — спросил кривоногий на достаточно неплохом русском. Он у них, так понимаю, за старшего.

— Иванов, — согласился я.

Китаец поднял лампу выше, подержал её у моего лица дольше, чем требуется, чтобы разглядеть человека. Я опустил глаза, переступил с ноги на ногу, уставился куда-то в район его сапог. Как учил Тимоха.

Хотя желание имелось совершенно обратное. Взять эту чёртову лампу и разбить её о голову старшего обоза. Что за скотская манера светить порядочным людям в лицо да ещё разглядывать их как картину в Третьяковке. Причём судя по недовольному выражению лица — хреновую картину.

В итоге что-то всё-таки я сделал не так. Наверное, недостаточно быстро потупил взгляд. Китаец вдруг взял меня за запястье и повернул руку к свету. Наверное, хотел убедиться, что перед ним работяга, а не хрен с горы.

Секунды три он разглядывал мою ладонь. Я за это время тридцать раз мысленно поблагодарил Тимофея за его подсказки.

Руки мои, надо признать, выглядели удручающе. Для меня по крайней мере точно.

Разбитые костяшки, чёрное под ногтями, трещины на сгибах. Всё, как и должно быть.

Старший отпустил мою руку и что-то буркнул через плечо своим, на этот раз по-китайски. Молодой не ответил, а плечистый выразительно хмыкнул. Судя по интонации этого хмыка, обо мне сказали что-то нелицеприятное.

— Меня зовут Го, — сообщил китаец, ткнув себя пальцем в грудь. — Обоз мой. Пойдёшь последний.

— Последний так последний, — смиренно согласился я.

— Отстанешь — ждать не будем, — добавил старший. — Сани твои, беда твоя. На воротах молчи, глазами так не зыркай. Бумага есть, говорить не надо.

Я кивнул. Всё это мне уже написал Чжао, слово в слово, только короче, и пояснил Тимоха.

Го помолчал, пожевал губами. Потом снова поднял керосинку.

— Сунь из-за тебя дома сидит, — сказал он. — Пятый год с нами ездит. Сегодня не поехал. Дети трое.

Вот оно.

Я, конечно, предполагал, что артель мне не обрадуется. Только думал, дело в обычной нелюбви к чужаку. А оно вон как. Хуан вписал в список постороннего, а списочных мест ровно девять, и лишних не бывает. Значит, кого-то вычеркнули. И этот кто-то сейчас сидит в фанзе на Пристани и объясняет жене, почему сегодня без денег.

Меня они видят первый раз в жизни. А Суня знают пять лет.

— Работать будешь за двоих, — заявил Го. — Своё скинешь и нам поможешь. Так будет честно.

Ага. Вот теперь пошёл настоящий разговор.

В прошлой жизни я это видел раз двести. Заходишь в новую компанию, и первым делом кто-нибудь пробует, насколько тебя можно продавить. Причём не со зла и даже не за выгодой. Просто чтобы все посмотрели и запомнили, кто тут какое место занял.

Сейчас ситуация чуть сложнее. Прогнусь сразу — реально буду носить чужие мешки, а потом и чужие грехи. Полезу в бутылку — получу мандюлей. Девять человек против одного — это весомый аргумент, и никакой Хуан не поможет.

Значит, ни то ни другое.

Я посмотрел на Го. Не в глаза, чуть в сторону, но и голову не опустил.

— Своё только скину, — заявил уверенным тоном.

— Мало. Ты новый, должен уважение заслужить.

— Своё скину, — повторил я тем же голосом. — Хуан меня вписал вместо вашего Суня. С Хуаном и говори.

Повисла тишина, нехорошая такая.

Молодой позади что-то сказал, коротко и явно с матерком. Третий, тот, что постарше, тронул его за рукав, мол, погоди, не горячись. Сейчас этот Иванов одумается.

Го стоял и щурился на меня своим единственным рабочим глазом. Соображал. Я его прекрасно понимал — человеку надо решить, кто перед ним. Если работяга, которого поставили сверху, то с ним ссориться незачем, он такой же подневольный. А если чей-то человек, то тем более незачем.

В любом случае вслух я его не унизил, он вполне сохранит лицо при своих людях. Так что развернуться ему не на чем.

— Ладно, — сказал старший наконец.

Опустил лампу. Пятно света ушло с моих валенок в снег.

— Выдвигаемся в четыре часа. Жди. Только не усни смотри. Уедем без тебя.

Го развернулся и пошёл обратно к саням. Двое сопровождающих двинулись следом. Молодой оглянулся через плечо шага через три, но уже без прежнего запала.

Я забрался на передок, разобрал вожжи, сунул руки в рукава.

Кобыла вздохнула и переступила на месте. Она вообще не понимала, какого чёрта от неё чего-то хотят, когда того и гляди явится лошадиная смерть и заберёт её в лошадиный рай.

Впереди, в темноте, кто-то с хрустом обламывал лёд с полозьев.

Тронулись ровно в четыре.

Го проехал вдоль саней, что-то крикнул, и обоз пошёл — гуськом, в затылок, с промежутком шагов в двадцать. Мои шли последними. Впереди покачивался тёмный горб чужих мешков, и больше в мире не было ничего.

Дорога заняла часа два, не меньше.

Ветер тянул с реки, ровный и злой, лез под тулуп, находил каждую дырку. Пальцы даже в рукавицах, коими меня снабдила Шаховская, онемели через полчаса. Потом, правда, отпустило. Надеюсь, не отнялись окончательно.

Особенно порадовала кобыла. Она топала сама, за чужим хвостом, и вожжи ей были нужны примерно как мне вторая пара валенок. Хотя сравнение, пожалуй, не особо подходящее. Я бы от второй пары не отказался.

Зато времени на подумать вышло с избытком.

От нечего делать я принялся перебирать предстоящий разговор с семёновцами. Попытался представить, как войду в их барак, что скажу первым, как спрошу про генерала Арсеньева. Прогнал в голове приблизительную схему шпального двора, описанную Корфом, и возможные расхождения с ней. Потом заново принялся выстраивать в голове беседу. В какой-то момент поймал себя на том, что пошёл уже на третий круг, и заставил себя прекратить. Это уже не подготовка, а какой-то невроз.

Мост прошли в темноте.

Над головой чёрными решётчатыми арками потянулись фермы — стальные пролёты, склёпанные из уголка и полосы, каждый саженей по двадцать пять. Днём эта громадина смотрится красиво, а ночью от неё остаётся только рисунок из железных треугольников на чуть менее чёрном небе да редкие заклёпки, поймавшие свет от чужой керосинки.

Мост тут общий. Посередине, по всей длине, уложен железнодорожный путь — тот самый, по которому идут составы КВЖД, от станции Маньчжурия до самого Владивостока. А по бокам от рельсов пущены дощатые настилы для гужевого проезда. Узкие, в одну повозку, с хлипкими перилами. Именно по такому настилу мы сейчас и ползли.

Придумано, надо признать, экономно. Строить два моста через Сунгари никто не собирался, вот и совместили. Только вот кто ездит по этим доскам, всякий раз оказывается в нескольких саженях от проходящего паровоза, и деваться ему некуда.

В этом мы очень скоро убедились. Впереди по путям, навстречу обозу, потянул товарный

Сначала выплыл жёлтый огонёк паровозного фонаря, мутный и тусклый, потом навалился звук. Металл загудел низко и длинно, будто кто-то провёл смычком по гигантской струне. Гул растёкся над рекой, отразился от берега и ушёл куда-то в поле.

Кобыла прижала уши, но шага не сбавила. Решила, чего уж там, раз в сани запрягли, никакой паровоз теперь не страшен.

Полозья пошли ровнее, снизу, из-подо льда, потянуло речным холодом. А ещё через минуту мост кончился, и мы съехали на берег.

Вскоре началось то самое мёртвое место. Ни огонька, ни собаки. Один раз слева мелькнул силуэт водокачки, и всё.

А потом я почуял креозот.

Сначала слабо, на грани. Затем плотнее, гуще — тяжёлый смоляной дух, от которого щиплет в носу. Значит, мы уже близко.

Впереди из черноты выплыли два фонаря и забор шпального двора.

Обоз встал.

Ворота оказались куда основательнее, чем я думал. Створки высокие, обитые полосой, с калиткой сбоку. Рядом — караулка с окошком, из трубы валит дым. У калитки стояли трое.

Двое солдат с винтовками за спиной остались на месте, а к головным саням вышел третий. Унтер, судя по петлицам. За время пребывания в теле князя Арсеньева, благодаря Тимохе, я и в таком начал разбираться. Маленький, аккуратный, в шинели, застёгнутой на все крючки.

Вёл японец себя ровно как и говорил Корф. Никакой инициативы, никакого интереса. Просто подошёл проверить, что написано в бумаге, с тем, что видит своими глазами.

Го слез с саней и подал наряд.

Унтер развернул лист, подсветил фонарём, повёл пальцем по строчкам. Медленно. Один из солдат тем временем пошёл вдоль обоза, считая сани. Дошёл до моих, потоптался, вернулся. Что-то сказал унтеру. Тот оторвался от бумаг, поднял голову и заговорил. Что примечательно, по-русски.

Оно и понятно. Японец китайской грамоты не знает, Го японской тем более, а вот русский в Харбине — язык, на котором объясняются все. Хоть китаец с японцем, хоть татарин с греком. Двадцать лет город строили русские, все на этом языке торговались, нанимались и ругались.

— Сунь где? — спросил японец.

— Дома, — ответил Го.

— Почему дома?

— Хворает.

Унтер нахмурился, подозрительно прищурился, а потом заявил:

— Третьего дня был здоров. Возил мешки на товарную, я его там видел.

Ах ты ж зараза. Вот тебе и деревянная японская служба без всякой инициативы. Барон говорил, эти ребята сверяют бумагу с людьми, ни во что не лезут. Так они и не лезут. Просто времена нынче такие, что всем везде мерещится подстава. Унтер этого Суня сто раз уже с обозом пропускал, а тут вдруг Суня заменили на какого-то Иванова. Сомнительно выглядит для японца.

Го начал объяснять. Быстро, бойко, размахивая рукой. Про Хуана, про подрядчика, про то, что вписано честь по чести и оттиск стоит.

Японец слушал с абсолютно пустым лицом.

Я тем временем сидел на своём передке и лихорадочно соображал.

Ситуация вырисовывалась поганая. Тут ведь дело не в бумаге и уж точно не во мне лично. Унтер второй месяц пропускает через эти ворота одних и тех же девятерых китайцев. Он их знает в лицо, знает по именам, и в его аккуратной служивой башке они лежат ровными рядами, как патроны в подсумке. А сегодня один патрон другого калибра.

Спорить с японцем бессмысленно, договариваться бесполезно и даже чревато последствиями. Он не берёт взяток, не идёт навстречу и не входит в положение. Ему поставили забор, дали список, и всё, что не совпадает со списком, для него не существует.

— Хуан пусть пишет что хочет, — сказал унтер наконец. — Я Суня знаю. Иванова не знаю. Иванов разворачивает и едет обратно.

Го дёрнул щекой и оглянулся на меня. Взгляд у старшего был совершенно однозначный. Мол, слышал? Разворачивайся, любезный, и не задерживай обоз. У нас восемь саней стоят на морозе, лошади парят, и ссориться с караулом никто не собирается.

А вот такое в мои планы совсем не входило.

Похоже, тактика «смотреть в землю и молчать» только что полетела ко всем чертям. Придётся брать ситуацию в свои руки.