Ерёма тронул, пролётка выкатилась с Китайской улицы и двинулась в сторону Пристани. Я подождал, пока свернём с людной улицы, потом наклонился к вознице.

— Ерёма, за Сунгарийский мост поедем. По старой дороге, что вдоль ветки.

Возница обернулся, посмотрел на меня с сомнением.

— Так там же ничего нету, ваше сиятельство. Пусто.

— Вот и посмотрим на это пусто.

Еремей пожал плечами, отвернулся и больше вопросов не задавал.

Гастон сидел молча, смотрел вперёд и терпеливо ждал, когда я наконец объясню, зачем вытащил его из-под танка и катаю по городу.

— Слушай внимательно, — начал я. — Завтра до рассвета мне придётся уехать. Одному. На японскую территорию за Сунгарийским мостом.

Танкист повернул голову. В его взгляде появилось любопытство. Однако вопросов он по-прежнему пока не задавал.

— Там расположился отряд, — продолжил я. — Русские белогвардейцы, семёновцы. Командует ими есаул Красильников. Тот самый, который собирался вырезать мою лесопилку.

— Надеюсь, князь, ты едешь к нему не для того, чтобы засвидетельствовать своё почтение? — с абсолютно серьёзным лицом поинтересовался Гастон.

— Конечно, нет. Есаул мне без надобности. Мне нужны те полсотни людей, которые находятся под его началом.

Гастон помолчал секунды три, глядя на дорогу. Потом спросил:

— И у тебя есть план?

— Конечно, есть, — ответил я. — Попаду на территорию японцев с обозом, который принадлежит китайской артели. Меня впишут в список как возчика.

— Так. Попадёшь внутрь, понятно, — кивнул француз. — А как выйдешь?

Хороший вопрос. Правильный. Именно с этого вопроса я и начал бы на его месте.

— Обратно — как получится. Если всё сложится, выйду с тем же обозом, как порядочный человек. Если не сложится, придётся уходить иначе.

Я осёкся, подумал пару секунд, потом хмыкнул и покачал головой.

— Впрочем, «уходить» — неподходящее слово. Придётся бежать.

— Вот об этом и расскажи, — спокойно попросил француз.

Мы как раз выехали на мост. Колёса застучали по накатанному, слева и справа потянулись фермы, внизу белым лежала замёрзшая Сунгари. Ветер тут был совсем другой, злее, с реки.

— Там шпальный двор, — начал объяснять я. — Корф в общих словах обрисовал мне, как выглядит это хозяйство. Но самое главное — там должна быть узкоколейка, по которой шпалы вывозили на основную ветку. Она обязательно есть.

— Второй выход, — сразу сообразил Гастон.

— Именно. Японский караул стоит у ворот, с противоположной стороны. Нас интересует задняя часть двора. Караула там нет и быть не может, потому что охранять нечего.

Я помолчал секунду, потом продолжил.

— Твоя задача следующая. Завтра ты устроишься в засаде, где узкоколейка выходит на основную ветку. С пролёткой и оружием. Если я появлюсь через ворота — прекрасно, ты меня просто не дождёшься и вернёшься домой. А если всё пойдёт не так, как задумано…

— Значит, будешь бежать. Как и предполагал, — усмехнулся Гастон.

— Значит, буду, — согласился я. — И бежать быстро. С полусотней казаков за спиной, если совсем не повезёт.

Гастон снял шляпу, посмотрел на неё, будто впервые увидел, и надел обратно.

— Что находится рядом с узкоколейкой?

— Не знаю. Потому и едем. Нужно провести разведку и посмотреть всё на местности.

— Сколько людей на воротах?

Я повернулся к французу.

— Гастон, на данный момент мне вообще ничего не известно. Я знаю только то, что рассказал Корф, который там никогда не был, и то, что рассказал Чжао, который туда не суётся принципиально. Поэтому сейчас доедем, посмотрим своими глазами.

Танкист хмыкнул и замолчал.

Мост кончился, пролётка съехала на берег, покатила вдоль пути. Город остался позади, а вокруг началось ровно то, о чём говорил Михаил. Мёртвое место. Ни жилья, ни фонарей, ни собачьего лая. Снег, кусты да штабеля неизвестно чего под рогожей.

— Князь, — произнёс вдруг Гастон. — Один вопрос.

— Задавай.

— А если ты не выйдешь вовсе?

Я, признаться, ждал этого вопроса ещё от Тимофея. Вахмистр не спросил, потому что для него такого варианта просто не существует. Он в него не верит и верить отказывается.

А француз спросил. Спокойно, деловито, будто уточняет расход горючего. Тем и хорош.

— Тогда ты не геройствуешь, — сказал я. — Не лезешь через забор, не стреляешь, ничего не поджигаешь. Разворачиваешься и гонишь на лесопилку. К Корфу.

— И что дальше?

— А дальше будет видно, — усмехнулся я. — Перед отъездом оставлю Корфу указания, как себя вести в самом плохом случае.

Гастон смотрел на меня очень внимательно.

— Нехороший ответ, — сообщил он.

— Знаю. Другого нет.

Француз отвернулся и стал разглядывать снежную бесконечность, по которой мы ехали. Судя по физиономии, ответ его и правда не устроил. Но спорить он не собирался.

Впереди, на расстоянии около полутора вёрст от нас, висела чёрная полоса дыма.

Она стелилась низко, не поднималась, а шла вбок, прижатая ветром с реки. Густая, жирная, совсем не похожая на печной дымок.

Гастон приподнялся на сиденье, потянул носом. Потом сел обратно и коротко произнёс:

— Креозот.

— Он самый, — согласился я. — Видимо, мы уже недалеко.

Дорога пошла вдоль насыпи, потом вильнула вправо, огибая занесённый снегом отвал. Я свистнул Ерёме.

— Тормози. Дальше не поедем.

Возница натянул вожжи, Маруся встала. Впереди из-за поворота уже угадывался тёмный горб забора, а над ним висела та самая чёрная полоса. Креозотовый дым. Значит, топят шпалами, которых во дворе полным-полно и которые больше никому не нужны.

— Мы с Гастоном прогуляемся, — сказал я, выбираясь из пролётки. — Ты жди здесь. Походи, погрейся. Нас не будет где-то около часа.

Ерёма посмотрел вперёд, на дым, потом на меня.

— Так холодно же, ваше сиятельство. Куда вы пешком-то?

— Место присматриваю. Под склад.

— Здесь? — Возница удивился совершенно искренне. — Тут же ни дороги толковой, ни жилья. Гиблое место, гнус летом да ветер зимой. Вона, только забор какой-то видать, да и то, похоже, хозяйственная часть какая осталась.

— Вот потому дёшево и отдают, Ерёма. — Я осёкся, посмотрел на возницу. — Слушай, сдаётся мне, это вообще не твоё дело, не находишь?

Возница покачал головой с видом человека, которому ничего не объяснили, но который давно привык, что его сиятельство мыслит непостижимо, и замолчал.

Гастон тем временем выбрался следом, поправил шарф, сунул руку за пазуху.

— Князь. Серебро.

Я на секунду задумался.

Три килограмма серебряных даянов в пальто у Гастона — не самая удобная вещь во время разведки. Может быть всякое. Вдруг придётся быстро уходить. Но и оставлять мешочек в пролётке на пустой дороге, в полутора верстах от японского забора, тоже как-то не по-хозяйски.

Хотя… Ерёма возит меня давно. Вроде бы человек проверенный. Уж в чём, в чём, а в воровстве я его точно не подозреваю. Если появятся какие-нибудь недоброжелательные люди, тоже, думаю, сообразит, что делать.

— Оставь в пролётке, — велел я в итоге Гастону. — Под сиденье сунь, там рогожа лежит.

Француз пожал плечами, наклонился, пристроил мешочек и захлопнул полость.

Мы двинулись в сторону шпального двора, но не к центральным воротам, а стали обходить его по широкой дуге. Оказалось, это не так-то легко.

Дорога осталась справа. Мы забрали в поле, где сто лет никто не ходил. Снег лежал нетронутый, по колено, местами по бедро. Под снегом угадывались обрезки шпал, ржавое железо. Я дважды провалился в какую-то яму и один раз чуть не распорол себе ногу, зацепившись за что-то невидимое.

Гастон шёл первым, прокладывал дорогу.

Ему приходилось хуже, чем мне. Француз собирался ехать в город по приличным делам, а не лазить по сугробам вдоль японских заборов, соответственно, и оделся по-пижонски. Пальто, шарф, шляпа и лаковые ботинки, которые в этих местах смотрелись примерно как фрак на пилораме.

Думаю, за эти полверсты Гастон трижды проклял тот момент, когда решил принарядиться. Однако не пожаловался ни разу. Молча прорывался сквозь снежные заносы.

Ветер здесь дул нам в спину, и это оказалось единственным подарком за всю прогулку. Зато дым от двора шёл туда же, куда и мы. Догонял, обходил и накрывал с головой.

Через полверсты у меня начали гудеть ноги, а креозотом мы пропахли насквозь. У француза покраснел нос, уши под его щегольской шляпой стали почти малиновыми.

Потом впереди показалась насыпь. Мы взяли ещё левее, вышли к ней и залегли за штабелем.

Отсюда открывалось то, ради чего мы тащились по сугробам.

Первым делом я увидел забор.

Он стоял шагах в трёхстах, глухой, доска к доске, и тянулся саженей на сто, а то и поболее. Здесь же, в заборе, были ещё одни ворота.

Широкие, тесовые, подпёртые снаружи двумя брёвнами наискось. Выглядели они так, будто их открывали ещё до первого пришествия.

Из-под ворот выходили два тонких рельса.

Узкоколейка тянулась от ворот в нашу сторону, петляя между сугробами, и упиралась в деревянный помост.

Кроме того, из-за насыпи было видно основную ветку. Два рельса, укатанный снег между шпал, редкие столбы с провисшими проводами. От ветки в сторону шпального двора отходил короткий отросток пути, саженей в сорок, весь занесённый. Он упирался в тот самый помост, где заканчивалась узкоколейка.

Принцип работы был прост. Вагон подавали по отростку и ставили вплотную к помосту. Со двора по узкоколейке выкатывали вагонетки со шпалами, загоняли их на эстакаду и перекидывали груз в вагон. Ни крана, ни лебёдки, вся механика в разнице высот.

Дело свернули, а помост так и остался. Доски почернели, перила местами обвалились, под настилом намело снега.

Расстояние от ворот до эстакады навскидку было шагов триста.

— Ворота, — тихо сказал Гастон.

— Что ворота? — покосился я на него.

— Смотри на подпорки. — Танкист прищурился. — Они не вкопаны, просто прислонены к створкам и снегом занесены. Так делают, когда закрывают на время, а потом забывают.

Я присмотрелся. Действительно, брёвна стояли криво, одно из них сползло и держалось на честном слове.

Француз повернул голову, скептически оглядел меня, а потом уточнил:

— Князь, сомневаюсь, что ты сможешь их свалить. Створки наружу открываются. Значит, упрёшься в них и будешь толкаться, покуда тебя не догонят.

— Я их открывать не буду. Сверху перемахну.

Гастон снова уставился на ворота, прикидывая, насколько реально моё самоуверенное заявление.

— Возможно, — согласился он наконец. — Забор голый, за него не зацепишься. А ворота другое дело. Там поперечины, подкосы. Как лестница.

— Вот именно.

На самом деле такой уж уверенности у меня не было. Забор ни хрена не маленький. Как и говорил Чжао, в полтора человеческих роста. Спасает одно — большое количество снега с внешней стороны. Главное залезть и перевалиться через ворота. Не самый приятный аттракцион, но, как говорил герой одного старого фильма, жить захочешь — не так раскорячишься.

В любом случае благодаря снегу руки и ноги останутся целыми, даже если прыгать с такой высоты. Да и нет других вариантов.

Я посмотрел левее. Там находилось то, что оптимально подходило для наших целей.

В шагах сорока от эстакады торчала будка. Маленькая, с одним окошком. Крыша просела, дверь висит на петле, стекла в окне давно нет. Судя по всему, здесь когда-то сидел стрелочник.

Рядом с будкой громоздились штабеля. Несколько штук, наваленных под погрузку да так и брошенных. Шпалы почернели, смёрзлись в единый монолит и наполовину ушли в сугробы. Между двумя ближними оставался проход, а за ними — ровная площадка.

— Пролётку туда, — сказал Гастон, проследив за моим взглядом. — Заведём между штабелями. Даже если кому придёт в голову прогуляться вдоль забора, лошадь не увидит.

— Кстати, насчёт прогуляться… — Я вспомнил разговор с Корфом. — Барон говорил, японцы могут обходить территорию по периметру. Не факт, но вероятность велика.

Танкист покрутил головой, разглядывая забор, ворота, территорию возле будки и штабелей.

— Ничего страшного, — вынес лягушатник вердикт. — Если обход идёт вдоль забора, а не в поле гуляют, не увидят.

— Сам где сядешь?

— В будке. — Гастон кивнул на покосившуюся хибару. — Окно смотрит прямо на узкоколейку. Увижу тебя сразу же.

Мы ещё минут пятнадцать изучали все детали местности, обсуждали различные варианты, но в итоге остановились всё же на первом. Сползли с насыпи и резво рванули обратно к пролётке.

Ерёма ждал нас там же, где его и оставили. Прыгал вокруг Маруси, синий и конкретно замёрзший. Мы отсутствовали в общей сложности больше часа.

— Нашли чего искали, ваше сиятельство?

— Нашли, Ерёма. Отменное место. Дешёвое.

Возница посмотрел на меня так, будто хотел сказать всё, что думает о людях, покупающих склады посреди снежной пустыни. Но, разумеется, промолчал. Так-то перед ним князь.

Обратно ехали быстро.

Гастон всю дорогу молчал, глядел в сторону и что-то прикидывал про себя. Я его не трогал. Француз явно анализировал всю ситуацию в целом и свою задачу на завтра в частности.

На лесопилку вкатились в четвёртом часу, когда уже сгустились сумерки. Никак не могу привыкнуть, что в Маньчжурии так рано и так быстро темнеет.

Во дворе меня ждал Селиванов. И сани. И лошадь, которую по-хорошему пора похоронить из соображений гуманности.

Сани были хороши. В том смысле, в каком я просил.

Розвальни. Серые, разбитые, с облезлым передком и подпалиной на боку. Один полоз явно чинили, причём давно и коряво. Ни резьбы, ни краски, ничего, за что зацепится глаз.

Кобыла от саней не отставала. Немолодая, лохматая, с провисшей спиной и совершенно равнодушной мордой, она стояла, опустив голову. Что-то жевала. Судя по весьма почтенному возрасту — свои собственные выпавшие зубы.

— Вот, — трагически сообщил Селиванов и сделал широкий жест рукой, указывая на свою покупку. — Приобрёл. Всё как вы велели.

— Молодец, — похвалил я Петра.

— Ваше сиятельство, честное слово, торговался как мог, — с болью в голосе произнёс управляющий. — Прохоров, паразит, сначала двенадцать даянов просил, представляете? Двенадцать! Я его до восьми довёл. За вот это. — Он ткнул пальцем в лошадь. — За восемь даянов, ваше сиятельство. Мне до конца жизни стыдно будет.

— Как зовут?

— Кого? — удивился Пётр и даже оглянулся назад, пытаясь понять, о ком идёт речь.

— Кобылу.

— Так… — Селиванов растерялся. — Не спросил я. Не подумал даже.

Лошадь повернула голову, посмотрела на меня и вздохнула так тяжело, будто хотела сказать — какое имя, окстись, князь. Похороните по-православному уже и отстаньте.

— Ладно. Ерёма! — позвал я возницу. — Иди сюда. Будешь нынче самого князя учить санями управлять.

Дальше начался форменный цирк с конями. Вернее, с одной кобылой. Причём вполне буквально.

Еремей усадил меня на облучок, сунул в руки вожжи и минут пять объяснял вещи, которые для него совершенно очевидны, а для меня звучали как китайская грамота. Как держать. Как тянуть. Как не тянуть. Куда смотреть.

Головой я уловил смысл с третьего раза, а вот руки категорически отказывались познавать науку.

Первый круг по двору вышел приличным. Кобыла шла сама, а я сидел и делал умное лицо. На втором круге стало ясно, что развернуться у нас особо не получится. Двор забит по самое не могу. Штабеля с досками, поленницы, короба с навозом за баней, вагон в тупике.

Плюс излишнее количество любопытных.

Народ, услышав, что Еремей учит князя с санями управляться, начал активно подтягиваться на улицу. Кто из барака, кто от котельной, все с крайне серьёзными лицами и с делом, которое непременно требовало пройти именно здесь и именно сейчас. Ну да. Такое представление пропустить нельзя.

— Ерёма, — велел я. — За ворота поедем.

Возница обрадовался. Ему, похоже, тоже не улыбалось объяснять князю азы при двух десятках зрителей.

Караульные открыли створки, и мы выкатились на дорогу.

Вот тут стало легче. Ни штабелей, ни зевак, ровное укатанное полотно и снежное поле по обе стороны. Хочешь — поворачивай, хочешь — заваливайся в сугроб, никто не увидит.

Собственно говоря, в сугроб я и завалился. Достаточно скоро.

Точнее, кобыла повернула, а сани не повернули. Вернее, повернули, но с опозданием и целиком, вместе с задом, который вынесло куда-то в целину. Приложило несильно, зато с чувством.

— Ваше сиятельство! — заголосил Ерёма. — Вы вожжи-то не дёргайте! Вы тяните, а не дёргайте! Они ж не верёвка!

— Понял.

Я перестал дёргать, начал тянуть. Кобыла обиделась и встала.

— Так а чего вы её давите? Отпустите! — командовал возница.

— Ты же сказал тянуть.

— Тянуть, а не давить! Это ж разные вещи!

Для Ерёмы, может, и разные, а по мне, что тянуть, что давить конкретно в данном случае выглядит одинаково.

Ещё через полчаса дело пошло. Я перестал воевать с вожжами, перестал думать про кобылу, и сани просто поехали. Лошадь почувствовала мою уверенность и тоже перестала выпендриваться.

— Годится, — вынес вердикт Ерёма, когда мы возвращались к воротам. — На дороге ровно пойдёте, а больше вам и не надо. Токма на поворотах помните — сани за лошадью не поспевают.

— Запомню.

Во дворе нас ждал Тимофей. Сидел на брёвнах в тулупе, а рядом торчал Гастон, который, судя по всему, только что закончил ему пересказывать события нашей разведки.

Я слез с облучка, размял пальцы. Ладони после вожжей горели, и это было даже неплохо. Завтра буду выглядеть куда убедительнее.

Дел оставалось выше крыши.

Во-первых — серебро.

Везти его надо так, чтобы ни один японец на воротах не нашёл, даже если полезет руками. Просто кинуть мешочек под сено — глупость. Скажу Осееву — выпилит в передке гнездо, аккурат под размер. Заложит, забьёт клином, сверху пришлёпнет грязью и снегом. Сани и без того битые, латаные, никто не обратит внимания.

Иены спрячу в подкладку тулупа. Завтра они мне нужны не меньше серебра.

Во-вторых, гаолян. Повезу его. Зерно у нас своё имеется, покупать даже не пришлось. Бессонов гонит из него брагу, на складе запас, которого хватило бы ещё на две колонны. Отсыплем мешков десять — вот и груз.

В-третьих, одежда. Тулуп, шапка, валенки, рукавицы. Всё чужое, ношеное, убогое. Это надо решать с Шаховской. Надеюсь, у неё не только приличные вещи имеются.

И последнее — Корф.

Барону надо рассказать всё и оставить указания на тот случай, если не вернусь.

И только одно я решил окончательно, сразу и без сомнений. Про приглашение губернатора Манью не скажу.

Приём в субботу, а до субботы ещё дожить надо.